Измена. Ты не защитил меня (СИ)

Глава 15

Через несколько секунд дверь распахивается. На пороге стоит мама с испуганным лицом.

— Ксюша! Господи, что случилось?

Я влетаю в дом, захлопываю за собой дверь, прислоняюсь к ней спиной. Сползаю по двери вниз, сажусь прямо на пол прихожей.

— Не смогла, — всхлипываю я. — Мам, я не смогла.

Мама присаживается рядом со мной на корточки, обнимает за плечи.

— Что случилось в магазине?

— Там был мужчина, — говорю я, задыхаясь. — В темной куртке. Стоял за мной в очереди. И я подумала… мне показалось…

— Тише, тише, — мама гладит меня по голове. — Ты дома. Ты в безопасности.

Но я не могу успокоиться. Все тело трясется, зубы стучат. Мама помогает мне встать, ведет в кухню, усаживает на стул.

— Дыши глубже, — говорит она. — Вот так. Медленно вдох, медленно выдох.

Ставит передо мной стакан воды, но я не могу его взять — руки по-прежнему дрожат.

— Ксюш, — мама садится напротив меня, берет мои руки в свои. — Милая, так дальше нельзя. Тебе нужна помощь.

— Какая помощь? — спрашиваю я сквозь слезы.

— Психолог. Врач. Кто-то, кто умеет лечить такие вещи.

Я качаю головой.

— Не хочу ни с кем разговаривать.

— Но так ты не сможешь жить, — мама сжимает мои руки сильнее. — Ты боишься выйти из дома. Боишься незнакомых людей. Это же не жизнь, доченька.

Она права, и я это понимаю. Но признать это страшно. Потому что это означает, что со мной что-то серьезно не так. Что я сломалась. Что моя психика дала трещину, как стекло от удара.

— Я попробую сама справиться, — говорю я слабо. — Я же сама будущий психолог.

— Как? — мама смотрит на меня внимательно. — Ксюш, уже две недели ты пытаешься сама справиться. И что? Ты еще больше замкнулась в себе.

Мы сидим в тишине. Я слышу, как тикают часы на стене, как капает с крыши. Обычные, мирные звуки. А внутри у меня до сих пор все дрожит от страха.

— Мам, — говорю я вдруг. — Я должна тебе кое-что рассказать. О Максиме.

Мама выпрямляется в кресле, и я вижу, как ее лицо становится серьезным. Она интуитивно чувствует, что сейчас прозвучит что-то важное. Что-то, что объяснит многое из того, что происходило со мной эти недели.

— Что о Максиме? — спрашивает она тихо.

Я беру стакан с водой дрожащими руками, делаю маленький глоток. Горло пересохло. Слова застревают где-то внутри, не хотят выходить наружу. Потому что произнести их вслух означает сделать боль еще более реальной.

— Мам, в тот день, когда на меня напали… — начинаю я и замолкаю. — Когда я звонила ему и просила о помощи…

— Да? — мама наклоняется ко мне.

— Он был с другой женщиной, — выдыхаю я. — С секретаршей своей. Он не ответил на звонки, потому что… потому что занимался с ней сексом.

Мамино лицо каменеет. Она медленно откидывается на спинку стула, и я вижу на ее лице сначала шок, потом ярость.

— Что? — шепчет она.

— Они уже полгода встречались. Пока я была беременна, пока носила его ребенка, он спал с ней.

Слезы снова текут по щекам, но теперь это не только горе. Это стыд. Стыд за то, что я была такой наивной. За то, что поверила в его любовь. За то, что была так слепа.

Мама молчит. Она смотрит на меня, и в ее глазах я читаю такую боль, как будто ее саму предали.

— Господи, — шепчет мама. — Ксюша…

— Понимаешь, если бы он просто ответил на звонок. Если бы встретил меня на остановке, как обычно. Наш малыш был бы жив.

Я говорю это, и мне становится еще больнее. Потому что это правда. Если бы Максим не занимался любовью с Викторией, если бы не выключил телефон, если бы не предпочел страсть ответственности — все было бы по-другому.

Мама встает из-за стола и начинает ходить по кухне. Я вижу, как она сжимает и разжимает кулаки, как напряглись ее плечи.

— Сволочь, — говорит она тихо. — Подлец. Как он посмел?

— Мам…

— Нет! — она резко поворачивается ко мне. — Как он мог? Ты была беременна! Ты доверяла ему! А он…

Она не договаривает, но мне не нужно слышать конец фразы. Я и сама знаю, что он делал.

— Он говорил, что это ничего не значило, — продолжаю я. — Что любит только меня. Но как можно любить и одновременно так предавать?

Мама подходит ко мне, обнимает за плечи.

— Никак, милая. Это не любовь. Это эгоизм в чистом виде.

— Мне так стыдно, мам, — всхлипываю я. — Стыдно, что я была такой глупой. Что не заметила. Что поверила во все его слова.

— Тебе не должно быть стыдно, — мамин голос становится твердым. — Стыдно должно быть ему. Ты доверяла. Это нормально. Это правильно. А он воспользовался твоим доверием.

Она гладит меня по голове, как в детстве, когда мне было больно или страшно.

— Теперь понятно, почему ты в таком состоянии, — говорит она тише. — Ксюш, на тебя навалилось сразу все. Смерть ребенка, нападение, предательство мужа. Это же неподъемная тяжесть для одного человека.

— Мам, а папе не говори пока, — прошу я. — Я не готова обсуждать это с ним.

Мама кивает.

— Конечно. Но Ксюш, рано или поздно ему придется узнать. Он же спрашивает, почему ты не общаешься с мужем, почему Максим не приезжает тебя навещать.

— Знаю. Просто дай мне время.

Мы сидим в тишине. Мама заваривает чай, ставит передо мной чашку. Горячий, сладкий, с сушеной мятой из нашего сада. Вкус детства и безопасности.

— Ксюш, — говорит мама, садясь обратно. — А что было дальше? После того, как ты узнала об измене?

Я рассказываю ей все. Про то, как нашла переписку. Про фотографии, которые невозможно было смотреть. Про то, как кричала на Максима, бросала в него телефон. Про его попытки оправдаться.

— Мам, — говорю я тихо. — А что, если бы все было по-другому? Что если бы он ответил на звонок, встретил меня, и ничего бы не случилось?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, если бы малыш остался жив, мы бы продолжали жить вместе. Я бы никогда не узнала об измене. Была бы счастливой мамой, любящей женой. А он бы продолжал встречаться с секретаршей.

Мама задумывается.

— Возможно. Но разве это было бы лучше? Жить в обмане?

— Не знаю, — признаюсь я. — Иногда мне кажется, что незнание — это благо. Что правда только причиняет боль.

— Правда всегда лучше лжи, Ксюша. Даже когда она болезненная. Потому что ложь рано или поздно всплывает. А время, потраченное на фальшивое счастье, уже не вернуть.

Я пью чай маленькими глотками. Тепло разливается по груди, но внутри все равно остается холодно.

Мы еще долго сидим на кухне.

— Мам, — говорю я вдруг. — А что если я так и не смогу выйти из дома? Что если страх так и останется со мной?

— Не останется, — мама говорит твердо. — Мы найдем хорошего специалиста. Будем работать с этим. Ксюш, ты сильная. Ты справишься.

Уже поздний вечер, когда наш разговор заканчивается. Мама помогает мне подняться в комнату, укрывает одеялом, как в детстве.

— Спи, милая, — говорит она, целуя меня в лоб. — Завтра будет новый день.

Но я не сплю. Лежу в темноте и думаю о том, что рассказала маме. На душе стало легче, но одновременно тяжелее. Легче, потому что больше не нужно нести этот груз одной. Тяжелее, потому что боль стала еще более реальной. Пытаюсь не думать о Максиме, но мысли лезут в голову против моей воли, как назойливые мухи.

Интересно, что он сейчас делает? Скучает ли по мне? Или уже окончательно переключился на Викторию? Может быть, они теперь живут вместе в его квартире, спят в той кровати, где спали мы? Может быть, он уже убрал все следы моего пребывания там?

Я представляю, как Виктория готовит завтрак на его кухне, надевает его халат, и мне становится тошно.

«Хватит, — говорю себе строго. — Хватит об этом думать».

Но я не могу остановиться. В памяти всплывают моменты нашего счастья. Как он предлагал мне переехать к нему. Как он гладил мой живот и шептал: «Привет, малыш».

Неужели все это было ложью? Неужели даже тогда, в те счастливые моменты, он думал о ней?

Я переворачиваюсь на другой бок, зарываюсь лицом в подушку. Нет, не буду об этом. Он мертв для меня. Как и наш ребенок.

Слезы снова подступают к глазам, но я их прогоняю. Достаточно. Я уже выплакала все слезы за эти недели.

«Забудь его, — внушаю себе. — Забудь и живи дальше».

Но как жить дальше, когда даже простой поход в магазин становится подвигом?

Наконец я проваливаюсь в беспокойный сон, полный обрывочных кошмаров. Мне снится темный переулок, мужчина в куртке, кровь на асфальте. И Максим, который стоит в стороне и смеется вместе с какой-то женщиной.

Утром я просыпаюсь разбитая, с тяжелой головой. За окном светит солнце, щебечут птицы, но мне от этого не легче.

Иду на кухню. Мама уже встала, готовит завтрак. Папа читает газету, изредка хмыкая на какие-то новости.

— Доброе утро, доченька, — мама целует меня в макушку. — Как спала?

— Плохо, — признаюсь я, садясь за стол.

Папа поднимает глаза от газеты, изучающе смотрит на меня. Я вижу в его взгляде беспокойство, но он ничего не говорит. Мама, наверное, попросила его меня не расспрашивать.

Завтракаем в относительной тишине. Мама подает мне овсянку с медом, наливает молоко. Я ем без аппетита, через силу.

— Ксюш, — говорит мама, когда папа уходит на работу. — Я вчера думала над нашим разговором. И знаешь, что решила?

Я поднимаю на нее глаза.

— Сегодня же найду тебе хорошего психолога. Не буду ждать.

— Мам…

— Никаких «мам», — она говорит твердо. — Ты вчера даже в магазин сходить не смогла. А что дальше? Будешь всю жизнь сидеть дома?

В ее словах есть логика, и я это понимаю. Но мысль о том, что придется с кем-то разговаривать, рассказывать все с самого начала, вызывает панику.

С другой стороны, если я не найду помощь сейчас, то действительно могу не выкарабкаться. Эта боль, которая пожирает меня изнутри, растет каждый день.

— Хорошо, — шепчу я. — Записывай.

Мама быстро листает телефонную книжку, находит нужный номер. Я слышу, как она разговаривает с регистратурой, называет мое имя, договаривается о времени. Сегодня, два часа дня.

Значит, сегодня я поеду в районный центр. К незнакомому человеку. Рассказывать о самом больном, о том, что разделило мою жизнь на до и после.

Долго стою перед шкафом, не зная, что надеть. Будто это важно. Будто одежда может что-то изменить в том аду, который творится у меня внутри.

Достаю старые джинсы, те самые, в которых ходила в институт. Они теперь висят на мне как мешок. Достаю серый свитер, который подарил Максим на день рождения. Хочу убрать его обратно, но останавливаюсь. Нет, хватит от него прятаться. Это просто свитер.

Натягиваю теплую куртку, на улице еще прохладно, весна только началась. Подхожу к зеркалу в прихожей и замираю.

На меня смотрит чужое лицо.

Осунувшееся, с острыми скулами и впалыми щеками. Глаза огромные, но потухшие, будто в них больше не горит огонь жизни. Губы бледные, почти серые. Волосы тусклые, безжизненные.

Это не я. Это не та девочка, которая еще недавно смотрела в зеркало и видела счастливую, влюбленную, беременную женщину. Которая гладила округлившийся животик и шептала: «Скоро мы встретимся, малыш».

Где она? Где та Ксения, которая мечтала стать психологом и помогать людям? Которая верила, что добро всегда побеждает зло? Которая влюбилась в успешного, красивого мужчину и поверила в сказку о большой любви?

Исчезла. Растворилась в том переулке, истекла кровью на холодном асфальте.

— Я готова, — говорю я маме, которая ждет меня на кухне.

— Может поехать с тобой? — с сомнением спрашивает она.

— Нет, не нужно, я справлюсь.

Она обнимает меня крепко, по-матерински.

— Все будет хорошо, доченька. Этот доктор поможет тебе.

Выхожу из дома. Весенний воздух прохладный, свежий, но мне от него не легче. Автобусная остановка находится в двух кварталах от дома, идти минут десять по прямой.

Иду медленно, стараюсь дышать ровно. Навстречу попадаются соседи, кто-то кивает, кто-то здоровается. Я отвечаю автоматически, не задерживаясь.

Вот уже видна остановка. Старый металлический навес, скамейка, на которой сидит пожилая женщина с сумкой. Обычная картина.

Я уже почти дошла, когда за спиной раздается голос:

— Ксюша!

Оборачиваюсь и замираю.