Не кошерно

ГЛАВА 8. ЧЕТВЁРТЫЙ ДЕНЬ

Просыпаюсь от того, что Давид разговаривает по телефону.

Тихо. На балконе. Думает, что я сплю.

Не сплю.

Прислушиваюсь.

—...нет, я не вернусь. Это окончательно.

Пауза.

— Мне плевать на контракт. Мне плевать на Вайсманов. Мне плевать на твою репутацию.

Пауза. Длиннее.

— Угрожай сколько хочешь. Я больше не боюсь.

Отключает.

Стоит на балконе. Смотрит на город.

Я вижу его спину — напряжённую, каменную.

Потом — он расслабляется. Выдыхает. Поворачивается.

Видит, что я не сплю.

— Доброе утро.

— Отец?

— Отец.

— Что он сказал?

— Много чего. Угрозы, проклятия, обещания лишить наследства. Стандартный набор.

— Ты в порядке?

— Да. Впервые за долго — да.

Он садится на край кровати. Берёт мою руку.

— Рита, я должен тебе кое-что сказать.

Сердце сжимается.

Вот оно. Вот тот момент, когда он скажет: «Было весело, но...»

— Что?

— Мой отец... он не остановится. Он будет искать нас. Будет давить. Возможно — попытается навредить тебе. Твоей карьере. Твоей семье.

— Моя карьера уже мертва.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он смотрит на меня.

— Ты не боишься?

Думаю.

Боюсь ли я?

Да. Конечно, боюсь. Я боюсь всего — всю жизнь. Боюсь одиночества. Боюсь провала. Боюсь разочаровать маму. Боюсь не соответствовать. Боюсь быть «не кошерной».

Но сейчас — страх какой-то другой. Не парализующий. Живой.

— Боюсь, — говорю. — Но не настолько, чтобы сбежать.

— Уверена?

— Нет. Но всё равно — остаюсь.

Он улыбается.

— Ты странная.

— Я еврейка. Мы все странные. Пять тысяч лет странностей — это уже традиция.

Смеётся.

Целует меня.

И я думаю: чёрт, как же хорошо.

Завтрак у Наны. Опять гора еды.

Я уже не сопротивляюсь. Просто ем.

— Нана, можно вопрос?

— Спрашивай.

— Вы были замужем?

— Была. Сорок лет. Мой Гиви умер пять лет назад.

— Вы его любили?

— Конечно.

— Сразу? С первого взгляда?

Нана смеётся.

— С первого взгляда я хотела его убить. Он был наглый, громкий, самоуверенный. Пришёл к моему отцу и сказал: «Я женюсь на вашей дочери». Даже не спросил меня!

— И что было?

— Я сказала — никогда. Он сказал — посмотрим. Приходил каждый день. Приносил цветы. Пел под окном. Ужасно пел, кстати. Соседи жаловались.

— И вы сдались?

— Я не сдалась. Я... поняла.

— Что поняла?

— Что любовь — это не молния. Не взрыв. Это — выбор. Каждый день. Он выбирал меня — каждый день. И я однажды выбрала его. Вот и всё.

Смотрю на Давида.

Он ест хачапури. Не слушает — или делает вид.

Думаю: а я? Я готова выбирать — каждый день?

Не знаю.

Рано.

Слишком рано.

ГЛАВА 9. ПОТОК СОЗНАНИЯ

После завтрака — прогулка.

Давид ушёл в город — за новыми телефонами. Оба наших — мёртвые. Его — в мусорке в Москве. Мой — с треснутым экраном, выключенный, в сумке, работает, не хочу включать.

Я одна.

Сижу на балконе. Смотрю на горы.

Думаю.

Мысли — как бешеные блохи. Прыгают. Не поймать.

Мысль первая: я здесь.

В Грузии. С мужчиной, которого знаю четыре дня. Без работы, без денег (почти), без плана.

Это — моя жизнь?

Это — я?

Та самая Рита Гольдман, которая планировала всё на три месяца вперёд? Которая вела ежедневник? Которая никогда — никогда — не делала ничего спонтанного?

Это — я?

Мысль вторая: мама убьёт меня.

Буквально. Переедет в Грузию специально, чтобы убить.

Я не звонила ей четыре дня. Четыре дня! Это рекорд. Обычно — каждый вечер. «Рита, ты ела?» «Рита, ты спала?» «Рита, когда внуки?»

Она, наверное, уже обзвонила всех. Полицию. Морги. Больницы.

Она думает, что я мертва.

Или хуже — что я счастлива без её разрешения.

Для мамы это — одно и то же.

Мысль третья: бабушка бы не одобрила.

Бабушка Сара, царствие небесное, сейчас смотрит на меня сверху и качает головой.

«Рита, что ты делаешь? Живёшь с мужчиной без хупы! Без раввина! Без ктубы! Это — грех! Это — позор! Это — не кошерно!»

Прости, бабушка.

Я знаю.

Но он так целуется, что мне плевать.

Мысль четвёртая: а если это — ошибка?

Если он — очередной Игорь? Очередной «ты замечательная, но...»?

Если через неделю он скажет: «Рита, было весело, пока»?

Если я вернусь в Москву — без работы, без денег, без репутации — и буду снова смотреть в потолок в три часа ночи?

Что тогда?

Мысль пятая: но если — нет?

Если это — настоящее?

Если он — тот самый?

Если я наконец-то нашла?

Как узнать?

Бабушка говорила: «Когда найдёшь своего человека — поймёшь». Но не объяснила — как.

Мама говорила: «Любовь — это когда он зарабатывает больше тебя». Но это — не про любовь. Это — про экономику.

Женя говорила: «Любовь — это когда хочешь сорвать с него одежду каждую секунду». Но это — про гормоны. Гормоны — ненадёжные.

Как понять?

Как узнать?

Как выбрать?

Мысль шестая: Гуччи.

О боже. Гуччи.

Моя кошка. Одна. В Москве. Кто её кормит?!

Вспоминаю: перед свадьбой я попросила соседку Любовь Михайловну присмотреть. На два дня. Сейчас — четвёртый.

Любовь Михайловна меня убьёт.

Или — Гуччи съест Любовь Михайловну.

С Гуччи станется. Она — персидская. Они — коварные.

Мысль седьмая: я что, правда думаю о кошке, когда моя жизнь рушится?

Да.

Да, я думаю о кошке.

Потому что кошка — понятная. Кошку надо кормить. Кошка мяукает, когда голодная. Кошка — простая.

А жизнь — нет.

Жизнь — хаос.

Жизнь — это сбежать с чужим женихом в Грузию и сидеть на балконе, не зная, что будет завтра.

Кошка — проще.

Мысль восьмая: я — плохая еврейка.

Точно плохая.

Бабушка была права.

Я не соблюдаю шаббат. Не хожу в синагогу. Ем не всегда кошерное. Живу с мужчиной без брака. Сбежала с чужой свадьбы.

Если есть еврейский ад — там уже греют для меня место.

С табличкой: «Рита Гольдман, 38 лет, не замужем, подвела маму».

Мысль девятая: но может, бог понимает?

Может, бог — не такой, как бабушка описывала?

Может, бог смотрит сверху и думает: «Ну наконец-то! Эта Рита столько лет мучилась! Пусть хоть немного поживёт!»

Может?

Или это я себе придумываю, чтобы не чувствовать вины?

Мысль десятая: я хочу кофе.

Прямо сейчас.

Большую чашку турецкого кофе, как варит Нана.

И хачапури.

И чтобы Давид вернулся.

И чтобы мама не звонила.

И чтобы всё было хорошо.

Это слишком много желаний для одной еврейки?

Наверное.

Евреи не имеют права хотеть слишком много.

Евреи должны страдать.

Это — традиция.

Пять тысяч лет страданий.

Но я — устала.

Устала страдать.

Хочу — жить.

Это — не кошерно?

Плевать.