Истинная. В клетке у Альфы

Глава 8.

Глубже в пещерах воздух стал густым, почти осязаемым — каждый вдох обжигал горло, словно глоток расплавленного металла. Стены пульсировали красным, как живое сердце, и где-то далеко внизу слышался низкий, ритмичный гул, будто сама земля дышала в такт нашим шагам. Мы шли уже третий час без остановки. Молчание между нами стало тяжёлым, вязким, пропитанным всем тем, что мы не говорили вслух.

Рэйн шёл впереди — спина прямая, плечи напряжённые, каждый шаг точный, как у хищника, который знает, что за ним охотятся. Но я видела, как иногда его рука невольно касается бока — там, где вчера была рана, которую я исцелила. Он не привык быть обязанным. Особенно человеку. Особенно мне.

Я не выдержала первой.

— Остановись, — сказала я тихо, но твёрдо.

Он замер, не оборачиваясь.

— Зачем?

— Потому что ты сейчас упадёшь. И я не хочу тащить твой труп через весь этот ад.

Он резко развернулся. Глаза горели — золотые, злые, усталые.

— Я не падаю, Мира. Никогда.

— Лжёшь, — ответила я, подходя ближе. — Ты дышишь, как загнанный зверь. Ты не спал. Не ел. И с тех пор, как я вошла в твою жизнь, ты постоянно борешься — со мной, с собой, с этой чёртовой связью. Хватит.

Он стиснул челюсти так, что я услышала, как скрипнули зубы.

— Ты хочешь, чтобы я сдался? Чтобы признал, что ты победила?

Я остановилась в шаге от него. Между нами оставалось только горячее дыхание.

— Нет. Я хочу, чтобы ты перестал притворяться, что тебе всё равно. Потому что мне — не всё равно. И это бесит меня сильнее, чем ты можешь представить.

Мгновение — тишина, только гул пещеры и наше дыхание.

А потом он сорвался.

Он схватил меня за волосы — резко, больно, — притянул к себе и впился в губы так, будто хотел вырвать мне душу через поцелуй. Я ответила мгновенно — вцепилась в его плечи, ногти впились в кожу сквозь броню, кусала его губы до крови. Он рычал мне в рот, толкал назад, пока моя спина не упёрлась в раскалённую стену. Жар камня обжёг кожу даже сквозь ткань, но мне было плевать.

Рэйн оторвался от моих губ, только чтобы укусить шею — сильно, оставляя следы зубов. Я выгнулась, впиваясь пальцами в его волосы, тянула, заставляя его рычать громче.

Руки скользнули вниз, расстёгивая, срывая, обнажая. Я помогала — рвала его ремни, стягивала броню, пока его кожа не оказалась под моими ладонями — горячая, твёрдая, покрытая потом и пылью пещер. Пламя внутри меня взвилось — золотое, алое, чёрное — и выплеснулось наружу, окутывая нас обоих. Оно не жгло. Оно ласкало. Танцевало по нашим телам, как живое.

Рэйн прижал меня к стене сильнее, поднял одну мою ногу, обхватил бедро, вошёл резко, одним толчком — без предупреждения, без нежности. Я вскрикнула — от боли, от удовольствия, от ярости. Он замер на мгновение, глядя мне в глаза — дикие, расширенные, полные чего-то, что уже не было просто ненавистью.

Он ускорился — жёстко, яростно, вбиваясь в меня так, будто хотел оставить след навсегда. Я отвечала — двигалась навстречу, кусала его плечо.

Пламя вокруг нас стало ярче — золотой вихрь, который скрывал нас от всего мира. Оно пульсировало в такт нашим движениям, становилось горячее, глубже, пока не слилось в одно — наше общее пламя.

Я кончила первой — резко, с криком, впиваясь в него всем телом. Он последовал за мной почти сразу — с низким, звериным рыком, вжимаясь в меня так сильно, что казалось, наши кости вот-вот сломаются. Мы застыли — прижатые друг к другу, мокрые от пота, дрожащие, слившиеся в одно целое.

Он не отпускал меня долго.

Просто стоял, уткнувшись лицом мне в шею, тяжело дыша. Я чувствовала, как его сердце колотится — быстро, неровно, в унисон с моим.

— Это ничего не меняет, — прошептал он наконец, но голос был сломанным, почти умоляющим.

Я провела пальцами по его затылку — мягко, без злости..

Он медленно опустил меня на землю.

Мы оба молчали, пока собирали остатки одежды. Пламя вокруг постепенно угасало, оставляя после себя только тёплый золотистый свет на наших коже.

Когда мы наконец посмотрели друг на друга — в глазах уже не было ненависти.

И впереди ждали Пещеры — не для того, чтобы разорвать связь.

А для того, чтобы заставить нас признать:

она уже стала частью нас самих.

Навсегда.