Не кошерно

ГЛАВА 27. ВТОРАЯ НЕДЕЛЯ

Понедельник.

Вторая неделя.

Мы не выходим из квартиры.

Вообще.

Совсем.

Еда — доставка.

Мир — за окном.

Мы — здесь.

В нашем пузыре.

В нашем безумии.

В нашем счастье.

Курьер приходит третий раз за день.

Пицца.

Суши.

Ещё пицца.

Он смотрит на меня — растрёпанную, в халате, с засосом на шее размером с яблоко.

Потом — на Давида за моей спиной. В полотенце. С царапинами на плечах.

Потом — снова на меня.

— Вы... в порядке? — спрашивает осторожно.

— В полном.

— Может, вызвать кого-то?..

— Не надо. Спасибо. До свидания.

Закрываю дверь.

Давид смеётся.

— Он думает, что я тебя держу в заложниках.

— Технически — так и есть.

— Хочешь, отпущу?

— Даже не думай.

Вторник.

Ванна.

Мы принимаем ванну.

Вдвоём.

В ванне, рассчитанной на одного человека среднего размера.

Мы — не среднего размера.

Он — точно не среднего.

Вода — переливается через край.

На полу — потоп.

Мне плевать.

Его руки — под водой. На моих бёдрах. Между ними.

Моя спина — к его груди.

Его губы — на моей шее.

— Давид...

— М?

— Мы затопим соседей...

— Пусть.

— Они подадут в суд...

— Оплачу.

— У меня и так суд от Вайсманов...

— Оплачу всё.

— Ты не можешь оплатить всё...

— Могу. Я богатый.

— Ты сбежал от отца.

— У меня есть свои деньги. Достаточно.

Его пальцы — делают что-то такое, от чего я забываю про соседей. Про суды. Про деньги. Про всё.

Вода — плещется.

Я — стону.

Он — рычит мне в ухо.

Соседи снизу — точно слышат.

Наверное — ненавидят нас.

Плевать.

Среда.

Три часа ночи.

Не спим.

Лежим в темноте.

Разговариваем.

— Расскажи мне что-нибудь, — говорю.

— Что?

— Что угодно. Чего я не знаю.

Он молчит.

Думает.

— Мне было четырнадцать, когда мама умерла.

Молчу.

Слушаю.

— Рак. Быстрый. Три месяца — и всё. Отец... сломался. Стал другим. До этого он был... нормальным. Строгим, но нормальным. А после — как машина. Холодный. Расчётливый. Всё — по плану. Всё — под контролем.

— Включая тебя.

— Особенно меня. Я был единственное, что осталось от неё. И он... схватился за меня. Как за спасательный круг. Только спасательный круг не душат.

Его голос — ровный. Слишком ровный.

— Давид...

— Я не жалуюсь. Просто объясняю. Почему я такой. Почему сбежал. Почему... почему мне так важно — выбирать самому. Впервые в жизни.

— И ты выбрал меня?

— Выбрал тебя.

Молчим.

Его рука — находит мою в темноте.

Сжимает.

— Теперь ты, — говорит.

— Что — я?

— Расскажи что-нибудь. Чего я не знаю.

Думаю.

Что рассказать?

Про детство?

Про маму?

Про бабушку?

Про всех мужчин, которые уходили?

— Мой отец ушёл, когда мне было семь, — говорю наконец.

Он молчит.

Слушает.

— К секретарше. Классика. Банальность. Мама потом говорила — «все мужчины одинаковые». Годами повторяла. Как мантру. Как заклинание. Я выросла с этим. С убеждением, что мужчины — уходят. Всегда. Рано или поздно.

— Я не уйду.

— Ты уже уходил.

— Меня забрали.

— Какая разница? Результат — тот же. Пустая кровать. Холодная простыня. Я — одна.

Он переворачивается.

Нависает надо мной.

В темноте вижу блеск его глаз.

— Рита. Послушай меня. Я. Не. Уйду. Никогда. Даже если меня будут забирать — я буду возвращаться. Каждый раз. К тебе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Это серьёзное обещание.

— Я серьёзный человек.

— Ты — сумасшедший человек.

— Это не исключает серьёзности.

Он целует меня.

Нежно.

Глубоко.

И мы снова не спим.

До утра.

Четверг.

Звонит мама.

Беру трубку.

— Рита! Ты жива!

— Жива, мама.

— Почему не звонишь?!

— Занята.

— Чем занята?! Ты же не работаешь!

Смотрю на Давида.

Он лежит на кровати.

Голый.

Смотрит на меня.

Одними глазами говорит: «Положи трубку. Иди сюда».

— Мама, я перезвоню.

— Когда?!

— Позже.

— Рита!

— Люблю тебя, мама. Пока.

Отключаю.

Иду к нему.

Он улыбается.

— Ты только что бросила трубку на свою маму.

— Да.

— Ради меня.

— Не льсти себе. Ради секса.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Да.

Он хватает меня. Роняет на кровать. Нависает сверху.

— Признай — ты не можешь без меня.

— Могу.

— Не можешь.

— Могу!

— Тогда почему ты мокрая?

Молчу.

Он — прав.

Ненавижу, когда он прав.

Пятница.

Мы выходим из квартиры.

Впервые за десять дней.

В магазин.

За едой.

Потому что курьеры уже смотрят на нас как на психов.

Идём по улице.

Держимся за руки.

Люди — смотрят.

Может, потому что мы оба — с безумными глазами.

Может, потому что у меня засосы на шее.

Может, потому что он смотрит на меня так, будто готов взять прямо здесь. На улице. Среди прохожих.

— Давид.

— Что?

— Перестань так смотреть.

— Как?

— Как будто хочешь меня съесть.

— Хочу.

— Мы в общественном месте.

— И что?

— И — нельзя.

— Почему?

— Потому что... потому что...

Он затаскивает меня в подворотню.

Тёмную.

Пустую.

Прижимает к стене.

— Давид! Здесь могут увидеть!

— Пусть смотрят.

— Это неприлично!

— Это — жизнь.

Его рука — под моим пальто. Под свитером. На голой коже.

Я вздрагиваю.

От холода.

От его прикосновения.

От безумия происходящего.

— Мы не будем делать это в подворотне...

— Не будем, — соглашается он.

И убирает руку.

Я — разочарована.

Чёрт.

— Но дома — будем, — добавляет. — Много раз. Пойдём. Купим еду. И вернёмся.

— А как же прогулка?

— В следующий раз.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы покупаем еду.

Быстро.

Очень быстро.

До дома — почти бежим.

Суббота.

Шаббат.

Снова.

Бабушка уже, наверное, не просто переворачивается в гробу — она там танцует от возмущения.

«Рита, что ты делаешь?! В святой день?!»

Грешу, бабушка.

Много.

Сладко.

Громко.

Он — между моих ног.

Его язык — творит чудеса.

Я — вцепилась в простыню.

Белую.

Теперь — мятую.

Мокрую.

— Давид... Давид... Давид...

Он не отвечает.

Рот занят.

Я кричу.

В подушку.

В потолок.

В субботу.

Прости, бабушка.

Не могу остановиться.

Не хочу.

Воскресенье.

Две недели.

Четырнадцать дней.

Триста тридцать шесть часов.

Мы лежим в кровати.

Уставшие.

Счастливые.

Измотанные.

Я смотрю в потолок.

Тот самый потолок, который рассматривала ночами — месяцами — годами.

Тогда он казался — приговором.

Теперь — просто потолком.

— Давид.

— М?

— Знаешь, что я поняла?

— Что?

— Это как отпуск.

— Что — как отпуск?

— Эти две недели. С тобой. В этой квартире. Это — как отпуск. Которого у меня не было больше десяти лет.

Он поворачивает голову.

Смотрит на меня.

— Десяти лет?!

— Одиннадцати, если точно.

— Ты не отдыхала одиннадцать лет?!

— Я организатор свадеб. Была. Все отпуска — чужие свадьбы. Все выходные — чужие праздники. Все дни — работа, работа, работа.

— Это ненормально.

— Это — жизнь. Была жизнь.

— А теперь?

— А теперь — отпуск. Полноценный. Две недели. Как по трудовому договору.

Он смеётся.

— Как по трудовому договору?

— Ну да. Двадцать восемь календарных дней положено. Я взяла четырнадцать. С продолжением.

— То есть мы — официальный отпуск?

— Получается так.

— И что мы делаем в этом отпуске?

— Отдыхаем.

— Это называется — отдыхаем?!

Он обводит рукой комнату.

Смятая постель.

Одежда на полу — моя и его, вперемешку.

Следы от бокалов на тумбочке.

Царапины на его спине.

Синяки на моих бёдрах.

Общий хаос и разрушение.

— Это называется — активный отдых, — говорю.

Он хохочет.

Громко.

От души.

Заразительно.

Я смеюсь вместе с ним.

Первый раз за долго — смеюсь так.

Без причины.

От счастья.

— Рита.

— Что?

— Я хочу, чтобы у тебя был отпуск каждый день.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что жизнь — это не только отпуск. Это ещё работа. Обязанности. Реальность.

— К чёрту реальность.

— Давид...

— Серьёзно. К чёрту. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Каждый день. Не только две недели в году. Каждый чёртов день.

— Это... много.

— Это — минимум. Который ты заслуживаешь.

Молчу.

Смотрю на него.

На этого безумного человека.

Который говорит такие вещи — и, кажется, искренне в них верит.

— Ты сумасшедший, — говорю.

— Возможно.

— И ты хочешь, чтобы я вышла за тебя?

— Хочу.

— За сумасшедшего?

— За влюблённого сумасшедшего. Это лучший вид.

Смеюсь.

— Я подумаю.

— Сколько?

— Не знаю. Но... недолго.

Его глаза — загораются.

— Недолго — это сколько?

— Это... не «нет».

— Это — почти «да»?

— Это — «подожди и увидишь».

Он улыбается.

Целует меня.

Нежно.

Глубоко.

— Я подожду, — говорит. — Сколько нужно.

Гуччи запрыгивает на кровать.

Смотрит на нас.

«Вы закончили свой „отпуск"?»

— Пока нет.

«Когда закончите?»

— Никогда.

Она фыркает.

«Люди — странные существа».

— Это называется — любовь, Гуччи.

«Это называется — безумие».

— Иногда — это одно и то же.

Она уходит.

Хвост — трубой.

Недовольная.

Но — смирившаяся.

Смотрю на Давида.

На этого мужчину.

Который ворвался в мою жизнь три недели назад.

Разрушил всё.

И построил заново.

Что-то новое.

Что-то странное.

Что-то — некошерное.

Но — правильное.

Впервые — правильное.

— Давид.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За отпуск.

Он смеётся.

Обнимает меня.

Крепко.

Тепло.

— Это только начало, — шепчет.

— Начало чего?

— Всего.