Измена. Ты не защитил меня (СИ)

Глава 36

Рассказываю ему о разговоре, о документах, о том, что творится у меня в душе.

— Понимаю, — говорит он, когда я заканчиваю. — Ксения, ответьте мне честно: чего вы боитесь больше всего?

Вопрос застает меня врасплох. Чего я боюсь? Что Максим снова предаст? Что опять будет больно? Что…

— Я боюсь поверить ему и снова пострадать, — шепчу я. — Боюсь, что если открою сердце, он снова растопчет его. Боюсь остаться дурой, которая дважды наступила на одни грабли.

— А что будет, если вы не поверите? — задает он следующий вопрос.

Я замираю. Что будет? Максим уедет. Я останусь здесь, в родительском доме. Буду жить спокойно, безопасно. Никто меня не предаст, не обманет…

И никто не будет любить.

— Тогда я останусь одна, — говорю я тихо. — Совсем одна.

— И что хуже, Ксения? Риск снова пострадать или гарантированное одиночество?

Этот вопрос обжигает, как кипяток. Я молчу, не зная, что ответить.

— Подумайте об этом, — мягко говорит Владимир Сергеевич. — И помните: решение должны принять именно вы. Не родители, не подруги, не я. Только вы знаете, что нужно вашему сердцу.

После разговора я долго лежу в темноте, уставившись в потолок. За окном слышно, как заводится машина Максима, наверное, он устроился на ночь в салоне и включил печку.

Спать там, должно быть, неудобно. Холодно. Но он остался. Несмотря на то, что я убежала, не дав ответа, он остался.

Мысли путаются в голове. С одной стороны — воспоминания о той страшной ночи.

С другой стороны — его глаза. Искренность в голосе. Документы, которые он принес. Неужели человек способен так кардинально измениться?

Утром я встаю рано, не выспавшись. Подхожу к окну и выглядываю во двор. Максим все еще там. Его машина стоит у ворот, и я вижу, как он спит, обняв руль. Неудобная поза, голова неестественно повернута набок.

Что-то сжимается в груди. Жалость? Нежность? Я гоню эти чувства прочь, но они возвращаются снова и снова.

День тянется мучительно долго. Я пытаюсь читать, помогаю маме по дому, но мысли постоянно возвращаются к Максиму. Он все еще сидит в машине. Не выходит, не навязывается. Просто ждет.

К вечеру не выдерживаю и снова звоню Владимиру Сергеевичу.

— Он сидит там уже сутки, — говорю я. — Даже не выходил поесть.

— И что вы чувствуете по этому поводу?

Проклятые вопросы психологов! Почему они никогда не дают прямых ответов?

— Не знаю, — раздраженно отвечаю. — Злость. Жалость. Растерянность.

— Ксения, я хочу, чтобы вы представили себе две ситуации. Первая: вы прощаете мужа, даете вашему браку второй шанс. Что вы чувствуете?

Закрываю глаза, пытаюсь представить. Максим и я вместе. Снова семья. Может быть, даже дети…

— Страх, — честно отвечаю. — Но еще… надежду. Желание поверить, что все может быть хорошо.

— А теперь вторая ситуация: вы прогоняете его навсегда. Что тогда?

Представляю, как говорю Максиму, чтобы он уезжал и больше не возвращался. Как остаюсь одна в этом доме. Как проходят годы, а я все еще здесь, боясь доверять мужчинам, боясь жить…

— Пустота, — шепчу. — Огромная, черная пустота.

Владимир Сергеевич молчит, давая мне самой найти ответ. И я понимаю: он не скажет мне, что делать. Не подтолкнет в какую-то сторону. Решение действительно только за мной.

Ночью я лежу без сна до утра. В голове проносятся обрывки воспоминаний, страхи, надежды. К рассвету я понимаю: решение принято.

Может быть, это ошибка. Может быть, я снова пострадаю. Но жить в страхе и одиночестве — это не жизнь, а существование.

А наш малыш… Мне кажется, он бы хотел, чтобы мама была счастлива. Чтобы у него появились братики и сестрички.

Утром я долго стоят перед зеркалом. Расчесываю волосы, умываюсь холодной водой. Хочу выглядеть достойно для этого разговора.

Выхожу из дома в девять утра. Начало апреля, солнце уже пригревает, снег тает, образуя лужи. Весна идет, и это кажется символичным.

Подхожу к машине Максима. Он опять спит, обняв руль обеими руками. Лицо осунулось, под глазами темные круги. Щетина. Помятая рубашка.

Стучу костяшками пальцев по стеклу водительской двери. Тихо, но настойчиво.

Максим дергается, открывает глаза. Секунду смотрит на меня непонимающе, потом его лицо меняется.

Он опускает стекло.

— Ксюша… — хрипло произносит мое имя.

— Максим, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я готова поговорить.

Он не верит своим глазам. Моргает, трет лицо руками, снова смотрит на меня.

— Поговорить? — переспрашивает он, как будто не понял.

— Да. Выходи из машины.

Максим торопливо открывает дверь, выбирается наружу. Движения неуклюжие — видно, что затекли мышцы после ночи в неудобной позе.

Мы стоим друг напротив друга возле машины. Я смотрю в его усталое, измученное лицо и вижу в нем что-то новое. Что-то, чего не было раньше.

— Я готова тебя выслушать, — говорю я. — По-настоящему выслушать. Без криков, без истерик. Расскажи мне все. С самого начала.

Максим кивает, и я вижу, как дрожат его руки.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо, что даешь мне этот шанс.

— Но сначала пойдем к могилке нашего сына, — добавляю я. — Если говорить, то в его присутствии. Он имеет право знать правду о своем отце.

Лицо Максима бледнеет, но он кивает.

— Да. Конечно. Ты права.

И мы идем по узкой тропинке к кладбищу, где меня ждет самый важный разговор в жизни.

У небольшого деревянного креста мы останавливаемся. Максим смотрит на табличку с именем «Артем», и по его щекам текут слезы.

— Прости меня, сынок, — шепчет он. — Прости папу…

Потом он поворачивается ко мне и начинает говорить. И я слушаю — впервые за все эти месяцы по-настоящему слушаю.

— Ксюш, я расскажу тебе все, как есть. Без прикрас, без попыток себя оправдать. — Его голос дрожит, но он продолжает. — Когда мы поженились, я думал, что имею право на развлечения. Считал себя слишком важным, слишком свободным для семейных обязательств.

Он замолкает, собираясь с духом.

— Я был эгоистичным ублюдком. Думал, что могу иметь и семью, и любовницу. Что ты будешь дома, растить ребенка, а я буду продолжать развлекаться. — Голос его становится все более хриплым. — В ту ночь, когда ты звонила… Господи, Ксюш, как же мне стыдно. Я слышал звонки, но не отвечал. Был занят… был с ней.

Я чувствую, как внутри поднимается знакомая волна боли и злости, но заставляю себя слушать дальше.

— Когда узнал, что случилось, думал, сойду с ума. Понял, что из-за моей подлости умер наш сын. НАШ СЫН, Ксюша! — Он закрывает лицо руками. — И я потерял тебя. Потерял единственную женщину, которую по-настоящему любил, — голос Максима ломается. Он опускается на колени перед крестом нашего сына. — Каждый день, каждый час я жалею о том, что сделал. О каждом поцелуе с ней, о каждом моменте, когда предавал нас.

Я стоят рядом, сжав кулаки, но слезы уже текут по моим щекам. Это не злые слезы обиды, это что-то другое. Боль, которая была заперта глубоко внутри, наконец находит выход.

— Я просыпался каждое утро с мыслью о том, что убил своего ребенка, — продолжает Максим, не поднимая головы. — Что если бы ответил на твой звонок, встретил тебя… Артемка был бы жив. Ты была бы цела. Мы были бы семьей.

Он поднимает на меня покрасневшие глаза.

— Ксюш, я знаю, что не имею права просить прощения. Знаю, что не заслуживаю второго шанса. Но… — Его голос становится еще тише. — Когда потерял тебя, понял — я полное ничтожество без твоей любви. Я не мужчина, не человек даже. Пустое место.

Максим встает с колен, но не приближается ко мне.

— В первые дни думал только о том, как вернуть тебя. Потом понял — дело не в возвращении. Дело в том, чтобы стать достойным тебя. Стать мужчиной, которого ты заслуживаешь. Отцом, которого заслуживал наш Артемка.

Слезы душат меня. Я вижу в его глазах ту боль, которую сама чувствую каждый день. Вижу раскаяние, которое разрывает его изнутри так же, как меня.

— Максим… — начинаю я, но он останавливает меня жестом.

— Дай мне досказать, пожалуйста. Если ты дашь нам еще один шанс — я проведу всю оставшуюся жизнь, искупая свою вину. И перед тобой и перед нашим сыном. Стану мужем, которого он хотел бы видеть у своей мамы. Отцом для наших будущих детей — если ты когда-нибудь сможешь мне доверить их.

Максим делает шаг назад.

— А если не дашь… я пойму. И буду благодарен за то время, что ты была моей. За то, что подарила мне сына, пусть я и не успел его встретить. За то, что показала, что такое настоящая любовь. Буду любить тебя до конца жизни, где бы ты ни была.

Он поворачивается к кресту.

— Сынок, я изменюсь, обещаю. Если мама даст мне шанс — я стану таким, каким ты хотел бы меня видеть.

Я не выдерживаю. Рыдания вырываются из груди с такой силой, что я едва держусь на ногах. Все эти месяцы ненависти, боли, одиночества — все выливается наружу.

Максим инстинктивно делает шаг ко мне, но останавливается, не решаясь прикоснуться.

— Я… я тоже виновата, — всхлипываю я. — Если бы не пошла одна, если бы послушалась тебя и взяла такси…

Мы стоим друг напротив друга у могилки нашего сына, и плачем. Плачем о потерянной любви, о мертвом ребенке, о разрушенном доверии. Но в этих слезах есть что-то очищающее.

— Максим, — шепчу я, когда немного успокаиваюсь. — Я все еще люблю тебя. Ненавижу себя за это, но люблю. И это самое страшное.

Он смотрит на меня с такой надеждой, что сердце готово разорваться.

— Но я не знаю, смогу ли простить. Не знаю, смогу ли снова доверять.

— Мне нужна хотя бы возможность его заслужить, — тихо говорит он. — День за днем, год за годом. Сколько потребуется.

— Поехали домой, — говорю я. — Вместе.

Максим не верит своим ушам.

— Вместе?

— Да. Но это не значит, что я простила. Это значит, что я готова попробовать. Попробовать поверить, что люди могут меняться.

Он кивает так энергично, что я почти улыбаюсь сквозь слезы.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо за этот шанс.