Бывшие. Кольцо из пепла

Глава 23

Утро началось не со звонка будильника, а с тишины, настороженной и хрустальной. Амина открыла глаза и несколько минут просто лежала, прислушиваясь к дому. Ни шагов Зарифы, ни гула воды из ванной Джамала. Только далекий щебет птиц за окном.

Она спустилась в кухню. На столе стояла кофеварка, рядом — чистая чашка. И небольшая записка на фирменном бланке, приколотая магнитом к холодильнику. Крупный, размашистый почерк: «Встреча с юристом в 10. В офисе. Машина ждет у ворот в 9:30. Не опаздывай. Д.»

Ни «доброе утро». Ни имени. Но эта записка, это приготовленное кофе — были красноречивее любых слов. Он думал о ней. Позаботился.

Мадина прибежала на кухню, увидела пустую столовую и помрачнела.

— Папа опять уехал?

— У него дела. Но он оставил нам задание. Сегодня мы с тобой тоже работаем.

— Какое?

— Мы будем думать, как сделать наш город лучше. А потом я поеду рассказывать об этом людям.

В девять тридцать у подъезда действительно ждала машина, но не черный внедорожник, а более скромный, темно-синий седан. Шофер открыл дверь. Ислам, сидевший на пассажирском сиденье, кивнул ей.

— Ханум. Хорошего дня.

Офис Джамала оказался не в стеклянной высотке в центре, а в солидном, неброском здании в деловом квартале. Его кабинет был таким же, как и дома — функциональным, лишенным украшений, но с дорогой, тяжелой мебелью. Юрист, пожилой мужчина с умными глазами, уже ждал. Он был вежлив, но сдержан, явно предупрежденный, что имеет дело не с простой супругой, а с чем-то большим.

Они работали три часа. Юрист объяснял юридические тонкости, Амина вносила правки в тексты заявлений, предлагала формулировки, которые звучали бы не как отписка, а как обращение. Она настаивала на словах «открытость», «диалог», «будущее наших детей». Юрист спорил, ссылаясь на риски. В какой-то момент дверь открылась, и вошел Джамал.

Он не сел. Просто прислонился к косяку, скрестив руки, и слушал. Его присутствие висело в воздухе, тяжелое и значимое. Когда юрист начал в очередной раз говорить о недопустимости таких расплывчатых обещаний, Джамал прервал его.

— Делайте, как говорит Амина-ханум. Ее слово в этом вопросе — последнее.

Юрист замолчал, кивнул. Джамал посмотрел на Амину, их взгляды встретились на долю секунды. В его — не было одобрения. Было признание полномочий. Он развернулся и ушел.

К полудню основные документы были готовы. Амина вышла из кабинета с папкой в руках и тяжелой головой. В приемной ей сказали, что машина отвезет ее домой. Но когда она вышла на улицу, у подъезда стоял тот самый черный внедорожник. И у руля — Джамал.

— Садись, — сказал он через открытое окно.

— Я думала, ты на совещаниях.

— Перенес. Есть кое-что важнее.

Он повел машину не домой. Они снова ехали к окраине, но на этот раз не на пустырь, а к старой, еще довоенной постройке — двухэтажному зданию из потемневшего кирпича. Школа. Та самая, в которой когда-то учился ее отец. И, как она позже узнала, Джамал с братом.

Он остановил машину напротив.

— Зачем мы здесь?

— Чтобы помнить. С чего все началось. И куда может завести. — Он вышел из машины. Амина последовала за ним. — Здесь мой брат мечтал стать учителем. Как твой отец. А стал бизнесменом. Как я. И умер из-за этого.

Он смотрел на облупившиеся стены, на выбитые кое-где стекла.

— Твой отец здесь учил детей честности. А его честностью воспользовались, чтобы его сломать. В этом мире, Амина, добрые намерения — роскошь. Или оружие. Смотря в чьих руках.

— Ты говорил про спортивную площадку на той земле. Может… может начать отсюда? — рискнула она. — Не строить новое. Помочь отремонтировать старое. Ту самую школу. В память о них обоих.

Он медленно повернулся к ней, его лицо было нечитаемым.

— Сентиментальность.

— Нет. Стратегия. Это будет сильнее любых пресс-релизов. Не просто обещание «сделать». Конкретный шаг. Здесь и сейчас. У людей есть дети. Они ходят в эту школу. Они увидят не бизнесмена, который отгрызает кусок земли, а человека, который помнит о своих корнях и помогает городу. Это обезоружит многих.

Он молчал, глядя на школу, потом на нее. В его глазах шла сложная, внутренняя работа.

— Ты хочешь, чтобы я инвестировал в ремонт школы, в то время как мои собственные проекты под угрозой?

— Я хочу, чтобы ты показал, что твои проекты — не про наживу. Что они — часть города. Что ты — часть города. Не хозяин. Сосед. Которому не все равно.

Он резко развернулся и пошел к машине.

— Садись. Обдумаю.

На обратном пути он был молчалив. Но не закрыт. Он смотрел на дорогу, и Амина видела, как его пальцы отбивают какой-то ритм по рулю. Он обдумывал.

Когда они въехали во двор дома, он заглушил двигатель, но не вышел.

— Ты сегодня хорошо справилась с юристом. Он не самый покладистый.

— Он защищает твои интересы.

— Теперь он защищает наши интересы. — Он повернулся к ней. — Школа. Ладно. Я дам команду оценить объем работ. Но это будет твой проект. От начала до конца. Ты будешь общаться с директором, с подрядчиками, контролировать. Я дам тебе человека в помощь, но решение за тобой. Испытание. Выдержишь — получишь больше.

Он не предлагал. Он бросал вызов. И она принимала его.

— Хорошо.

— И еще одно. Сегодня вечером. После ужина. Приходи в кабинет. Без Мадины. Нам нужно поговорить. О том, что было вчера. О том, что… начинается.

Он вышел из машины, не дав ей ответить. Амина осталась сидеть, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Разговор. Тот самый, которого она и боялась, и ждала.

Вечер был долгим. Мадина, уставшая от дня, уснула быстро. Амина переоделась в простые штаны и свитер — доспехи простоты. Она постучала в дверь кабинета.

— Войди.

Он стоял у камина, с бокалом воды в руке. Не коньяка. Воды. Он был без пиджака, рубашка расстегнута на две пуговицы.

— Закрой дверь.

Она закрыла. Тишина в кабинете была густой, налитой невысказанными словами.

— Сегодня ты перешла черту, — начал он без предисловий. — Ты перестала быть пассивной стороной. Ты стала активным игроком. И это меняет все.

— Ты сам этого хотел. Союзника.

— Я хотел помощника. А получил… партнера. Который может оспаривать мои решения. Который видит дальше сиюминутной выгоды. Который напоминает мне о вещах, которые я пытался забыть. О школе. О брате. О том, каким я мог бы быть.

Он поставил бокал.

— Это неудобно, Амина. Опасно. Для моей власти. Для моего контроля. Над бизнесом. Над жизнью. Над тобой.

— Я не хочу, чтобы ты мной контролировал.

— Я знаю. И это самая большая проблема. Потому что я не знаю, как иначе. Все, что у меня есть, построено на контроле. Без него все рассыплется.

Он подошел ближе, остановившись в шаге от нее.

— Вчера я чуть не переступил еще одну черту. Ту, за которой нет возврата. И я не уверен, что хочу останавливаться. Но я должен быть уверен. Потому что если я позволю себе это… если я позволю себе тебя… то назад пути уже не будет. Ни для меня. Ни для тебя.

Амина смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

— А что, если назад уже и нет пути? Что, если мы уже прошли ту черту, когда ты привез меня на пустырь и показал свою боль? Когда я стояла с тобой против Павла? Когда мы вместе готовили день рождения Мадине? Ты думаешь, после этого можно просто отступить и играть в тюремщика и пленника?

— Нет, — честно ответил он. — Нельзя. Но я не знаю, что делать дальше. Я не умею… любить. Не так. Не без условий, не без расчета. То, что я к тебе чувствую… это сплошной хаос. Желание защитить, страх потерять, злость на твою независимость, гордость за нее… и это… это что-то еще, от чего у меня темнеет в глазах, когда ты рядом.

Он сказал это с такой сырой, обнаженной правдой, что у Амины перехватило дыхание.

— Может, не нужно это называть. Может, нужно просто чувствовать. День за днем. Как мы делаем уже несколько недель.

— А если я причиню тебе боль? Снова. Своими методами, своей жестокостью, своей одержимостью контролем?

— Тогда я скажу тебе. Как союзник. И мы найдем другой путь. — Она сделала последний, решающий шаг. Теперь между ними не было расстояния. — Джамал. Я тоже боюсь. Боюсь твоей силы, твоей ярости, твоего прошлого. Но я больше не боюсь тебя. И это самое страшное и самое прекрасное, что со мной случилось за эти семь лет.

Он замер, его глаза метались по ее лицу, читая каждую черточку, ища ложь, слабину, страх. Не находил.

— Ты уверена?

— Нет. Но я готова попробовать.

Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и коснулся ее волос. Потом провел ладонью по щеке, вдоль линии шеи, остановил руку у ключицы, чувствуя бешеный пульс под кожей.

— Тогда… тогда нам нужны новые правила. Не тюремные. Договорные. Между равными.

— Какие?

— Первое. Никогда не лгать друг другу. Даже если правда будет ранить.

— Согласна.

— Второе. Мадина — вне игры. Всегда.

— Безусловно.

— Третье. — Он наклонился ближе, его дыхание смешалось с ее. — Если мы сделаем этот шаг… обратного пути не будет. Ты станешь моей. По-настоящему. А я… я стану твоим. Со всем своим багажом, своими демонами, своей войной. Ты готова принять это?

— Ты готов принять меня? Со всей моей болью, моим упрямством, моей памятью?

— Я уже принял. Просто боялся в этом признаться.

И тогда он наконец закрыл последний сантиметр между ними. Его губы коснулись ее. Сначала осторожно, почти неуверенно, как будто проверяя, не исчезнет ли она. Потом увереннее, глубже. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй капитуляции. Капитуляции перед тем, что оказалось сильнее расчетов, сильнее страха, сильнее ненависти. Поцелуй двух одиноких, искалеченных душ, нашедших друг в друге не спасение, а шанс. Шанс начать все заново. На пепелище. Но заново.

Когда они разомкнулись, дыхание у обоих было сбитым. Он прижал лоб к ее лбу.

— Новые правила начинаются сейчас, — прошептал он.

— Да, — ответила она, и в ее голосе впервые зазвучала не надежда, а уверенность. — Сейчас.