Измена. Мы теперь чужие

Глава 23

Татьяна

Пытаясь не терять самообладание, я смотрела на невысокую, пожилую женщину, с очень хитрым, мельтешащим взглядом, не ожидая от неё ничего хорошего, как и от двух сотрудников полиции, сопровождавших её на манер молчаливых истуканов.

Ну и кто это у нас постарался покуситься на мою дочку? Андрей? Даша? Или наш неуважаемый Антон Григорьевич? Хотя я не удивлюсь, если они все втроём приложили руку к появлению у меня в гостях службы опеки.

Но на что этот кто-то надеется? У меня что, плохие условия для жизни ребёнка? Нет. Я бью Катю и как-то над ней издеваюсь? Нет. Я безработная? И снова нет. Или я мало зарабатываю? Нет. Нет, нет и ещё раз нет. Не хочу себя перехваливать, но думаю, что я хорошая мама, которая любит своего ребёнка и делает всё, что в её силах, чтобы дочка была счастлива.

— Напомните, как вас зовут? — еле сдерживая раздражение, понимая, что это всё какой-то сюр, я смотрела в бегающие глаза женщины, чувствуя, что она запросто может продаться за крупную сумму денег.

А раз так, то Андрей сразу отметается в сторону. Он сейчас не в том финансовом положении, чтобы подкупить службу опеки. Даша тоже вряд ли могла пойти на это из желания просто мне насолить, не имея никакой выгоды и только потратив большую сумму денег. Разве что она рассчитывала, что меня лишат родительских прав и опекуном Кати станет мой муж, которого она потом обведёт вокруг пальца как какого-то барана.

Но вот наш мэр как раз может позволить себе не только подкупить, но и надавить на нужных людей, чтобы у него появился на меня весомый рычаг давления. Но если это и правда он, то я ему не завидую. Я не буду ни под кого подгибаться и молчать, так что сразу же подпорчу его репутацию, чего он на самом деле очень боится. Пока что он со своими адвокатами упорно пытается доказать, что его брат во время дтп, в котором погибли мои родители, был трезвым и во вменяемом состоянии, начиная опираться на свои связи и пытаясь меня заткнуть. Но я всё ещё верю, что если искать справедливость, то никакие уловки не способны будут скрыть правду.

Хотя признаю, мне страшно от мысли, что моей дочери могут навредить. Но хочется верить, что люди не настолько прогнившие, чтобы причинить вред маленькому ребёнку. Наверное, это очень глупо и я таким способом просто пытаюсь себя хоть как-то приободрить.

— Ангелина Витальевна, — повторно представилась женщина, растянув губы в слишком слащавой улыбке. И так обычно улыбаются люди, которые целенаправленно хотят сделать какую-то гадость.

— Так вот, Ангелина Витальевна, я повторю, если вы не поняли с первого раза, вы не имеете права осматривать мою квартиру и тем более тревожить мою дочь разговорами без весомых на то причин. На каких основаниях вы пришли ко мне? Покажите уже документы, в которых я увижу вменяемую причину, по которой служба опеки вдруг мной заинтересовалась. А если вы это не сделаете, то я со спокойной совестью укажу вам на дверь.

— Не надо так горячиться, Татьяна Сергеевна, говорите спокойнее, не то я могу расценить это как показатель того, что вам есть чего бояться.

— А чего мне бояться? Я работающая, непьющая женщина, у которой есть своя квартира и фирма, ещё и полностью психически здоровая. Так что бояться нужно именно вам. Это же вы, вместо того, чтобы проверять действительно проблемные семьи, страдаете какой-то ерундой и приходите к людям, которые не нуждаются в вашей помощи.

Ангелина Витальевна, продолжая растягивать губы в улыбке, посмотрела на стоявших за её спиной мужчин, после чего снова осмотрелась.

— Ваша дочка дома, да?

— Вы не будете разговаривать с моим ребёнком! И назовите мне наконец-то причину, по которой вы здесь! Кто вас направил ко мне и почему? Если вы и дальше будете устраивать этот фарс, то я вызову полицию.

Надеясь, что Катя будет сидеть в своей комнате, как я её об этом попросила, я стала быстро перебрать в уме всех папиных влиятельных друзей и знакомых, но пока мне в голову не приходил никто, кто бы смог тягаться с нашим мэром.

— Дорогуша, полиция уже и так здесь, поэтому зачем нам её вызывать? Наши стражи порядка всё видят и фиксируют, поэтому сбавь голосок и не делай себе хуже.

— Я звоню своему юристу! — Достав из кармана телефон, я вскрикнула, когда один из полицейских неожиданно подскочил ко мне и с такой силой вывернул мне руку, что запястье запульсировало от боли и телефон упал на пол. — Вы что делаете? Немедленно отпустите меня! Я буду жаловаться!

— Жаловаться? Это же кому, дорогуша? Нашему многоуважаемому Антону Григорьевичу, которому ты в последнее время отравляешь жизнь? Нет, моя хорошая, ты никому не будешь жаловаться, не то с тобой будут разговаривать уже иначе.

— Вы с ума сошли? Я сказала, отпустите меня! — Пытаясь вырваться из рук крупного мужчины, который одним резким движением прижал меня к стене, да так сильно, что я больно ударилась об неё лицом, я на удивление не испытывала страх, а только сильную злость на этих людей и учиняемый ими произвол.

— Так что мы видим? Оказание сопротивления проверяющим. Грубость и агрессию со стороны матери ребёнка. Явно неуравновешенное психическое состояние, что может привести к плачевным последствиям, в первую очередь для девочки. Неадекватное поведение, и… И что же ещё? Ах да, полный разгром в квартире.

— Что? О чём вы вообще?

— Молчать! — рыкнул на меня полицейский, снова с силой ударив об стену. А в это время его дружок стал ходить по моей квартире и скидывать всё с полок, разбивать и ломать вещи, и наводить хаос.

— Ай-яй-яй, Татьяна Сергеевна, ну что вы за неугомонная женщина? Зачем же вы на нас набрасываетесь? Видите, нам приходится применить силу, чтобы вас успокоить, — насмешливо произнесла эта старая сука.

И не успела я ничего ей ответить, как услышала испуганный крик Кати. Дочка всё-таки выглянула из комнаты и теперь со слезами на глазах наблюдала за происходящим. А моя новая попытка вырваться привела только к тому, что меня в третий раз ударили об стену, да так, что голова закружилась, а перед глазами всё смазалось.

— Мамочка?

— Так, Костя, заканчивай. Бери девочку и уходим.

— Нет! Вы не имеете права! Что вы делаете?

Я сумела лягнуть державшего меня мужчину и бросилась к дочке, побежавшей мне навстречу. Но её схватил второй полицейский, потащив к выходу, а меня схватили за волосы, развернув и с такой силой ударив в живот, что я вся сжалась, не в состоянии разогнуться, и упала на пол.

Борясь с болью и слезами, из-за которых я ничего не видела, я с трудом встала на ноги и, пошатнувшись, сделала несколько шагов к входной двери, которая уже захлопнулась за этими скотами, после чего потеряла равновесие и снова упала.

И я поняла, каково это, чувствовать себя абсолютно беспомощной и слабой, когда ты не можешь сделать ровным счётом ничего, чтобы защитить себя и своего ребёнка, и это было просто ужасно.

Придя в себя, я первым делом позвонила своему юристу, рассказав ему о произошедшем, буквально моля мужчину, чтобы он хоть что-то придумал, что помогло бы мне вернуть дочку. А потом я пыталась дозвониться до Антона Григорьевича, но ни он, ни его помощники не отвечали на мои звонки, наверное, упиваясь своим поступком. В полиции мне тоже ничем не смогли помочь, да и относились ко мне с каким-то странным подозрением.

И спустя несколько дней, не в состоянии забрать своего ребёнка из детского дома, даже не в состоянии увидеться с ней, я получила повестку в суд.

То, чего я боялась, вот-вот должно было свершиться, а у меня не было сил, чтобы противостоять опасности. Ещё и Андрей с Дашей сплотились против меня, выступив на суде за лишение меня родительских прав, доказывая мою некомпетентность как матери. Более того, на заседании присутствовало несколько моих коллег и соседей, которых сумел подкупить мэр, и выступали они, как понятно, не на моей стороне.

Но несмотря на то, что я уже была почти на грани, я всё равно упорно сражалась за дочку, хотя в голове уже мелькала мысль, что надо уступить и оставить Руслана в покое, чтобы и его брат в ответ оставил в покое меня и вернул мне Катю.