Измена. Ты не защитил меня (СИ)

Глава 9

Каждое его прикосновение причиняет боль. Не физическую — душевную. Его руки напоминают мне о том, что было. О нежности, которой больше нет. О любви, которая не смогла защитить нашего ребенка. О муже, который не ответил на мои звонки в тот ужасный вечер.

Максим отступает, и я вижу, как он сжимает кулаки. Его собственная боль, его желание утешить меня и невозможность это сделать разрывают его изнутри. Но мне все равно. Мне все равно на его боль. У меня есть только своя, и она заполняет все мое существо.

Я кладу снимок обратно на комод и медленно иду к кровати. Каждый шаг дается с трудом. Ноги ватные, в голове туман. Добираюсь до постели и падаю на нее, не раздеваясь.

Максим стоит посреди комнаты, растерянный, беспомощный. Он не знает, что делать, как помочь. Как вернуть жену, которая стала ему чужой.

— Может, я приготовлю тебе что-нибудь поесть? — предлагает он неуверенно. — Ты ничего не ела с утра…

Я не отвечаю. Натягиваю одеяло на голову, стараясь спрятаться от всего мира. Под одеялом темно и душно, но это лучше, чем видеть эту комнату, эту кроватку, это лицо мужа.

Есть не хочется. Вообще ничего не хочется. Ни есть, ни пить, ни говорить, ни двигаться. Хочется только лежать в этой темноте и ничего не чувствовать. Стать пустой, как эта детская кроватка. Перестать существовать, как перестал существовать мой сын.

Время теряет всякий смысл. Может быть, прошел час, может быть, день. Я слышу, как Максим ходит по квартире, что-то делает на кухне, разговаривает по телефону приглушенным голосом. Несколько раз он заходит в спальню, стоит рядом с кроватью, что-то говорит. Но его слова не доходят до меня. Они отскакивают от невидимого барьера, который я построила вокруг себя.

Хочется исчезнуть.

Раствориться в воздухе, как дым. Превратиться в ничто, как мой малыш. Не чувствовать этой боли, которая разъедает меня изнутри. Не думать о том, что могло бы быть. Не мучиться вопросами «что, если?..».

Что если бы Максим ответил на звонок? Что если бы я взяла такси? Что если бы тот человек не толкнул меня?

Эти вопросы крутятся в голове, как заезженная пластинка. И на каждый из них есть только один ответ: тогда мой сын был бы жив.

Под одеялом становится совсем душно, но я не высовываюсь. Мне хорошо здесь, в этой темноте. Здесь я могу притвориться, что все это страшный сон. Что сейчас я проснусь, и Максим будет нежно гладить мой округлившийся живот, и все будет по-прежнему.

Но сон не кончается. Боль не проходит.

Проходит несколько дней, и понемногу туман в моей голове начинает рассеиваться. Не то чтобы мне стало лучше, боль никуда не делась, она просто перестала быть такой всепоглощающей. Теперь она стала постоянным фоном, глухой ноющей болью, которая живет где-то в груди и напоминает о себе каждую секунду.

Максим ходит вокруг меня на цыпочках. Говорит тихо, двигается осторожно, смотрит с той жалостью, от которой хочется кричать. Он взял отпуск на работе, постоянно дома, предлагает чай, еду, разговоры. Но я по-прежнему не могу выносить его прикосновений. Каждый раз, когда он пытается меня обнять, я инстинктивно отстраняюсь.

Сегодня утром я впервые за эти дни встала с кровати до полудня. Не потому что мне стало лучше, просто лежать стало невыносимо. Тело затекло, мышцы болят от неподвижности. Я медленно брожу по квартире, словно изучаю ее заново.

Везде следы нашей прежней жизни. На кухне стоят витамины для беременных, которые я так добросовестно принимала каждое утро. В шкафу висят вещи для беременных, которые мне теперь не нужны.

Весь дом пропитан памятью о той жизни, которой больше нет.

— Ксюш, — осторожно говорит Максим, входя в гостиную, где я стою у окна. — Может, нам стоит убрать детские вещи? Пока что. Чтобы тебе было легче.

Я поворачиваюсь к нему. На его лице написана такая осторожность, словно он боится, что неосторожным словом может меня сломать окончательно.

— Нет, — говорю я. — Не трогай ничего.

Он кивает, хотя я вижу в его глазах непонимание. Он думает, что эти вещи причиняют мне боль. И он прав. Но убрать их — значит окончательно признать, что Артема больше нет. А я еще не готова к этому.

— Хорошо, — соглашается он. — Как скажешь.

Повисает неловкая пауза. Мы стоим в одной комнате, но между нами пропасть. Я не знаю, как ее преодолеть. Не знаю, хочу ли преодолевать.

— Я схожу в магазин, — говорю я внезапно.

Максим вздрагивает от неожиданности. Это первые слова, которые я произношу по собственной инициативе за все эти дни.

— Я с тобой, — тут же откликается он.

— Нет. Я сама.

— Ксюш, ты еще слабая…

— Я сказала — сама.

В моем голосе звучит такая решимость, что он не решается спорить.

Мне нужно побыть одной. Подышать воздухом, который не пропитан нашими воспоминаниями. Попытаться почувствовать себя живой.

На улице март уже чувствуется во всем. Снег почти растаял, воздух стал мягче, день длиннее. Весна. Время обновления, новой жизни. Как же неуместно это звучит сейчас.

Я медленно иду по знакомым улицам, и каждый шаг дается с трудом. Весь мир кажется каким-то неправильным. Люди смеются, торопятся по своим делам, живут обычной жизнью, словно ничего не произошло. А у меня внутри все умерло.

В магазине я беру корзину и бесцельно брожу между рядами. Хлеб, молоко, овощи. Самые простые вещи, которые нужны для жизни. Но зачем они мне, если жить не хочется?

У кассы передо мной стоит молодая женщина с коляской. Малыш спит, уткнувшись носом в мягкую игрушку. Ему месяца три, не больше. Крошечные пухлые щечки, длинные ресницы, маленькие кулачки. Такой же, каким должен был быть мой Артем.

Я не могу отвести взгляд. Боль внутри становится невыносимой, но я продолжаю смотреть. Женщина поправляет одеяльце, нежно гладит малыша по головке, и на ее лице такое счастье, такая любовь…

Такой должна была быть я.

Слезы внезапно подступают к горлу. Я бросаю корзину и выбегаю из магазина, не обращая внимания на удивленные взгляды.

На улице дышу жадно, судорожно. Весенний воздух обжигает легкие, но это лучше, чем задохнуться от собственной боли.

Домой иду медленно, останавливаясь у каждой скамейки. Ноги слабые, голова кружится. Наверное, Максим был прав — рано мне еще одной по улицам ходить.

Когда добираюсь до дома, Максим встречает меня у двери с виноватым лицом.

— Прости, Ксюш, — говорит он. — Я волновался, хотел за тобой проследить, но потом решил, что ты на меня рассердишься…

Я киваю, проходя мимо него в прихожую. Мне все равно — следил он за мной или нет. Мне вообще все равно.

— Ты ничего не купила, — замечает он, глядя на мои пустые руки.

— Забыла, — говорю я и иду в спальню.

Но вместо того, чтобы лечь на кровать, как обычно, я останавливаюсь у шкафа. Внезапно мне хочется навести порядок. Не знаю почему, просто руки сами тянутся к вещам.

Может быть, это способ почувствовать себя нужной. Полезной. Живой.

Я открываю шкаф и начинаю перебирать одежду. Мои платья, блузки, джинсы. Рубашки Максима. Его костюмы, галстуки, футболки. Все смешалось за эти дни, пока я лежала пластом, а он жил один в этом доме.

Беру стопку его рубашек. Они помятые, несвежие. Некоторые явно ношеные. Отношу их в ванную, включаю стиральную машину. Кондиционер, стиральный порошок, привычные движения. Что-то простое, понятное, не требующее размышлений.

Максим появляется в дверях ванной.

— Ксюш, не нужно, — говорит он мягко. — Отдохни. Я сам справлюсь.

— Мне нужно что-то делать, — отвечаю я, не поворачиваясь к нему.

Он не настаивает. Понимает, что это мой способ справляться с болью.

Я сортирую рубашки по цветам, проверяю карманы перед стиркой. Привычка, которую мне привила мама еще в детстве — всегда проверяй карманы, а то потом в стиральной машине найдешь бумажки или монеты.

Первая рубашка — карманы пустые. Вторая — тоже. Третья…

Мои пальцы нащупывают в нагрудном кармане сложенную бумажку. Достаю ее, разворачиваю.

Чек из ресторана.