Не кошерно

ЭПИЛОГ

Девять месяцев спустя.

Октябрь.

Москва.

Я стою у зеркала в белом платье и пытаюсь понять, как это произошло.

Рита Гольдман.

Тридцать девять лет.

В свадебном платье.

В своём свадебном платье.

Двести восемнадцать свадеб за спиной — включая майскую свадьбу Лии и Марка в Тбилиси, где Давид сделал мне предложение прямо посреди лезгинки, а тётя Нино уронила бокал с вином на платье невесты, но Лия сказала «это к счастью» и оказалась права.

И вот теперь — моя.

Своя.

Наконец-то.

Бабушка бы сказала: «Ну слава богу, я уже устала переворачиваться в гробу».

Мама говорит это вслух.

Прямо сейчас.

За моей спиной.

Сквозь рыдания.

— Мама, ты захлебнёшься.

— Еврейская мать не захлёбывается! Еврейская мать — плавает в собственных слезах! Пять тысяч лет тренировок!

— Это биологически невозможно.

— Это духовно возможно! Не спорь с духовностью!

— Мама, это счастливый день.

— Я знаю! Поэтому плачу вдвое сильнее! Когда грустно — плачешь. Когда счастлива — рыдаешь. Это математика, Рита!

— Это не математика.

— Это еврейская математика! Древнее алгебры! Авраам плакал, когда родился Ицхак! От счастья! Это традиция!

Не спорю.

Бесполезно.

Когда мама призывает Авраама — битва проиграна.

— Рита.

Голос мамы меняется.

Тихий.

Серьёзный.

Без истерики.

Это пугает больше, чем рыдания.

Оборачиваюсь.

Она смотрит на меня.

Глаза — красные, опухшие. Тушь — на щеках чёрными реками. Волосы — которые она укладывала три часа — уже не те.

Но она — красивая.

Моя сумасшедшая, невозможная, любимая мама.

— Я должна тебе кое-что сказать.

— Что?

Она набирает воздух.

Как перед прыжком в холодную воду.

— Я была неправа.

Тишина.

Где-то в мире падает метеорит.

Где-то замерзает ад.

Где-то свинья отращивает крылья и летит бизнес-классом.

— Мама, повтори.

— Не заставляй меня.

— Мне показалось, ты сказала...

— Я была неправа! — она всплёскивает руками. — Вот! Сказала! Довольна?! Записывай! Передавай потомкам! Твоя мать признала ошибку! Раз в жизни! Больше не будет!

— В чём неправа?

Она вздыхает.

Берёт мои руки.

Её пальцы — тёплые, слегка дрожат.

— Я всю жизнь говорила тебе — мужчины уходят. Все. Всегда. Не верь, не надейся, не привязывайся. Выходи за Аркадия, у него «Тойота» и стабильность.

— Ты это действительно говорила. Регулярно.

— И я была... — слово застревает у неё в горле, как кость, —...неправа.

— Почему?

— Потому что этот твой... Давид... — она произносит его имя, как будто пробует незнакомое блюдо, — он просидел под твоей дверью семь часов.

— Шесть с половиной.

— Семь! Любовь Михайловна засекала по минутам! Звонила мне каждые полчаса! Я всё записывала!

Конечно записывала.

Конечно.

Любовь Михайловна — глаза и уши подъезда.

Мама — главный штаб.

У меня никогда не было шансов на личную жизнь.

— И что? — спрашиваю.

— И то! Твой отец не высидел бы и пятнадцати минут! Он ушёл за хлебом — и вернулся через три года! С секретаршей! Этот твой Игорь — тоже! Написал сообщение и исчез! А этот... Давид... Семь. Часов. На бетоне. Без еды. Без воды. Без телефона.

— Телефон у него был.

— Не перебивай! Суть в том, что... — она сглатывает, —...он не ушёл. Он сидел. И ждал. Пока ты не будешь готова.

Молчу.

Она права.

Он ждал.

Когда я была не готова — ждал.

Когда я кричала на него через дверь — ждал.

Когда я говорила «уходи» — не ушёл.

— Это, — мама поднимает палец, — кошерно. Понимаешь? Не «Тойота». Не стабильность. Не Аркадий с его ушами, из которых растут волосы. Это — кошерно. Мужчина, который ждёт. Мужчина, который возвращается. Мужчина, который сидит на бетоне семь часов ради моей дочери.

— Шесть с половиной, — повторяю машинально.

— Семь! Я округляю в твою пользу! Так делают все еврейские матери!

Свадьба — небольшая.

Сорок человек.

Никаких голландских лебедей.

Никаких оркестров из Вены.

Никаких тортов в семь ярусов, для которых нужен инженер.

Просто — люди, которых мы любим.

Мама — плачет в первом ряду.

Тётя Соня — прилетела из Хайфы, привезла троих кандидатов «на всякий случай», но кандидаты ей больше не нужны.

Женя — в платье с декольте до пупка, отвлекает на себя всех мужчин, включая раввина.

Нана — прилетела из Тбилиси с двумя чемоданами хачапури.

Тамара — тоже здесь, но смотрит на грузинского парня, который приехал с ней, так что опасность миновала.

Лия и Марк — сидят в третьем ряду, держатся за руки, смотрят на нас, и я думаю: вот с чего всё началось. С этой женщины в аэропорту. С её веры в незнакомку.

И — он.

Давид.

Стоит под хупой.

Смотрит на меня.

Этими своими глазами.

В которых — всё.

Иду к нему.

Медленно.

Ноги не держат.

Платье — простое, шёлковое, без кринолина и страз.

Букет — белые розы.

Сердце — в горле.

Он улыбается.

Я улыбаюсь.

Мама рыдает громче.

Тётя Соня шепчет молитву.

Раввин терпеливо ждёт.

— Рита Гольдман, — говорит раввин, — согласна ли ты взять этого мужчину в мужья? Любить его, уважать, поддерживать — в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности, пока смерть не разлучит вас?

Смотрю на Давида.

На это лицо — которое знаю наизусть.

На эти глаза — в которых до сих пор голод. После девяти месяцев — голод. Как в первый день.

На эти руки — которые держали меня в темноте. Которые не отпускали. Никогда.

— Да, — говорю.

Тихо.

Раввин наклоняется.

— Простите?

— Да! Согласна! Очень согласна! Безумно согласна!

— Достаточно одного «да», — раввин улыбается.

— У неё всегда слишком много слов! — кричит мама из первого ряда. — Вся в меня!

Давид разбивает бокал.

Ногой.

Как положено.

Все кричат: «Мазл тов!»

Он хватает меня.

Целует.

Глубоко.

Долго.

Очень долго.

Неприлично долго.

Раввин кашляет.

Мама плачет.

Женя свистит.

Нана кричит что-то по-грузински.

Тётя Соня падает в обморок — но у неё всегда был талант к драматическим выходам.

А мы — целуемся.

Под хупой.

Муж и жена.

Потом — банкет.

Тосты.

Много тостов.

Еврейская свадьба плюс грузинские гости — это не банкет, это марафон.

Мы обречены слушать до утра.

— За молодых! — кричит тётя Соня, очнувшаяся от обморока с бокалом в руке. — За то, чтобы у них было много детей! Мальчиков! Мальчики — продолжение рода! Девочки тоже можно, но мальчики лучше!

— Тётя Соня, мне тридцать девять.

— И что?! Сара родила в девяносто! У тебя ещё полвека в запасе!

— Это биологически...

— Не спорь с Торой!

Пью вино.

Не спорю.

Тору не победить.

— За молодых! — кричит Нана. — За то, чтобы приезжали в Грузию! Каждый год! С детьми! С внуками! Буду кормить! Хачапури! Хинкали! Будут толстые и счастливые!

— Нана, я только похудела после тех двух недель!

— Зачем худеть?! Худые женщины — злые! Полные — добрые! Мужчины любят добрых! Ешь!

Ем.

Не спорю.

Грузинское гостеприимство — ещё страшнее еврейской мамы.

— За Риту! — поднимается Женя с бокалом. — За женщину, которая доказала — никогда не поздно! В тридцать восемь — не поздно сбежать с чужой свадьбы! В тридцать девять — не поздно устроить свою! В сорок — родить! В пятьдесят — развестись и повторить! Главное — правильный мужик! Или украсть с чужой свадьбы! Работает в обоих случаях! Проверено!

— Женя!

— Что?! Я же правду говорю! Ты украла его с его собственной свадьбы!

— Технически — он украл меня.

— Технически — вы украли друг друга! За взаимное воровство!

Все пьют.

За взаимное воровство.

Нормальный тост для ненормальной свадьбы.

Ночь.

Гости разошлись.

Мама уехала — всё ещё плача.

Тётя Соня — улетела в Хайфу, пообещав прислать ещё кандидатов для соседской дочери.

Нана — оставила три килограмма хачапури в холодильнике.

Мы — одни.

В номере отеля.

Дорогом.

Его выбор.

— Давид.

— Да?

— Мы женаты.

— Да.

— Это странно.

— Почему?

— Потому что год назад я организовывала твою свадьбу. С другой женщиной. В платье за миллион. С лебедями из Голландии.

— А теперь?

— Теперь я — твоя жена.

— Жалеешь?

Смотрю на него.

На это лицо.

На эти глаза.

На этого мужчину, который перевернул мою жизнь с ног на голову.

Год назад я была организатором свадеб. Профессионалом. Женщиной с планом.

Теперь — я женщина без плана. Но с мужем.

— Нет, — говорю. — Не жалею.

— Даже о карьере?

— У меня будет новая карьера. После свадьбы Лии звонят каждую неделю. Оказывается, организатор, которая сбежала с чужим женихом — это не позор. Это — маркетинг. Люди хотят свадьбу от женщины, у которой такая история.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Следующая свадьба — в декабре. В Грузии. Сто человек. Они специально хотят, чтобы я организовала. Потому что — цитирую — «вы та сумасшедшая из новостей».

— Та сумасшедшая из новостей?

— Это теперь мой бренд.

Он смеётся.

Целует меня.

И мы начинаем первую ночь — как муж и жена.

Утро.

Первое утро — в статусе жены.

Просыпаюсь.

Он — рядом.

Смотрит на меня.

— Доброе утро, госпожа Гольдман-Маркович.

— Слишком длинно.

— Доброе утро, моя жена.

— Вот это лучше.

— Ты счастлива?

Думаю.

Год назад я лежала в пустой квартире и смотрела в потолок.

Думала — это всё? Это — моя жизнь? Работа, кошка, мамины звонки, бессонница, потолок, одиночество?

А теперь?

Теперь я лежу в дорогом отеле.

Рядом с мужчиной, которого люблю.

Который любит меня.

Который сидел под моей дверью семь часов.

Шесть с половиной.

Неважно.

— Да, — говорю. — Счастлива.

— Это кошерно?

Смеюсь.

— Знаешь, что я поняла за этот год?

— Что?

— Что «кошерно» — это не про еду. Не про правила. Не про то, что одобрила бы бабушка. «Кошерно» — это когда правильно. Вот здесь, — кладу руку на сердце. — Внутри. Когда просыпаешься утром — и тебе хорошо. Когда смотришь на человека рядом — и понимаешь: это моё. Это — оно.

— И мы — это оно?

— Мы — самое кошерное, что случалось в моей жизни.

Он улыбается.

Целует меня.

И мы начинаем второе утро — как муж и жена.

Где-то в Москве Гуччи сидит у мамы и ест премиум-корм.

Недовольная — но сытая.

Она так и не простила нам свадебное путешествие.

Кусает Давида при каждой возможности.

Он говорит — это её способ выражать любовь.

Я не уверена.

Но — пусть думает так.

Всем легче.

Где-то в Хайфе тётя Соня просматривает сайты знакомств.

Ищет кандидатов.

Теперь — для соседской дочери.

Соседская дочь — не в курсе.

Будет сюрприз.

Где-то в Тбилиси Нана готовит хачапури.

Ждёт нас в гости.

На Новый год.

С детьми, которых ещё нет.

Она оптимистка.

Где-то на небесах бабушка Сара смотрит вниз.

Качает головой.

«Рита, Рита... что ты наделала? Сбежала с чужим женихом. Жила с мужчиной до свадьбы. Нарушила все правила, которым я тебя учила».

Прости, бабушка.

Я нарушила.

Все правила.

Но — счастлива.

Впервые — по-настоящему счастлива.

«Ну ладно, — вздыхает бабушка. — Если счастлива — тогда кошерно. Но внуков давай быстрее! Я тут жду уже сорок лет!»

Работаем над этим, бабушка.

Активно.

Очень активно.

Мама звонит вечером.

Первый звонок — после свадьбы.

— Рита, ты не забыла?

— Что?

— Внуки! Теперь можно! Теперь — кошерно!

— Мама, мы женаты один день.

— И что?! Время идёт! Часики тикают! Сара родила в девяносто!

— Мама, это было четыре тысячи лет назад. Медицина была другая.

— Медицина — та же! Бог — тот же! Давай! Работайте!

Отключаю.

Смотрю на Давида.

— Мама требует внуков.

— Я слышал.

— Что будем делать?

Он улыбается.

Этой своей улыбкой.

Волчьей.

Голодной.

— Работать.

P.S. Через год у нас родилась дочь.

Назвали Сарой — в честь бабушки.

Мама плакала три дня.

От счастья.

Тётя Соня прислала список кандидатов для Сары.

Сара — ей был один день.

Это называется — еврейская семья.

Не кошерно?

Возможно.

Счастливо?

Абсолютно.

И знаете что?

Иногда — это одно и то же.