Он тебя видит (ЛП)

ГЛАВА 16

Селеста

Слова стекают с моих пальцев, словно признания в полночь.

«Невеста была в белом, но её руки были в красных пятнах. Она шла по аллее из костей к мужчине, который убивал так же естественно, как другие дышат.

Её отец передал её с дрожащими руками, зная, что он не переживёт ночь. Это не союз душ, а слияние тьмы — два хищника становятся одной стаей, освящённой не благословением, а кровью».

Я пишу уже шесть часов подряд, подпитываясь яростью и остывшим кофе.

Моя рукопись должна быть у Джульетты через три дня, но я спешу закончить не поэтому. Мне нужно зафиксировать всё, пока это свежо, пока боль от открытия правды об отце ещё жжёт. Вымысел, рождённый из фактов. Правда, скрывающаяся под маской истории.

Главная героиня моего романа только что узнала, что её отец торговал детьми.

Она планирует убить его в ночь свадьбы.

Она думает, что это делает её монстром, но её возлюбленный — серийный убийца, который охотится только на хищников, — говорит ей: «Монстры не чувствуют вины за то, что избавляют мир от зла».

Они чувствуют удовлетворение.

Они чувствуют целостность.

Искусство подражает жизни или жизнь подражает искусству?

Я уже не различаю.

Границы размылись в тот момент, когда я держала нож, убивая Джейка, когда наблюдала за смертью Моррисона, и была очарована, а не напугана.

Каин на кухне готовит что-то, пахнет розмарином и смертью. Он молчит с тех пор, как показал мне документы из домика Локвудов, давая пространство переварить всё. Но я замечаю, как он наблюдает за мной, его серые глаза следят за каждым моим движением, словно он ждёт, что я сломаюсь.

Я не сломаюсь.

Я заострюсь, как клинок.

«Свадебное платье висело в шкафу, словно саван. Белый шёлк и кружева, нетронутые и чистые, ждали, чтобы их окрасили кровью.

Она гадала, будут ли видны пятна или тьма впитается так глубоко, что платье останется белым, храня секреты в своих волокнах — как и женщина, которая его наденет.

Её жених спросил, уверена ли она, в платье, в свадьбе, в убийстве, которое последует. Она рассмеялась, этот звук был похож на звон разбитого стекла.

— Я никогда ни в чём не была так уверена, — сказала она. — Мой отец продавал детей, пока учил меня кататься на велосипеде. Он оплачивал моё образование деньгами, запятнанными кровью. Каждое хорошее воспоминание отравлено страданиями других. Так что да, я уверена. Уверена, что он должен умереть, и я должна держать клинок».

Мой телефон вибрирует.

Сообщение от отца:

Ты уверена в этом?

Я не отвечаю.

Он не заслуживает утешения. Он заслуживает страха, который рождается из неопределённости, из знания, что его дочь держит в руках его жизнь.

Ещё один сигнал.

На этот раз сообщение от Джульетты:

Еду к вам. Прибуду через 2 часа. Везу сюрпризы и гостя.

Гостя?

Я показываю сообщение Каину, он хмурится.

— Ей следовало сначала спросить.

— Это Джульетта. Она не спрашивает, она информирует.

Я сохраняю документ с книгой и потягиваюсь, позвонки хрустят, словно пузырчатая плёнка. Кольцо Патриции ловит послеполуденный свет, рассыпая радужные блики по экрану ноутбука. Я ношу его уже два дня, и оно уже кажется частью моей руки. А может, это я становлюсь частью него — ещё одна женщина из рода Локвудов, запятнанная семейной тьмой.

Нет. Не запятнанная. Преображённая.

Я думаю о Патриции, которая носила это кольцо, наблюдая за страданиями Каина и Джульетты. Сверкало ли оно, когда она их била? Отражали ли бриллианты свет, пока она подписывала документы, разрешающие продажу детей? Сколько слёз отразилось в этих камнях?

Теперь оно моё, и станет свидетелем иного рода насилия. Необходимого.

— Тебе стоит поесть, — говорит Каин от двери.

— Мне нужно закончить.

— Книгу или планирование?

— И то, и другое. Книга должна быть безупречной. От этого зависит наше алиби.

— В каком смысле?

— Кто будет настолько глуп, чтобы опубликовать свои настоящие преступления в виде художественной литературы? Это сокрытие на виду. К тому же у Джульетты будут временные пометки, как доказательство, что я писала во время некоторых убийств.

Он подходит, смотрит через моё плечо. Я даю ему прочитать едва завуалированную правду нашей истории.

— Ты пишешь об убийстве своего отца.

— Я пишу о правосудии. Издатели назовут это тёмным романом. Читатели — извращённой историей. Мы же назовём это пророчеством.

— А потом? Когда книга выйдет и люди прочтут о дочери, убившей отца в ночь свадьбы?

— Они назовут это вымыслом. Потому что вряд ли кто-то осмелится опубликовать свои настоящие преступления. Это идеальное прикрытие. Моё признание, замаскированное под творчество.

Он целует меня в макушку.

— Ты гениальна.

— Я практична и голодна.

Я следую за ним на кухню, он приготовил тушёную оленину. Из своей последней добычи, как он говорит: оленя, которого подстрелил три дня назад, ещё до того, как наш мир взорвался тайнами моего отца.

Мясо нежное, с диким привкусом — такое не купишь в магазине. Мы едим то, что он убил собственными руками. Точно так же в нашу свадебную ночь мы будем праздновать, оба с кровью на руках.

— Расскажи о своём первом разе, — неожиданно прошу я. — Не о твоих родителях. О первой осознанной охоте.

Каин откладывает ложку, задумывается.

— Уэбб. Четыре с половиной года назад.

— Торговец, которого хотел убрать Стерлинг.

— Тогда я этого не знал. Я знал лишь, что он продаёт наркотики школьникам. Трое получили передозировку, одна умерла, пятнадцатилетняя Кэти Марш. Я был на её похоронах, видел, как разбиты её родители. Её младший брат спрашивал, почему Кэти не просыпается.

— Значит, ты решил, что Уэбб должен умереть.

— Я решил, что ему нужно упасть со скалы. Природа в этих горах опасна. Люди здесь постоянно пропадают, — он отпивает вина, погружаясь в воспоминания. — Я следил за ним две недели, изучил его привычки. Каждое воскресенье он ходил по одному и тому же маршруту, всегда один, всегда под кайфом. Это было почти что слишком просто.

— Ты его толкнул?

— Не пришлось. Я повредил ограждение тропы, разрыхлил почву у края. Когда он прислонился, чтобы перевести дух, всё обрушилось. Остальное сделала гравитация.

— Но ты расположил его кости.

— Потом. Я спустился, нашёл тело и… скорректировал. Это было послание, хотя тогда я ещё не знал, кому его отправляю.

— Ты отправлял его самому себе. Объявлял, кем стал.

— Возможно. Или, может, я посылал его Стерлингу, давал понять, что на его территории охотится кто-то ещё.

Снаружи хлопает дверца автомобиля. Затем ещё одна. Джульетта правда привезла кого-то с собой.

— Ты думал… — начинаю я, но Каин уже движется, рука тянется к ножу на поясе.

Дверь открывается без стука.

Первой входит Джульетта, волоча массивный чехол для одежды.

За ней незнакомая женщина, лет двадцати пяти, азиатские черты лица, глаза, видевшие слишком многое.

— Селеста, Каин, — говорит Джульетта, опуская чехол с одеждой. — Это Талия Ким. Она одна из выживших жертв Моррисона, та, кто сумела сбежать.

Женщина, Талия, избегает смотреть прямо на Каина. Вместо этого она сосредотачивается на мне.

— Мисс Локвуд сказала, что вы что-то планируете насчёт поставки в канун Рождества.

Кровь стынет у меня в жилах.

— Джульетта, что ты…

— Талия сбежала три года назад. Она работает с подпольной сетью, помогая другим девушкам выбраться. Когда я рассказала ей про канун Рождества, она настояла на встрече.

— Ты рассказала незнакомке о…

— Я рассказала выжившей о шансе спасти двенадцать девушек, — перебивает Джульетта. — У Талии есть ресурсы, безопасные дома, люди, которые помогут девушкам исчезнуть после того, как вы перехватите их.

Талия наконец смотрит на Каина.

— Вы убили Моррисона.

Это не вопрос, но Каин всё же отвечает:

— Да.

— Хорошо. Ему нравилось… пробовать товар. Особенно самых юных. Тех, кто выглядел испуганным, — она достаёт папку, протягивает её мне. — Это девушки, которых доставят в канун Рождества. Сеть следила за ними.

Я открываю папку.

Двенадцать фотографий, двенадцать имён, двенадцать жизней, которым вот-вот придёт конец. Самой младшей тринадцать. Мария Санчес, её забрали из приюта в Олбани. В отчётах она числится сбежавшей, никто её не ищет.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Некоторые из нас никогда по-настоящему не сбегают, — говорит Талия. — Мы просто учимся работать снаружи. Сеть отслеживает поставки, пытается перехватить их, когда получается. Но… Стерлинг ведёт дело очень аккуратно. Нам никогда не удавалось подобраться близко.

— Стерлинг, — повторяю я, словно на моём языке яд. — Ты знаешь о Стерлинге.

— Все в сети знают о шерифе Стерлинге. Он занимается этим дольше, чем Моррисон, дольше, чем кто-либо ещё. Именно из-за него маршрут через Адирондак так популярен, безопасный проход гарантирован, вопросов не задают.

Меня едва не тошнит. Все эти ночи, когда он возвращался домой поздно, уверяя, что защищает город… На самом деле он защищал торговый маршрут.

— Поместье Локвудов, — продолжает Талия. — Вот где всё началось. Ричард Локвуд и Стерлинг создали эту сеть тридцать лет назад. Даже после смерти Локвудов Стерлинг продолжал дело.

— Сколько? — спрашиваю я. — Сколько девушек за эти годы?

— Сотни. Может, тысячи. Записи уничтожили при пожаре в участке пять лет назад. «Случайное» возгорание электропроводки.

Пять лет назад.

Я помню тот пожар.

Папа говорил, повезло, что никто не пострадал, сгорели только старые материалы по «глухим» делам. Он был так рад… Я думала, из-за того, что здание удалось спасти. Но дело было в уничтоженных уликах. «Глухие» дела. Пропавшие девушки, которых никогда не найдут, потому что мой отец сжёг доказательства.

— Но некоторые из нас помнят, — продолжает Талия. — Мы ведём свои записи, имена, даты, лица. Стерлинг продал меня, когда мне было пятнадцать. Мои родители задолжали ему деньги, они думали, он помогает с займом. Он предложил два варианта, заплатить наличными, которых у них не было, или заплатить мной.

— Твои родители продали тебя?

— Мои родители думали, что я буду работать служанкой, чтобы отработать долг. Они верили в это, потому что им нужно было верить. Стерлинг умел заставить людей верить в удобную ложь.

Тишина была наполнена невысказанной болью, объединившей нас общей трагедией. Мы все здесь выжившие, по-разному. Талия пережила торговлю людьми, Джульетта и Каин — насилие, я — предательство отца.

— Мне пора, — говорит Талия, прерывая момент. — Чем меньше я знаю о ваших конкретных планах, тем лучше. Но в канун Рождества будьте готовы вывести девушек к двум часам ночи. Три фургона будут ждать на съезде с межштатной трассы, — она задерживается у двери. — Пусть он пострадает. За всех нас.

После её ухода Джульетта буквально встряхивается, возвращаясь к реальности.

— Ну, — произносит она, нарочито бодрым голосом, — если говорить о превращении ужасного во что-то лучшее… — она расстегивает чехол с одеждой. — Я привезла свадебное платье Патриции.

Платье именно такое, как я и ожидала: дорогое, элегантное, ослепительно-белое, из шёлка, который, вероятно, стоил больше, чем несколько иномарок. Оно прекрасно сохранилось, выглядит точно так же, как двадцать пять лет назад, когда Патриция надевала его на свадьбу с Ричардом. На вышивку бисером, должно быть, ушли месяцы, каждый кристалл пришит вручную, каждая жемчужина размещена идеально ровно.

— Ты хочешь, чтобы я надела платье женщины, которая тебя мучила?

— Я хочу, чтобы ты его преобразила. Она надевала его, выходя замуж за монстра. Ты наденешь его, выходя за мужчину, который освободил нас от монстров. Она олицетворяла коррупцию. Ты будешь олицетворять правосудие. Возьми её платье и сделай его своим.

Я прикасаюсь к шёлку. Он холодный, ощущается почти как живой. Ткань шелестит, словно шепчет тайны.

— Красивое, — признаю я.

— Красивые вещи могут принадлежать ужасным людям, — говорит Каин. — Кольцо, платье. Мы возвращаем их себе.

— К тому же, — добавляет Джульетта, — я привезла аксессуары.

Она достаёт второй чехол. Внутри два пистолета: «Glock 19» и маленький «.38 Special». Коробки с патронами. Три ножа в декоративных ножнах, которые можно принять за украшения.

— Что-то взятое взаймы, что-то голубое, что-то, чем можно убить своего отца, — произносит она с мрачной улыбкой. — Тридцать восьмой был у Патриции, — поясняет она. — Она хранила его в тумбочке у кровати.

— Мне нужно вам кое-что показать, — говорю я и иду за документами Локвудов.

Я раскладываю фотографии на столе, сосредоточившись на снимках с разных городских мероприятий. Рождественские вечеринки, летние собрания, благотворительные мероприятия. И на семи из них — я. В возрасте от пяти до одиннадцати лет, всегда в лучшем платье, всегда рядом с отцом. Но теперь я замечаю других мужчин на фотографиях. Их взгляды. То, как они смотрят на меня.

— Господи, — выдыхает Джульетта. — Ты была там. На «охотничьих вечеринках».

Так они их называли. Вечеринки, на которых никто на самом деле не охотился на животных.

— Посмотри на эту, — указываю я на фото с рождественской вечеринки, когда мне было восемь.

Рука Ричарда Локвуда лежит на моём плече. Мой отец улыбается. На заднем плане трое мужчин смотрят на меня.

— Я помню эту вечеринку. Ричард подарил мне особенный подарок, кулон с серебряным единорогом. Сказал, что я чистая, совершенная и должна оставаться такой.

— Подготовка, — сухо говорит Каин. — Он метил тебя как будущий «товар».

— Но потом мама ушла, когда мне было десять. Папа перестал брать меня на мероприятия. Вместо этого запер меня дома.

— Твоя мать знала, — внезапно говорит Каин. — Вот почему она ушла. Она выяснила, что твой отец задумал.

Осознание обрушивается на меня, словно ледяной душ.

— Она не бросила меня. Она пыталась забрать меня с собой.

— Но Стерлинг не позволил. Судебный процесс об опеке раскрыл бы всё.

— Значит, она ушла, чтобы спасти себя, надеясь вернуться потом за мной.

— А Стерлинг сделал так, чтобы она не смогла. Что он говорил тебе о ней?

— Что она была неуравновешенной. Психически больной. Что она бросила нас ради другого мужчины.

— Всё ложь.

Мои руки дрожат, пока я провожу пальцем по своему детскому лицу на фото. Беззащитное, доверчивое, не осознающее опасности вокруг.

— Мне нужна минутка.

Я ухожу, запираюсь в ванной, и меня рвёт до тех пор, пока в желудке ничего не остаётся. Затем сажусь на холодный кафельный пол и позволяю правде проникнуть в сознание: всё моё детство было ложью.

Каждое счастливое воспоминание испорчено.

Каждый момент, когда я чувствовала себя в безопасности, на самом деле был моментом страшной опасности.

Когда я возвращаюсь, бледная, но решительная, Каин и Джульетта уже разложили на столе всё оружие.

— Мы убьём их всех, — просто говорит Каин. — Всех покупателей, всех пособников, каждого, кто прикасался к этим девушкам.

— Это много тел.

— Восемь подтверждённых покупателей плюс Стерлинг. Девять тел.

— За одну ночь?

— Нам помогут, — отвечает Джульетта. — Сеть Талии займётся девушками. Мы займёмся монстрами.

Следующие четыре часа мы планируем.

Свадьба будет простой: свечи, клятвы, кольца. Джульетта проведёт церемонию, она давно получила онлайн-разрешение, ради забавы. Потом мы сменим одежду, вооружимся и отправимся к домику. Когда прибудет поставка, мы будем ждать.

Я надеваю платье Патриции, пока Джульетта вносит изменения. Оно почти идеально мне подходит, словно ждало меня.

Женщина, которая надевала его, вышла за монстра, теперь мертва.

Женщина, которая надевает его сейчас, готовится выйти за убийцу монстра.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Джульетта, держа во рту булавки.

— Я выгляжу как жертва.

— Как в старых легендах. Прекрасная девственница, принесённая в жертву, чтобы умилостивить богов.

— Только я не девственница, и мы убиваем богов.

— Так ещё лучше.

Я возвращаюсь к книге и добавляю сцены, вдохновлённая новым замыслом.

Героиня готовится к свадьбе, планируя одновременно несколько убийств. Её возлюбленный учит её заряжать оружие, пока она репетирует клятвы. Платье висит, словно обещание грядущего насилия.

«— Согласны ли вы взять этого мужчину в мужья? — спросил церемониймейстер.

— Согласна, — ответила она, думая обо всех мужчинах, которых они убьют вместе, начиная с того, кто передаст её жениху.

— Согласны ли вы взять эту женщину в жёны?

— Навсегда, — ответил он, зная, что их версия «навсегда» включает тела и кровь.

— Тогда властью, данной мне штатом Нью-Йорк, объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать друг друга.

Они поцеловались губами, которым вскоре суждено вкусить крови, скрепив союз, который начнётся с спасения, а закончится расправой.

Приём пройдёт в аду, и каждый демон приглашён на смерть.