Неподходящий

Глава 29

Успокоилась она довольно скоро. Выпрямилась на занемевших ногах, отряхнула пальто и брюки, продолжая глубоко дышать. Пустота вместо мыслей постепенно отступала, в тело возвращались чувствительность и жизненная сила, однако совсем по чуть-чуть. Разувшись и сняв верхнюю одежду, Кира устремилась в ванную.

Та самая рука, которой она прикасалась к… своему биологическому отцу, если пытаться выбирать корректные термины, горела отвращением. Кира три раза усердно и тщательно вымыла с мылом руки, с горькой усмешкой посматривая на собственное отражение в висевшем над раковиной зеркале.

Глаза с забитым выражением внутри зрачков покраснели и опухли, тушь осыпалась и потекла, помада естественного оттенка местами смазалась, а кожа на лице зудела от высохших слез, успевших смешаться с тональным кремом. Видеть себя такой, раздавленной и слабой, было неприятно, но радовало, что она сумела дать одному подонку полноценный отпор.

В детстве Кира боялась подобной встречи. Измучила и себя, и бабушку с дедушкой ночными истериками из-за кошмаров, главным действующим лицом в которых был тот, кто для любой нормальной маленькой девочки являлся рыцарем без страха и упрека, защитником и оплотом спокойствия. Не в ее случае, разумеется.

Она ни одну минуту своей жизни не чувствовала себя в безопасности. Наверняка, даже находясь в утробе, ребенок хорошо понимает, в какой атмосфере живет его мать. Кира давно выяснила, что первые зачатки агрессии ее — пропади он пропадом, — отец стал проявлять задолго до ее появления на свет.

Проблемы с контролем гнева, вспышки ярости, беспочвенные скандалы грандиозного масштаба — ей самой довелось сполна наблюдать разлагающиеся отношения родителей. Позднее, когда этот подонок вкусил безнаказанности и жестокости на несколько жизней вперед, стало в разы хуже: побывав в горячей точке, он уже и не пытался сдерживать себя. ПТСР добило его и без того шаткую психику, уничтожив последние остатки самоконтроля.Да и зачем ему было себя сдерживать? Никто не собирался наказывать действующего опера. Все видели и отмечаток огромной ладони на лице двухлетней Киры (заполучила она его через пару дней после возвращения отца домой со службы, когда бегала по комнате с мячом и не реагировала на замечания почти незнакомого ей мужчины с жутким взглядом), и синяки на лице мамы; знали о том, как он обращается с задержанными и подозреваемыми (впрочем, вряд ли его коллеги сильно отличались и помнили о верховенстве закона и правах лиц в уголовных расследованиях), — и считали происходившее нормальным.Его даже после убийства Кириной мамы задержали не сразу. Тянули время, пытались воспользоваться растерянностью потерявших дочь бабушки и дедушки в собственных интересах, замять зарождающийся скандал. Помогло только обращение к правозащитникам, сумевшим устроить в обществе резонанс, благодаря которому на покрывавший своего сотрудника отдел посыпались проверки и визиты высших должностных лиц.

Думать, на что ее подонок-отец был способен тогда, да и сейчас, Кира не желала, но откат после сильнейшего стресса накрывал ее, не спрашивая разрешения. Она давно не боялась своего, к несчастью, отца и всегда знала, что после отбытия тюремного срока он попытается ее найти: со дня суда не прошло и двух лет, когда он нагло стал обрывать их домашний телефон, позволяя себе обращаться к ее бабушке «мама» и просить к трубке Киру, даже в школе находились люди, готовые передать ей письмо от «папы», — так что бы остановило его на воле?

Она знала, что он освободился еще в год ее выпуска из школы и готовилась к его появлению, но прошли год, два, три… И ничего не случилось. Все это время Кире очень хотелось верить, что он сгинул, не приспособившись к современной действительности, или хотя бы вынужден существовать где-нибудь в захолустье, как можно дальше от Москвы; что он никогда не доберется до нее, однако она слишком хорошо понимала, что подобные ему люди выживают всегда и везде.

Он сидел в тюрьме — и тем не менее находил на воле желающих ему помочь, хотя сам ничего из себя не представлял, не имея ни денег, ни власти, ни авторитета. Оторванный от мира, все равно узнавал, в какой школе Кира учится, куда она переехала вместе с бабушкой и дедушкой; звонил им иногда по несколько раз в месяц — и это рядовой заключенный без друзей и родственников, что снабжали бы его деньгами, сигаретами и прочими ценностями.

Удивительно, что он не явился по ее душу раньше. Впрочем, объяснение нашлось быстро: прежних жильцов Кира настоятельно попросила никому ее личные данные не сообщать, да и не знали те ее адрес, а вот нынешние однажды завозили ей наличными оплату квартиры. Наверняка они и проболтались. Позже она с ними еще побеседует и в самых красочных выражениях объяснит, почему нельзя кому попало разглашать личную информацию о другом человеке.

Первые несколько часов, проведенных дома, Кире казалось, что она в полном порядке и давно успокоилась. Горячий душ, сытный ужин и парочка серий любимого сериала привели ее в чувство и помогли отвлечься, однако с приближением ночи внутри завозилось беспокойство.

В груди холодело, квартира перестала вызывать уверенность в собственной безопасности, включенный во всех комнатах свет не помогал развеять притаившиеся в закутках тени. Перед глазами возникало застывшее, бледное мамино лицо. Неподвижное, неживое. Каким Кира и видела его последний раз.

Отчетливое и разумное понимание того, что настоящей угрозы нет и страшиться нечего, совсем не успокаивало. Кире было плохо.

Она порывалась позвонить Марго, но останавливалась, запрещая себе пугать подругу. К тому же мешало что-то еще. Кира словно физически ощущала нарастающее в груди стремление, ясное осознание потребности, способной по-настоящему унять ставшую нестерпимой тревогу и щемящее чувство собственной заброшенности.

Все в ней рвалось к одному человеку. Именно к нему.

Оказаться рядом. Оплести его тело своим. Вдохнуть терпкий, мерещащийся повсюду запах. Согреться в родном тепле. Слиться биением сердец и замереть.

Как бы Кира ни боролась с собой, устоять перед искушением обрести совершенный, упоительно-легкий покой, у нее не вышло. Сама не своя она стала собираться, думая только о том, что этой ночью в любом случае попадет к Сергею. А дальше — будь что будет.