Бывшие. Второй раз не сбежишь!

21 глава. Курорт

Я повернула ключ в замке так тихо, как только могла. Почти не дышала, лишь бы не разбудить родителей. Хотя кого я обманываю? Они наверняка уже поняли, что меня не было дома. На часах почти два ночи. Я не готова к их взглядам, к этим бесконечным, душным нотациям. Сейчас мне нужно только одно, тишина. Пространство. Время, чтобы прийти в себя. После ссоры с Германом внутри всё будто вывернулось наизнанку. Я не хотела конфликта. Думала, мы взрослые люди, и сможем расстаться спокойно. Без крика. Без драмы. Но когда он попытался меня остановить, схватил за руку и начал говорить всё это… Я сорвалась. Слова летели, как осколки стекла, острые, обидные, злые. Чем больше мы пытались объясниться, тем сильнее ранили друг друга. В какой-то момент я просто вырвалась и ушла. Без оглядки. Без плана. Судя по тишине, Игоря у нас дома не было. И слава богу. Свет нигде не горел. Я уже почти проскользнула мимо гостиной, надеясь добраться до своей комнаты незамеченной, как вдруг, вспышка света. Резкая, как прожектор на сцене. И передо мной, будто два строгих судьи, стоят родители. Лица напряжённые, злые. Молчание, тяжёлое, давящее. От него хочется исчезнуть. Раствориться в воздухе. Стать невидимой.

— Явилась?

Интересуется отец. Он сдержанный, почти холодный. На его лице не было злости, только усталость. А вот мама…

— Самая настоящая дрянь! Ты где была?! Позорище! Кого мы воспитали с отцом?!

Её голос, как удар хлыста. Хлёсткий, режущий, унизительный. Она приближается, в этом движении, угроза, привычная, как тень. Замах. Пощёчина. Звонкая, хлесткая, с такой силой, будто родная мать хотела стереть меня с лица земли. Щека вспыхивает, не просто боль, а жар, как будто кожу прожгли раскалённым металлом.

— Вероника! Прекрати!

Вмешивается папа.

— Посмотри на неё! Посмотри в каком она виде! Да её убить мало! Как можно было сбежать с ужина непонятно куда?!

Да, выглядела я ужасно. Лицо распухло от слёз, которые лились без остановки всю дорогу. Волосы растрёпаны, сбились в беспорядочные пряди, я же неслась по улицам, не разбирая дороги, будто пыталась убежать от самой себя, от боли, от всего. Я застыла на пороге, молча, как тень. Смотрела на них, не в силах вымолвить ни слова. Мать ещё на шаг приближается ко мне, её глаза полны ярости, рука снова взлетела в воздух, уже знакомый жест. Опять ударит? Но прежде чем удар достиг моей щеки, отец резко шагнул вперёд и перехватил её запястье.

— Я сказал тебе, прекрати!

Папа резко отталкивает мать и подходит ко мне. Обнимает. Сильно, по-настоящему. Я не помню, когда он последний раз делал это. И от этого, я просто не выдерживаю. Разрываюсь в рыданиях.

— Па, мне так плохо...

— Расскажешь?

— Угу.

Всхлипываю, вытираю слёзы ладонью. А мама смотрит на нас с отвращением.

— Сергей?! Ты в своём уме?! Твоя дочь снова выставила нас перед Игорем идиотами, а ты решил её пожалеть?! Господи... Какие же вы оба ничтожества! Противно смотреть. Папочка решил вступиться за шалаву доченьку?

Она сверлит меня безумным взглядом, полным яда, и вдруг начинает смеяться, резко, громко, с каким-то мерзким надломом. Смех звучит так, будто её сорвало с реальности. Мне становится по-настоящему страшно. Я вздрагиваю и инстинктивно отступаю на два шага назад.

— Завтра же пригласишь Игоря на ужин, сама! Поняла?! Будешь перед ним извиняться, как хочешь! Умоляй, ползай на коленях, в конце концов, ноги раздвинешь, не впервой же, да?!

— И ты ещё называешь себя моей матерью?

Слова вырываются почти шёпотом. Я не поднимаю на неё глаз, просто не могу. Смотреть на неё отвратительно. В этом человеке нет ни капли тепла. Ни сочувствия. Только холод и злость.

— Твой такой любимый Игорёк, сегодня взял и изнасиловал твою дочь! Я пойду! Обязательно пойду, но в полицию! Хочешь?!

Она смотрит на меня сверху вниз, как будто всё мной сказанное, в пределах нормы. Как будто так и должно быть. А я сегодня едва не сломалась, кричала, задыхалась от боли, будто меня вывернули наизнанку. Но ей плевать. Всё, что её волнует, эти жалкие извинения перед Игорем, этим монстром, которому я вообще ничего не должна.

— Что?! Это правда?!

Отец смотрит на меня, глаза расширены от шока.

— Ну конечно...

Мама тут же подхватывает.

— Ты же знаешь свою дочь. Она готова выдумать всё что угодно, лишь бы её пожалели. Игорь бы никогда так с ней не поступил, ты его знаешь уже сколько лет! Хватит, оставь её. Завтра разберёмся.

Она берёт отца под локоть, уже тянет его прочь. Конечно. Когда она хоть раз пыталась понять меня? Никогда. В ней нет ни капли сочувствия. Она даже не слышит, что я говорю. Не слышит меня вообще.

— Я не договорил с дочерью.

Смотрит на меня.

— Поговорим?

Я даже кивнуть не успела, снова влезла мама.

— О чём ты с ней хочешь поговорить?! Ты собираешься слушать весь этот бред и клевету на Игоря? Открой глаза наконец!

— Вероника, закрой рот и иди к себе!

Резко бросает отец. Мама лишь усмехается. Что смешного в этом всём? Я никогда не пойму, как можно быть такой безразличной. Особенно к собственной дочери. Она покачав головой разворачивается, поднимается на второй этаж по ступеням, медленно, с достоинством, словно возвышается на собственный пьедестал высокомерия. Я слышу, как скрипит лестница, как щёлкает замок её с папой спальни. И остаётся только тишина. Холодная, как она сама.

— Пойдём. Расскажешь всё спокойно.

Говорит отец, уже тише.

— А зачем? Тебе правда интересно меня слушать? Она же права… Что бы я ни сказала, вы всё равно выберете любую сторону, кроме моей.

— А я попробую услышать тебя.

Я не помню, когда мы в последний раз просто сидели рядом и говорили. Без упрёков, без напряжения, без попыток доказать, кто прав. Я выговорилась, рассказала всё что копилось внутри, всё, что болело, всё, о чём я боялась признаться даже самой себе. Я рассказала о Германе. О том, как мне страшно и одиноко. Папа молчал, но не отстранённо, он сидел на диване, чуть наклонившись ко мне, и в какой-то момент просто обнял. Не резко, не формально, аккуратно, как будто боялся спугнуть. Его рука легла мне на ладонь, вторая, обвила спину, я почувствовала, как он прижимает меня к себе. Я позволила себе заплакать. Не сдерживаться. Не играть сильную. И в этом объятии, тёплом, тихом, настоящем, я вдруг снова стала той самой маленькой девочкой, которую просто услышали. Без условий. Без требований. Это было важно. Это было нужно. Это было по-настоящему.

— То, что ты к Герману что-то чувствуешь, я понял. А он? Что он чувствует к тебе?

— Говорит, что любит.

Я вспоминаю его слова, и на лице невольно появляется мягкая, почти детская улыбка. Он ведь сегодня буквально срывал голос, кричал о своей любви, как будто хотел, чтобы весь мир услышал. А я… Я разрушила этот момент. Безжалостно. Как будто он ничего не значил.

— Значит, Игоря, в отставку?

— Ты позволишь мне это сделать?

Отец шумно выдыхает.

— Могу дать совет. Решать, конечно, тебе. Но я за Игоря. Чтобы между вами ни произошло, вы оба взрослые люди, оба виноваты. Он любит тебя. И, в конце концов… Он выгоден. И тебе, и нам.

— Выгоден…

Повторяю, будто пробую это слово на вкус.

— Выгоден. Как будто я, разменная монета.

Пока я изливала душу отцу, в комнату вошла Аннушка, с большим подносом, на котором дымился ароматный чай. Мне стало невыносимо стыдно. Сколько всего я наговорила ей, этой женщине, такой родной, такой близкой сердцу. Глупая! Я ведь её обидела… Но в её взгляде не было ни капли презрения, ни тени злости.

— Аннушка, прости меня, пожалуйста…

Я вырвалась из отцовских объятий, вскочила с дивана и бросилась к ней, обняв крепко, прижав к себе, как будто хотела загладить всё одним этим порывом.

— Не вздумай плакать, я уже всё забыла.

Сказала она мягко. Я отстранилась, заглянула в её добрые глаза, и правда, не злится. Она погладила меня по голове, помогла снова устроиться на диване, заботливо укрыла пледом и села рядом. Я чувствовала её тепло, положила голову ей на плечо, как в детстве.

— Ну, а ты что скажешь? Ты ведь всё знаешь, от тебя в этом доме ничего не скроешь.

Обратился к ней отец, скрестив руки на груди. Аннушка печально улыбнулась, сжала мою руку и заговорила.

— Моя девочка… Ты должна сама понять, чего хочешь. Если Герман живёт в твоём сердце, тут и говорить не о чем.

— Но не забывай и о своём женихе. С ним тоже придётся объясниться. Чего ты сама хочешь?

Они ждали ответа. А я ведь знала. Давно знала. Но это проклятое «но»… Почему оно так мешает?

— Я хочу быть счастливой. И любимой. А не просто существовать рядом с Игорем, как приложение к его жизни.

— Ты не приложение, дочка. Игорь любит тебя. Не всё бывает гладко. Вы оба молоды, оба с характером. Надо учиться говорить, искать компромиссы… Скажу честно, я за Игоря. Но, глядя на тебя сейчас… Я уже не знаю, что думать.

Я смотрела на него с благодарностью, почти с трепетом. Неужели это происходит наяву? Он сидит рядом, слушает меня, не кричит, не обвиняет. Я ведь была уверена, что именно он сорвётся, что закроет меня дома, как в клетке. А вместо этого, тишина, понимание.

— Я не могу без Германа. Мне кажется, это и есть настоящая любовь…

— Но ты же говорила, что вы не можете быть вместе. Почему?

— Обстоятельства.

Выдохнула я, тяжело, почти сдавленно, и плотнее завернулась в плед, будто он мог защитить меня от реальности.

— Какие такие обстоятельства?

Отец нахмурился.

— Ульяна, если начала, говори до конца.

Им не нужно знать о этих обстоятельствах. Не сейчас. Я не готова говорить о том, что Герман скоро станет отцом. Не моего ребёнка. Только представив, что это могла быть я, что я могла носить под сердцем нашего малыша, сердце сжалось. Всё могло быть иначе. Я могла быть счастлива. Могла бы летать от радости. Но судьба, как всегда, решила по-своему.

— Я сама разберусь. Не давите на меня… Хотя бы сейчас.

Отец помолчал, а потом вдруг добавил.

— Знаешь, у меня есть одно небольшое предложение. Думаю, сейчас оно будет как нельзя кстати…

ОТ ЛИЦА ГЕРМАНА.

Она ушла. Просто развернулась и ушла. Холодно, отстранённо, без капли сожаления. Словно между нами никогда ничего не было. Бросила лишь напоследок, «На этом всё». И всё, мать его, действительно закончилось. Я стою, как прибитый, смотрю в небо, не вижу ни света, ни смысла. Внутри, не сердце, а пыль. Не осколки, не трещины, просто мелкая, едкая пыль, что режет изнутри, будто наждаком по живому. И самое хреновое, я даже не могу закричать. Просто стою. И медленно дохну. Как идиот, впустил её. Открылся до дна, пустил глубже, чем кого-либо до неё. А она? Растоптала всё, что между нами было. Всё, что я чувствовал. Прошла по моим эмоциям, как по грязи, даже не оглянувшись. Оставила меня с пустотой. С болью, которая не орёт, она грызёт. Молча, методично, как ржавчина, разъедает изнутри.

— Безжалостная сука ты, Соболевская!

Бешенство рвёт меня изнутри. Здравый смысл? Пошёл к чёрту. Она любит его?! Любит?! Да как, мать его, такое вообще возможно?! Я не могу себя контролировать, сдерживаюсь, но это уже на грани. Она же мне говорила… Шептала, что задыхается без меня, что жить не может. И что теперь, всё это было ложью? Гнилая, мерзкая ложь? Сука… Я чувствовал её. Каждую дрожь, каждое дыхание, когда она была рядом. Видел, как её тело горело под моими руками, как она терялась в моих объятиях. Это нельзя было подделать. Или можно? Может, она просто мастерски играла, скрывалась под маской, крутила мной, как хотела? Голова трещит. Всё летит к чертям. Я ведь знал, знал, что между ними что-то было, догадаться несложно. Но услышать это из её уст… Услышать, как она признаёт, что была с ним… Это как удар в грудь. Как будто кто-то вырвал из меня всё, что было живым, и растоптал.

— Мудак! Сам же прогнал тебя, выставил за дверь, сам! А теперь накрывает с головой! Грёбаные чувства!

Я схватил ключи от машины, не думая, просто инстинкт. Нужно было уехать. Подальше от всего. От неё. От себя. Дом казался единственным местом, где можно было развалиться без свидетелей. Я собирался напиться до потери памяти, до отключки, до той черты, где боль перестаёт быть реальной. Хотел стереть её из головы, вычеркнуть, как страшный сон. Нет тебя, Соболевская. Всё. Точка. Это твой выбор, ну так живи с ним. Любишь? Люби, блядь! Мне больше нечего тебе сказать. Когда добрался до дома, думал, что встречу только тишину. Но вместо этого, она. Моя невеста. Стоит в прихожей, как будто всё нормально. Хотя должна была вернуться только через неделю. Что за сюрприз? Почему приперлась раньше времени? Я застыл на пороге, сжимая ключи в кулаке. Внутри всё кипело. Не от её присутствия, от того, что всё смешалось. Предательство, злость, усталость. И теперь ещё это. Как будто кто-то решил добить меня окончательно.

— Привет.

Сказала она тихо, почти неуверенно.

— Почему ты здесь? Я же ясно сказал, никакого переезда. Даже речи быть не может.

Пока я снимал кроссовки, она стояла в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, будто не знала, куда себя деть. Я молча прошёл на кухню, не глядя на неё. Соня послушно пошла следом, как будто всё это было привычным ритуалом.

— Мне не нужно повторять это каждый раз, Герман…

Её голос дрогнул, когда она присела на барный стул. Я достал бутылку виски, плеснул в стакан немного янтарной горечи, облокотился на столешницу и посмотрел на неё. Внимательно. Жёстко.

— Ну, говори. Раз ты здесь в такое время, значит, не просто так.

Она опустила глаза, будто собиралась с духом.

— Скажи мне честно… Ты ведь больше ничего ко мне не чувствуешь, да?

Я резко поставил стакан на стол, глухо, с грохотом. Напряжённо потёр переносицу двумя пальцами, пытаясь собрать мысли.

— Сонь… Прости. Уже нет. Я не знаю, когда всё сломалось. Знаю, поступаю как скотина, но…

— Не надо.

Перебила она.

— Знаешь, самое большое счастье, это не просто знать, что тебя любят. А чувствовать это. А от тебя я больше ничего не чувствую…

Я не идиот. Я вижу всё в её глазах. Ей больно. Эти слова даются ей с трудом. Она понимает, она видит, что я к ней охладел. Если раньше она молча терпела, проглатывала, надеялась, то теперь всё по-другому. Я же, как последний урод, на её глазах признавался в чувствах к другой. И всё равно, несмотря на это, я решаюсь задать вопрос. Потому что в последнее время я вообще не понимаю, что творится, ни в её голове, ни в голове той другой.

— К чему ты всё это ведёшь?

— К тому, что я не собираюсь удерживать тебя силой. Я не хочу быть рядом с человеком, который меня не любит. Конечно, ты будешь видеть ребёнка, это даже не обсуждается. Но я тоже хочу чувствовать, что меня любят. А заставлять кого-то, это не про меня.

Я слушал её, ловил каждое слово, дрожащий голос, срывающийся на слёзы. Но внутри, пусто. Ни боли, ни жалости, ни желания подойти и обнять. Она сидит напротив, почти плачет, а мне… Плевать. Я не могу сдвинуться с места. Всё внутри занято другим. Ею. Той, что раздавила меня одним признанием. Сказала, что была в объятиях другого. Что всё кончено. Сука! Хочется выть, хочется сжечь весь мир, чтобы хоть как-то заглушить эту боль.

— Знаешь, Гер… Я ей завидую. Ты даже меня за три года не полюбил так, как её, за пару месяцев.

Я опустил глаза. Стыдно. Грязно. Больно. Но не из-за Сони.

— Прости меня… Я никогда не брошу своего ребёнка. Но между нами, всё. Я виноват перед тобой, очень виноват. Но Уля…

Имя её, как нож. Воспоминания последнего разговора с Улей давят на грудь, как бетонная плита. Мысли душат. Чувства к ней, убивают.

— Если ты её действительно любишь… Не отпускай. Я вижу, ты не сможешь без неё. С ней ты другой. Нежный. Преданный. Настоящий. А мне такой Герман не достался.

Она смотрела на меня сквозь слёзы. В её взгляде, боль, разочарование, усталость. А я… Ничего. Почему, чёрт возьми, я ничего не чувствую?! Когда плакала Соболевская, я сходил с ума. А сейчас… Соня встала, обхватила плечи руками, подошла к окну. Я смотрел на её силуэт, на дрожащие плечи, и всё равно, ничего не чувствовал.

— Сонь… Я благодарен тебе. Ты, мать моего ребёнка. Ты хороший человек. И я верю, ты встретишь того, кто полюбит тебя по-настоящему. Всем сердцем.

— Я надеюсь, Громов…

Я пересилил себя, подошёл, обнял её. Крепко. Поглаживал по спине, подбородком уткнулся в макушку. Чувствовал её запах. Но не тот. Не тот, что въелся в мою кожу. Не тот, которым я не могу надышаться. Всё, блядь, без неё, не то.

— Вызвать тебе такси?

— Я хочу остаться у тебя сегодня… Позволишь? Просто побудь рядом.

— Хорошо.

ОТ ЛИЦА УЛЬЯНЫ.

Прошла неделя. После того разговора с отцом я уехала из Москвы, нужно было выдохнуть, отключиться, хоть на время перестать быть собой. Папа, как ни странно, не стал задавать лишних вопросов. Сказал, «Выбирай любое место, куда душа пожелает». И я, не особо ломая голову, ткнула пальцем в карту, Куршевель. Если уж устраивать эмоциональную перезагрузку, то с размахом. Куршевель оказался не просто курортом, а настоящей зимней сказкой, где роскошь и природа сплетаются в идеальный баланс. Узкие улочки, вымощенные камнем, вели к уютным шале с дымящимися трубами, а витрины бутиков сверкали, как новогодние игрушки. В воздухе витал аромат хвои, глинтвейна и дорогих духов. Снежные склоны, словно покрытые сахарной пудрой, тянулись к горизонту, а солнце, отражаясь в ледяных кристаллах, превращало всё вокруг в сверкающее полотно. Здесь каждый уголок будто создан для того, чтобы забыться, в горячем джакузи под открытым небом, в шумном баре с живой музыкой, или просто в тишине, где слышно, как снег хрустит под ногами. Я пыталась поверить, что этот чистый, морозный воздух способен проветрить мне мозги. Что здесь, среди этой красоты, я наконец-то отпущу всё. Но как бы я ни старалась, мысли о Громове не отпускали. Он был в каждом сне, в каждом снежном порыве, в каждом глотке глинтвейна. И это раздражало.

— Эй, красотка, познакомимся?

Я обернулась на голос. Парень, молодой, самоуверенный, с наглой ухмылкой, из тех, кто считает, что может очаровать любую одним только взглядом. Симпатичный, не спорю. Но сейчас, точно не время для новых знакомств. Не то место. Не то настроение.

— Проходи мимо. Я не знакомлюсь.

Ответила сухо, схватила сноуборд и направилась к отелю.

— Ты здесь одна, колючка?

Слова догнали меня в спину, а через секунду, и сам он. Увязался, будто у него миссия, достать меня.

— Какая разница? Если ты решил подкатить, лучше не стоит.

— Резкая… Выплёскиваешь эмоции на склонах?

Я уже начала закипать. Что за мания, лезть к незнакомому человеку с вопросами?

— Послушай, оглянись. Здесь полно девушек, которые, между прочим, пожирают тебя глазами. Почему ты именно ко мне прицепился?

Я кивнула в сторону двух брюнеток, проходящих мимо. Те действительно не сводили с парня взгляда.

— А может, ты мне понравилась?

Я резко остановилась, выставив сноуборд перед собой, как щит. Но он не унимался, схватил меня за руку, потянул ближе.

— Хочешь после катания сразу в больничке отдохнуть?

Прошипела угрожающе. И это сработало, он поднял руки, отступил на пару шагов.

— Понял. Ты не за этим сюда приехала. Хочешь совет?

— Спасибо, не надо.

Я уже собиралась уйти, когда он снова, но на этот раз осторожно, коснулся моего плеча. Я замерла. Не обернулась, но слушала.

— Всё равно скажу. Если приехала забыться, не пытайся выкинуть кого-то из головы силой. Мозг сломаешь.

— Спасибо за совет. Но я его не просила.

Фыркнула и пошла дальше. Экстрасенс, блин! Неужели по мне настолько всё видно?

— Не дума-а-ай… Просто расслабься…

Вот и чего он прицепился? Хотя… Чёрт возьми, он был прав. Как бы я ни старалась, забыться, отвлечься, стереть из памяти всё, что болит, ничего не вышло. Вся неделя прошла под лозунгом «развлекайся, пока можешь», лыжи, сноуборд, рестораны, спа, бесконечные прогулки по заснеженным улочкам. Я делала всё, чтобы не думать. Но мысли, они как ледяная вода, просачиваются сквозь любые щели. Сегодня я возвращалась домой. Куршевель остался позади, а впереди, Домодедово, московская серость и реальность, от которой не сбежать. Я забрала свою машину со стоянки, села за руль, включила музыку и поехала в сторону дома. Хотелось просто доехать, лечь, вырубиться. Но, видимо, судьба решила, что мне слишком спокойно. На пустой трассе, где не было ни души, колесо взрывается с таким грохотом, будто кто-то сверху решил, «А ну-ка, встряхнём её ещё раз». Я вылезла, посмотрела на лопнувшую шину.

— Да, в хлам.

И конечно же, запаски у меня не было. Набрала отца. Он, как назло, на каком-то важном совещании. А потом, вообще перевёл вызов на... Игоря. На того, кого я меньше всего хотела слышать. Но стоять одной на пустой трассе, тоже не вариант. Пришлось проглотить гордость и попросить помощи.

— «Ну и, уже вернулась? Я думал ты там и останешься, ты же любишь сбегать, верно?»

Надменный, холодный, как всегда. Даже по телефону.

— «Почти вернулась.»

— «Что это значит?»

— «По дороге домой, стрельнуло колесо, папа занят, ты можешь приехать, помочь?»

— «Я тоже занят. И вообще, срываться по первому твоему зову, не обязан. Ты проявляешь к будущему мужу неуважение, а потом звонишь, будто ничего не было. Всё, что могу, вызвать тебе эвакуатор.»

— «Спасибо. Не надо. Я пробовала вызвать, смогут приехать не раньше чем через три часа, там какая-то авария, я не собираюсь здесь столько торчать, тем более, после тяжелого перелета.»

Сбрасываю вызов. Сволочь! Может мне ещё на коленях к нему приползти? Он наверно только этого и ждёт. Да и мать всю неделю как с цепи сорвалась, угрозы, обвинения, проклятия. Я, неблагодарная, бессердечная, не могу «наладить отношения» с Игорем. А кто-нибудь вообще собирается наладить отношения со мной? Кто-нибудь, хоть раз спросит, как я себя чувствую? Пока злилась, не заметила, как до боли сжала руль. Костяшки побелели, пальцы онемели, а внутри всё кипело. Гнев, обида, усталость, всё смешалось в один тугой узел. И вдруг, вспышка. Простая, чёткая мысль. Идеальный вариант. Я выпрямилась, взяла телефон, открыла контакты. Никаких сомнений. Набираю другой номер.

— «Оу... Какие люди. Привет, ну и куда это ты пропала?»

Интересуется Тим, как только поднимает трубку.

— «Потом расскажу. Не сейчас.»

— «Ты соскучилась? Или просто решила поболтать?»

Произнёс он с тихим смешком.

— «Тим, мне нужна твоя помощь...»

— «Весь во внимании.»

— «У меня колесо лопнуло. Эвакуатор ждать три часа, а я после перелёта, никакая. Прости, но ты бы не мог подъехать и помочь мне?»

Он не стал уточнять, не спросил, почему я не вызвала такси, не предложил варианты. Просто...

— «Мог бы. Кидай координаты. Уже еду.»

И отключился. Я осталась одна. Машина стояла на обочине. В салоне было тихо, только слабое гудение от вентиляции. Я расслабленно откинулась на спинку. Прошло около часа. Время тянулось вязко, как густой сироп. Я прикрыла глаза, не спала, просто находилась в стадии полудрёма, в которой нет ни мыслей, ни чувств. Только усталость, которая давит на грудь, и глухое напряжение, свернувшееся внутри, как клубок. Снаружи, ни звука. Ни шагов, ни мотора. Я даже не заметила, как подъехала машина. И вдруг, резкий стук в стекло. Кто-то ударил кулаком. Я вздрогнула, глаза распахнулись, сердце ухнуло в живот. Всё тело напряглось, будто ток прошёл по позвоночнику. Повернула голову. За окном, силуэт. Мужской. Не Тим. Не тот, кого я ждала... На секунду, ступор. Пальцы вцепились в руль, спина выпрямилась, брови сдвинулись к переносице. А внутри, уже бушует цунами. Гнев, тревога, недоверие, всё разом.

— Ты?!!