Игра в стиле баттерфляй

Глава 2

Пришел в себя в больничной палате, большой и светлой, на девять коек. Но посчитал их не сразу.

Первые три дня я был прикован к постели. Лежал без подушки, стараясь не совершать и малейшего движения головой. Сознание ускользало, и я впадал в забытье — единственное спасение от невыносимой головной боли.

В палате чувствовался давно забытый запах хлорки, лекарств и чего-то ещё, тошнотворно знакомого, вызывающего неприятные ассоциации.

Жуткая головная боль заставляла периодически искать терпимую позу на больничной койке. В отёкшем мозгу повторялись по кругу морочные сюжеты подсознания. Лежал под одеялом с головой, потому что свет для глаз был невыносим, дышал через небольшую щель в одеяле.

Врачи меня особо не трогали, только санитарки периодически подносили судно, и я на рефлексах понимал, что от меня требуется. Медсёстры следили за капельницей и давали лекарственные порошки с водой, которые я принимал с закрытыми глазами.

Постепенно боль отступала, проснулся аппетит, и я начал самостоятельно добираться до туалета. Сознание стабилизировалось, и в голове отчётливо возникло понимание: я вернулся в своё тело в момент получения тяжелейшей черепно-мозговой травмы.

Сейчас — май 1976 года. В сентябре мне исполнится шестнадцать лет, и наступит последний год учёбы в школе. Получается, это и есть «точка входа».

Легко вспомнился этот мрачный эпизод моей жизни. Во всех подробностях запечатлелся в памяти тот солнечный майский день, когда по глупости едва не распрощался с жизнью.

Майские праздники миновали. День Победы остался позади, и до конца учебного года оставалось всего две с половиной недели. В тот злополучный день с утра я решил выйти во двор и присоединиться к ребятам, учившимся со мной во вторую смену. Четверо знакомых пацанов сидели на лавочке, ломая головы над тем, чем занять себя до начала уроков.

Снег сошёл, земля под лучами солнца просохла настолько, что можно было не бояться испачкать обувь. Лишь в тенистых уголках ещё виднелись островки грязного снега, а там, где он недавно растаял, блестели лужи. На деревьях набухли почки, готовые вот-вот лопнуть и выпустить на волю нежные, светло-зелёные листья. Природа окончательно проснулась, весна вступала в свою позднюю, зрелую фазу.

Группа ребят помладше бегала вокруг соседнего дома. В какой-то момент их внимание привлекла пожарная лестница. Привязав к ней бельевые верёвки и толстую палку, они соорудили импровизированные качели и, надрывая глотки, начали яростно спорить об очередности их использования. Наконец спор разрешился, и малышня принялась испытывать свою конструкцию. Накачавшись вдоволь, детишки убежали искать новое приключение.

Пришло время расходиться нашей компании, и на лавке остались двое — я и Валерка Митьковский. Валерка был моим приятелем, одноклассником, очень активным парнем, в меру хулиганистым и вполне себе на уме. Участвуя в озорных проделках, он умел вовремя унести ноги и не подставиться, в то время как другие заслуженно огребали… Пока позволяло время, мы с товарищем решили тоже опробовать самодельные качели. Хотелось обновить забытые за долгую зиму острые ощущения. Вот я и обновил, на свою голову, в прямом смысле этого слова…

Я первый с опаской взобрался на перекладину, а Валерка, несмотря на мои возражения, решил мне "помочь" раскачаться. Хватило двух толчков в спину, чтобы веревка с треском оборвалась, а я упал спиной на бетон. По инерции мой затылок встретился с поверхностью отмостки, и сознание отключилось… Этот момент стал той точкой входа, с которой началась моя вторая жизнь.

Два дня я лежал, не принимая больничную пищу. На третьи сутки дело пошло на лад. Санитарка прикатывала в палату на тележке поднос с кашей и чаем и, переставив на прикроватную тумбочку, желала приятного аппетита. Пациенты, способные передвигаться, сами посещали столовую на соседнем этаже. Готовка, конечно, была неплохой, хотя порции были маловаты. Аппетит ко мне еще не вернулся в полной мере, поэтому этот вопрос меня особо не интересовал.

Отец с матерью в первый день были в панике. Их сорвали с работы, сообщив неприятное известие. Скорая увезла меня в заводскую медсанчасть, которая располагалась недалеко от предприятия моих родителей. Машиностроительный завод, на котором они работали, был богатым и выстроил рядом с подведомственной больницей профилакторий с поликлиникой. Весь этот комплекс горожане называли просто медсанчастью. Корпуса были новые. В нашем ещё пахло свежей краской. Всё было сделано по высшему советскому разряду. Здесь трудились лучшие специалисты в городе, имелось новейшее оборудование на тот период времени.

Родители "прилетели", когда я был в сознании, поэтому старался при них не стонать. Говорить был не в состоянии, мог только слушать. Врач завел их в палату постоять на пороге и увидеть меня своими глазами.

Мама была вся в слезах, отец — сосредоточен, без эмоций слушал успокаивающие слова доктора. Глаза я открыл через боль, еле дождался, пока уйдут…

Первые пять дней меня посещали родители, поэтому в моей тумбочке, в принесённой спортивной сумке, кроме туалетных принадлежностей и нижнего белья, всегда было что-то из разрешённых продуктов. Затем, когда мое здоровье перестало вызывать опасения, родители сказали, что я "здоровый лоб", и мы увидимся уже дома.

Теплый май звал всех “мичуринцев” на свои участки. Родители третий год вдохновенно занимались "укреплением продовольственной безопасности” нашей семьи на дачном участке. Поэтому, когда реальная угроза моему здоровью миновала, тема со мной ушла на десятый план.

Меня это устраивало, предстоящее общение с родителями меня тяготило, да и боялся я сказать что-нибудь лишнего.

В нашей палате разместилось семь человек, две койки пока пустовали. Самому младшему, если не считать меня, было двадцать два года, старшему — чуть за шестьдесят. Все были работниками завода.

Пациенты подобрались без вредных привычек и причуд.

Больные, когда это было возможно, с удовольствием перебирали в разговорах любые темы — от кулинарии и грядущих Олимпийских игр в Монреале до обсуждения особенностей женской души.

А что ещё делать во время вынужденного простоя? Тем более на дворе весна! Как говорится: “щепка к щепке льнёт”!

Дядя Паша, работающий пенсионер, был фронтовиком. Он дошёл до Кёнигсберга и в марте 1945 года был комиссован по ранению и отправлен в тыл.

Много вопросов к нему было про войну, о которой он не любил особо говорить. Лишь когда разговор заходил о женщинах, он прикрывал глаза и, как объевшийся кот, улыбался в свои белёсые усы.

— Дядя Паша! Ну ты, это… расскажи, как было на фронте с этим делом…?

— С каким таким делом?

— Ну, с женщинами? Многих попробовал, пока Европу освобождали?

— Хм-хм! Ну, малость, было дело!

— Расскажи, кто тебе больше понравился!

— Ну, бабы как бабы! Всё у них одинаково!

— Ну, а всё-таки? Кого вспоминаешь с удовольствием?

— Ну, еслив так, то понравились польки. Ну, как будет правильно, польки или полячки?

Мужики очень удивились, рассчитывая на экзотику. А Польша — не заграница, как и Болгария! Азарт стал угасать в глазах мужской аудитории.

— А чем же они хороши?

Дядя Паша призадумался с улыбкой, вспоминая приятные мгновения из прошлого, и сказал удивительную для всех вещь:

— Они очень приятно пахнут! Очень чистенькие. То есть следят за собой. У них у каждой есть платочек, надушенный духами…

Народ в палате явно ожидал другого, не оценил скупые откровения ветерана, и разговор перескочил на другую тему. Откуда им знать, что из всех заграничных европеек польки, пылкие и чистоплотные, на самом деле вне конкуренции.

Молодой организм восстанавливался, время — лучший лекарь. Уже вставал с постели, начал потихоньку передвигаться по этажу — врачи разрешили. Травматологическое отделение занимало весь 4-й этаж стационара. Через него проходил широкий коридор, по сторонам которого размещались палаты для пациентов и помещения медицинского назначения. Типичная планировка больниц.

Этот коридор упирался в большое окно, подоконник которого я выбрал местом для уединённых раздумий.

Надолго оставаться здесь не получалось: то на процедуры, то в столовую пора, то картёжники зовут играть в "тысячу". После отбоя засыпал моментально — димедрол в порошке давали перед сном.

“Надо бы уже осмыслить всё происшедшее со мной, — размышлял я, подходя в очередной раз к окну. — Я умер, затем попал на “раздачу” — определение посмертной участи души. Испытал Вселенскую Жуть! Морально был готов к чему-то подобному… но к такому ужасу, от которого всё цепенело и тряслось во мне, — нет! Всё в точности, как описывалось в церковной литературе, которую я читал когда-то.

Только словами всех ощущений от пережитого УЖАСА, отдающего ВЕЧНОСТЬЮ, не передать!”

— Бр-р-р! — меня передернуло от жутких воспоминаний.

Пока мои земные дела взвешивали, я испытывал невероятный стыд.

Еще поразило равнодушие моего Ангела-хранителя. Хоть и были за моей спиной достойные поступки, но они не перевесили грехи, которые в основном были связаны с женским полом. Слишком любвеобильный образ жизни я вёл…

Три официальных брака, шестеро детей! В студенческие годы обнаружил у себя ментальные способности в отношении слабого пола. Легко понимал их желания и движения души. Пользовался этим и, конечно, влюблялся в некоторых особ.

Мои чувства были искренними, но ветреными и недолговечными. Равнодушие или даже неприязнь приходили на смену горячему чувству в короткий срок, и я расставался со своей избранницей, стараясь не причинять душевной боли партнёрше.

До сорока лет, после двух расторгнутых браков, вёл фривольный образ жизни, пока не пришла душевная пустота, заставившая меня остепениться.

Это была не депрессия, а осознание того, что такой образ жизни для меня может закончиться быстро и навсегда!

Предчувствие такого исхода заставило переосмыслить свой жизненный уклад. Буквально чудом смог разглядеть рядом с собой достойную девушку и сделать свой выбор — обвенчаться с молодой избранницей.

Четверть века в браке хранил телесную верность. Но натура сластолюбца бунтовала. Привычки, прочно укоренившиеся в мужском сознании, искали возможность реализации на стороне.

Увы! Но плотские желания не покидали меня до последнего. Заглушить эти помыслы в себе у меня не нашлось сил! Результат, как говорится, — налицо!

— Коля! Пойдём на обед, в столовой столы уже накрыли! — Василий, сосед по палате, прервал мои размышления.

Надо сделать паузу, много думать ещё рановато.

В целом, то, что со мной произошло, не имеет рационального объяснения. Драматизировать тут нечего, скорее, это щедрый дар судьбы — снова увидеть лица родителей живыми и полными сил, получить шанс взглянуть на свою жизнь под совершенно иным углом.

Словно я вновь погрузился в реку времени, вернувшись в юность, в те годы, когда я вкусил самостоятельность. Странно, но это не вызывало во мне восторга и желания прожить жизнь заново! Всё это было похоже на ловушку, на клетку, в которой мне предстояло трепыхаться неизвестно какой срок.

А ведь всё могло быть хуже, поэтому не буду смотреть дарёному коню в зубы.

Теперь передо мной стояла задача — деликатно вплестись в ткань советского общества и решить, как прожить эту новую-старую жизнь.

Из горьких пилюль — бытовые "пустяки", от которых я успел отвыкнуть: бесконечные очереди в магазинах, вечный дефицит всего и вся.

Одна-единственная программа на экране телевизора, газеты, до краёв переполненные пропагандой, плакаты с тупыми лозунгами, киноленты, смотреть которые выше моих сил… И множество других "прелестей", с которыми мне предстоит столкнуться. Да хотя бы гнутые алюминиевые вилки и ложки в больничной столовой…

Выбора нет, придётся адаптироваться в обществе, в котором вырождается верховная власть, в стране, которая несётся без тормозов, как локомотив с обкуренной бригадой машинистов!

«Зато какой бонус — здоровье! Я ещё помню, как в восемнадцать лет ощущал эту лёгкость, эту бурлящую энергию в каждой клетке тела. Мне тогда казалось, за спиной имеются крылья, и я мог бежать по воде, едва касаясь её поверхности… И вот, это чувство опять будет со мной…»

Вишенка на торте — вновь открыть для себя сокровищницу чувственных наслаждений в теле тренированного юноши, с опытом зрелого мужчины. Снова возродить в памяти и заново ощутить тончайшую вязь эротических переживаний! Без лихорадочной спешки, без терзающего страха и гнетущей неуверенности…

«В этом что-то есть!» — рассуждая, допиваю компот из сухофруктов.

«Что скрывать, с годами мой мир удовольствий заметно поблек, — размышлял я, погружаясь в воспоминания. — Зрелость, безусловно, открывает дивные врата в цветущий сад сексуального наслаждения, но я бы не стал ставить знак равенства между удовольствием и оргазмом, который с возрастом тоже теряет силу. Можно предаваться частым сексуальным утехам, испытывать жгучее желание, но так и не познать истинного наслаждения.

Разумеется, суровые жизненные испытания — утрата близких, болезни, неумолимые возрастные изменения тела — сковывают свободу чувственного самовыражения. Добавим к этому тяжкое бремя внешних факторов: последствия ковида и двухлетней информационной вакханалии, повышение пенсионного возраста, угрюмый новостной поток, беспрестанно льющийся с экранов телевизоров… В сочетании с экономическими бурями, сотрясающими страну, все это превращается в подлинную катастрофу для человека, вступившего в пору зрелости».

И почему меня опять тянет к этой теме, к сексу? А что ещё способно пробудить во мне хоть какой-то импульс и желание жить? Власть и деньги — горизонты недостижимые, времена не те… да и не моё это.

Удовольствия чрева? Не без этого! Любил я вкусно поесть, но без фанатизма. Но в данный момент и с продуктами скудно, и культура эта отсутствует. Вот и все мои радости, пока что…

«Ох, совсем из головы вылетело! Хоккей! Моя отдушина и в школьные, и в последующие годы!». Тепло разлилось в груди от этих воспоминаний.

В той реальности я свернул с профессиональной спортивной дороги, выбрав путь образования…

Этот выбор был полностью оправдан жизнью, и я об этом ни разу серьёзно не пожалел. Но в сегодняшних обстоятельствах, с моим накопленным опытом, всё могло бы быть иначе!

Мне в юные годы не хватало физических данных, характера, упорства, решительности — того, что необходимо для становления большого спортсмена. Теперь, с имеющимся багажом, можно строить свою карьеру по-другому.

Вот мой путь! Похоже, я нашёл место приложения своих сил! Тем более что, как вратарю, мне есть что показать в плане надежной игры. Моя игра за эти десятилетия трансформировалась от стиля Гашека, который прыгал за шайбой “рыбкой”, в расчётливый стиль “баттерфляй”! Этот стиль перевернул хоккей. Опираясь на статистику последних лет, видно, как вырос процент сейвов и количество матчей-шатаутов.

"Ну что, мальчик Коля! Будем жить?" — спросил я себя и с этой мыслью отправился на очередной моцион.

На пятый день в стационаре состояние окончательно стабилизировалось. Молодость брала своё— последствия сотрясения отступали быстро, лишь редкие слабые головные боли напоминали о пережитом.

О прибавке моего роста выяснилось после замера в ординаторской. Там я присмотрел медицинский ростомер. Попасть туда не составило труда благодаря моему любопытству и коммуникабельности.

175 сантиметров — это то, чего мне очень не хватало в прошлой жизни! Бонус работает, ура!

Сюрприз от демона оказался двусмысленным даром. Осознание пришло вместе с вернувшейся способностью самостоятельно справлять нужду. Неожиданно обнаружил, что размер моего мужского достоинства заметно превосходит прежний, по двум известным показателям. Утренняя эрекция позволила оценить демонский подгон в полной мере…

Хотелось сказать — "царский", но от демона это больше похоже на "троянского коня"! Теперь становилась понятна причина "ласкового" внимания ко мне и заботы всех санитарок отделения, вне зависимости от возраста.

Этот бонус — открытая провокация! Размер органа таков, что ни один мужчина на моём месте не смог бы отказаться. Будь он чуть больше — я бы вернулся к прежним габаритам. Сделай его меньше, чем был — тоже отыграл бы назад. Медовая приманка для женщин!

Надо сказать, что прежний размер не вызывал нареканий, и меня вполне устраивал. “Лучшее — враг хорошего”, — припомнил я известную мудрость. Мысли роились в голове, как потревоженные пчелы, и я пытался найти подвох в этом зигзаге моей судьбы.

Наконец, вынырнув из омута сомнений, я пришел к общему решению: долой малодушие! Жизнь слишком коротка, чтобы повторять глупые ошибки и растрачивать драгоценное время на пустые рефлексии. Необходимо обрести внутреннюю гармонию и душевный покой, вооружиться упорством и прагматизмом.

И главное, во всём соблюдать меру!

Внешность моя вполне позволяет не суетиться в обществе прекрасных дам, и я не вижу причин отказывать себе в удовольствии окружить себя достойными представительницами этого вида, словно драгоценными камнями.

С главным я определился: вратарская карьера — мой путь! Но вот как научиться соответствовать своему биологическому возрасту… эта задача казалась легкой, во всяком случае, на первый взгляд. Но я уже испытывал большие затруднения в общении с окружающими. Горе от ума!

Тем временем я старался привыкнуть к своему юношескому телу, лежащим в палате больным и медицинскому персоналу.

Среди пациентов я был самым молодым, и ко мне особо никто не приставал с предложениями типа "пойдем покурим".

Я вживался, интересовался, чем люди живут, как общаются между собой. Меня здесь никто не знал, поэтому вёл себя раскрепощённо. Спорил на общие темы, иногда играл в шахматы, в карты. Отпускал остроумные замечания о внешних достоинствах женского персонала, чем часто удивлял возрастных собеседников.

В мужской палате разговоры о женщинах и многочисленных победах на любовном фронте были темой номер один. Отличить правду от выдумки в рассказах ходоков было трудно, но то, что эти откровения скрашивали вечера выздоравливающих, можно сказать точно.

В этой области знаний мне делиться было особо нечем из-за моего возраста, поэтому я молчал и больше слушал.

Хохмы ради я решил проводить политинформацию по утрам после завтрака, получив накануне свежую газету “Труд” или “Правду” из ординаторской.

Возникла у меня такая потребность — обкатать на этих людях свои ораторские способности.

Освещая международное положение живыми словами и нужными интонациями, я превращал своё выступление в маленькое шоу. Это развлечение привлекало пациентов из других палат, что вызывало беспокойство у медицинского персонала.

Останавливаясь на каком-нибудь политическом событии, мне приходилось проводить исторический экскурс, который высвечивал суть происходящих процессов.

Слушателям, привыкшим к штампованным формулировкам и упрощённым объяснениям, мои рассказы открывали новые горизонты понимания. Они начинали видеть события не как отдельные факты, а как звенья единой цепи, переплетённые причинами и следствиями.

Эти развлечения возникли от монотонности происходящего и безделья. Не было особой цели в пробуждении интереса к истории, воспитании критического мышления и способности анализировать происходящее вокруг, но это происходило само собой, непроизвольно. Конечно, такая подача материала отдавала диссидентством, но в быту его было и так достаточно, а времена были уже не такие строгие.

К тому же всю международную повестку я сводил к проискам англосаксонской камарильи.

Неравнодушные пациенты задавали уточняющие вопросы и меняли углы обсуждения. Формат моего словесного шоу стал походить на телепередачу “Международная панорама”, а я — на популярного политического обозревателя.

Народ интересовался:

— Николай, а откуда ты всё это знаешь? В твои-то годы?

— Были хорошие учителя, учили читать между строк и абстрактно мыслить!

— Во молодежь пошла… Побольше бы таких!

Чтобы не превращать инициативу в балаган, я ограничил свои выступления тридцатью минутами.

За оставшиеся до выписки дни мой "авторитет" у больничной общественности, включая медицинский персонал, поднялся до уровня "вундеркинда".

Когда меня выписывали, лечащий врач со мной так и попрощался: "Вундеркинд! Больше к нам не попадай! Береги голову — она у тебя светлая".