Окровавленный

ГЛАВА 20

Иван

В баре пахло Палинкой (Pălincă в Румынии — это крепкий фруктовый бренди двойной дистилляции (особенно из слив, но также из яблок, абрикосов, персиков, груш и других фруктов). Производится в Трансильвании), мужским отчаянием и потом. В воздухе стоял туман из сигаретного дыма, а рассохшиеся половицы скрипели при каждом шаге.

Возраст этого места въелся в стены, как плесень. Мужчины склонились над своими стаканами, глаза остекленевшие, их громкий смех резал слух, но, если вслушаться, в нём не было ничего, хоть сколько-нибудь похожего на жизнь.

Мне здесь не место, и они это знали. Они слышали слухи, разные истории о моём виде, они знали, что я сама смерть.

В тот миг, когда я переступил порог, разговоры оборвались. Дым повис тяжёлой пеленой, все взгляды обратились ко мне, плечи напряглись. Инстинктивно они узнали хищника, поняв, что для меня они лишь добыча.

Бармен застыл с наполовину наполненным стаканом, и по залу пробежала рябь, будто сам воздух дрогнул. Но тот, ради кого я пришел, этого не заметил.

Ласло.

Я дождался наступления ночи, чтобы оставить Клару спокойную и беспробудно спящей в замке. Сначала я направился к ее дому, где запах этого мужчины все еще витал у порога, словно знак незаконного проникновения. Дым, пот и горький привкус страха. Этого было достаточно, чтобы пробудить во мне жажду крови.

И вот, я пошел по следу через спящий город так же легко, как волк шел по следу за раненой добычей. Клара спала, ничего не подозревая, пока я охотился ради нее.

И вот я стоял здесь, уставившись на мужчину, от которого, даже спустя столько времени, пахло моей женой.

Ласло развалился за дальним столом в конце бара, что-то громко и злобно крича. Его рубашка была в каких-то пятнах, ворот расстегнут, от него несло спиртным. Его смех, такой мерзкий и глухой, разнесся по залу. Когда официантка поставила перед ним еще один бокал с ликером, он слишком быстро протянул руку и сжал пальцами ее запястье.

Она застыла, а ее улыбка стала натянутой.

— Давай, милая, — пробормотал он, притягивая её ближе. — Улыбнись мне, также как и она, мне улыбалась когда-то.

Из меня вырвался низкий рык, потому что я поняла, кого он имеет в виду.

Она выругалась и отдернула руку.

— Да на большее ты всё равно не годишься.

Её губы сжались в тонкую линию, а он ухмыльнулся шире, наслаждаясь своей жестокостью. Дешёвая бравада для того, кого он считал более слабой добычей.

Я двинулся к нему. Толпа расступалась, как масло перед водой. С каждым моим шагом тишина сгущалась, пока в зале не остался лишь его голос слишком громкий и едкий.

Он не заметил меня, пока я не отодвинул стул напротив него и не сел, не произнеся ни единого слова.

Он посмотрел на меня затуманенным взглядом и моргнул.

— Ты, блядь, кто такой?

Что-то знакомое в чертах его лица заставило меня похолодеть. Расположение бровей, линия рта… будто я заглянул сквозь века в воспоминание, которое пытался похоронить.

Свет факелов. Каменные стены. Насмешливая улыбка, которая когда-то принадлежала Радуцелю, моему брату по оружию, тому, кто предал меня. Ласло не был воином, лишь пьяной тенью человека. Но отголосок остался: предательство, кровь и родство, ставшие смертельными врагами

Моя рука, лежащая на столе, сжалась в кулак, узнавание пронзило меня насквозь. Судьба вернула мне это сходство, одетое в более дешевую кожу, и мой голод взревел в знак согласия. Это была не только месть за Клару. Это была история, замыкающая круг и умоляющая быть завершённой.

Бар, казалось, затаил дыхание. Послышался скрип стульев, шарканье чьих-то ботинок по деревянному полу, когда мужчины проскользнули к двери. Никто не хотел присутствовать при том, что должно было произойти.

Я наклонился вперед, опершись локтями о липкую стойку, и мой голос прозвучал тихо и угрожающе.

— Однажды ты решил, что имеешь право причинить ей боль.

Его брови сошлись на переносице, на пьяном лице отразилось замешательство.

— Ей? О ком, ты блядь говоришь…

Я наклонился ближе, позволяя ему увидеть правду в моих горящих глазах. Голод. Тьму. Мои клыки прижались к нижней губе, разрезая плоть.

— Это уже не имеет значения. Потому что ты больше никогда не причинишь боль ни ей, ни кому-либо ещё.

Я оставил его сидящем на стуле с выпивкой в руке, по его губам стекали остатки алкоголя, а руки уже начинали дрожать. Но я не бросил охоту. Снаружи ночь все вокруг поглотила. Я растворился в тени переулка напротив и стал ждать.

Мысль о том, что он был в её доме, сгущает мою кровь. Он оставался там, наблюдая, вдыхая ее аромат, как будто она принадлежала ему, и он мог снова овладеть ею.

Минуты тянулись, приглушенный шум из бара доносился на улицу, пока, наконец, он, спотыкаясь, не вывалился наружу. Пьяный. Беспечный и что-то бормочущий себе под нос.

Он так и не заметил меня. Не почувствовал опасности.

Я последовал за ним, держась в тени, пока, не слившись с тенями, не опередил его. Я ждал. И в тот момент, когда он зашел в переулок, я сделал свой ход. Моя рука метнулась вперед, крепко сжимая его горло и утаскивая в темноту. Его каблуки беспомощно скребли по камню, пока я тащил его все глубже в переулок между зданиями.

Он захрипел, паника вспыхнула, когда тьма сомкнулась вокруг нас.

— Ч-что происходит?

Я зашипел, впечатав его в стену так, что голова с треском ударилась о камень.

— Ai vătămat-o. Dragostea vieţii mele. Şi nu e prima dată. Acum cinci veacuri mi-ai trădat sângele şi mi-ai răpit-o. Faţă de ce ţi-am făcut atunci, moartea ta de acum va fi milostivă. Numai pentru că voiesc să mă întorc la muierea mea. Să-ţi putrezească oasele sub soare, blestemat fii, şi sângele tău să fie băut de corbi.

— Ты причинил ей боль. Любви всей моей жизни. И это не в первый раз. Пять веков назад ты предал мою кровь и отнял её у меня. По сравнению с тем, что я сделал с тобой тогда, твоя нынешняя смерть будет милосердной. Лишь потому, что я хочу вернуться к своей жене. Пусть твои кости сгниют под солнцем, будь ты проклят, и пусть твоя кровь будет выпита воронами.

— Ч-что ты такое? — прохрипел он, когда я сжал горло сильнее.

— Я — Смерть.

Его руки вцепились в мое запястье, ногти царапали мою кожу. Глаза вылезли из орбит от ужаса и непонимания — и это лишь разжигало зверя внутри меня. Я вдавил пальцы ему в горло, позволив когтям разорвать кожу. Я с упоением слушал бешеный стук его сердца.

Я дёрнул его голову в сторону, а затем набросился на него.

Мои клыки с дикой яростью рванулись к его горлу, разрывая плоть и вену в одном жестоком движении. Кровь хлынула мне в лицо горячим металлическим потоком, заливая подбородок и грудь, наполняя рот, прежде чем скользнуть вниз по горлу. Его крик утонул в влажном бульканье собственной крови.

Он судорожно бился, пока я пил, его ботинки скребли по камню, когда я вонзался глубже. Ласло слабо царапал меня, ногти рвали всё, до чего могли дотянуться, но я пил глубже, глотая его жизнь.

И тут воспоминания обрушились на меня. Его кровь вернула меня в прошлое. Я увидел свет факелов, большой зал, наполненный голосами. Радуцель протягивает кубок моей жене в то время, как улыбка пропитана насилием и предательством. Через мгновения мужчины вокруг нас падают, изо ртов идёт пена. Моя жена пошатнулась, кубок выпал из рук, красное вино растеклось по платью, как кровь. А Радуцель исчез в тенях, когда она упала на холодный пол.

Картина сменилась сырыми, зловонными подземельями замка. Его жизнь — в моих руках. Я забираю у него то, что он отнял у меня. Я вспомнил звук его последнего вздоха и то, как ярость истребила во мне всё милосердие. Его предательство было вырезано в моей душе. И вот теперь он снова здесь, да это другой человек, с другой жизнью, но с тем же лицом и жестокостью в крови.

На вкус он был отвратительным, пропитанный страхом, и горечью от алкоголя. И всё же я выпил всё. Я полностью осушил его, потому что кровь есть кровь, а она предает мне сил. Его бешеное сердцебиение замедлилось, стало прерывистым, а затем и вовсе остановилось.

Жизнь Ласло трепыхалась под моими клыками, его кровь лилась в меня, как отравленное вино. Вместе с ней хлынули его воспоминания — обрывки, бьющиеся о мой разум. Лица бесчисленных женщин, сломленных его жестокостью. Их крики сплетались с его голодом и жаждой власти. Они смешались с образом Радуцеля. Один в другом.

Моя ярость, копившаяся веками, пылала, пока я пил, стирая его, с этого мира и прикончил его во второй раз.

Каждый образ врезался в меня, словно бетонная стена, пока я не ощутил, что несу на себе вес каждой раны, которую он когда-либо нанёс. Вся мерзость его жизни хлынула по моим венам. Ничто из того, что он сделал, больше не коснётся этого мира.

Его легкие бесполезно хрипели, а руки безвольно повисли по бокам. Когда я, наконец, отпрянул от него, то уставился на зияющую рану. С моего подбородка и горла капало красное месиво, дыхание было прерывистым, и на какое-то долгое мгновение темное существо во мне насытилось, но не смягчилось.

Он уставился на меня безжизненными глазами. Я отпустил его и сделал шаг назад, его тело обмякло, глухо рухнув на булыжную мостовую. Я постоял над ним еще мгновение, прислушиваясь к тишине, которую оставила после себя его смерть. Затем я вытер рот тыльной стороной ладони и оставил его там, на съедение крысам и гнили.

Вернувшись в замок, я сразу же принял ванну. Я не хотел, чтобы она увидела на мне высохшую кровь. Клара все еще спала, свернувшись калачиком в постели, одеяла спутались вокруг неё. Ее темные волосы рассыпались по подушке, губы немного приоткрылись. Она была воплощением невинности… всем тем, чем я не был.

Я скользнул рядом с ней по одеялу, и она пошевелилась, ее ресницы затрепетали, когда она прошептала:

— Иван.

— Я здесь, малышка.

Она уткнулась лицом мне в грудь. Сонным, приглушённым голосом она спросила.

— Где ты был?

Я обхватил её лицо, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Я позаботился об этом. Позаботился о нём.

Недоумение и зарождающийся страх смешались в выражении ее лица.

— Я подслушал, что ты сказала бабушке, — продолжил я тихо. — И когда он приблизился, я учуял исходящую от него гниль. В нём была тьма, да, но не такая, как во мне. Я использую свою тьму против тех, кто этого заслуживает, против злых, порочных и предавших меня людей. Его тьма была же чистой грязью. — Я медленно вдохнул.

— Когда я питался, то увидел правду. Женщин, которым он причинил боль. И за этим горькая тень предательства, уходящая в века. Он был лишь болезнью… тогда и сейчас. — Мой большой палец коснулся её щеки.

— Ласло больше никогда не причинит вред ни тебе, ни кому-либо ещё.

Ее дыхание сбилось.

— Боже мой… — прошептала она с ужасом в голосе, когда окончательно проснулась и заставила себя подняться. — Я понятия не имела. Слезы навернулись на ее глаза, и ее сочувствие к тем, кто пострадал, наполнило комнату запахом надвигающегося дождя.

— Я уничтожу любого, кто посмеет поднять на тебя руку, — сказал я низким голосом, в котором слышалось что-то дикое и звериной. — И сделаю это снова без колебаний.

Ее губы приоткрылись, но не произнесла ни слова. Она лишь снова легла и прижалась ко мне ближе, словно уже всё понимала. Я чувствовал её тревогу, сочувствие к другим женщинам, всё ещё не прошедший шок и вместе с тем тихое принятие. Она знала, как и я, что Ласло был чистым злом, лишённым всего человеческого.

Я сжал её крепче.

Это была не просто любовь. Она владела каждой частью меня — и я сжёг бы весь мир, прежде чем когда-либо позволил бы ей уйти.