Он тебя видит (ЛП)

ГЛАВА 5

Каин

Она держит книгу, словно библию, ее пальцы дрожат, касаясь потёртого переплёта. И я понимаю, что выбрал верно.

Из своего укрытия в лесу мне отлично видно её комнату через окно. Она так и не догадалась задёрнуть шторы. Первое издание «Ребекки» отливает янтарём в свете лампы, когда она вновь открывает книгу, и наверное, уже в пятый раз читает мою надпись.

Её губы чуть шевелятся, выговаривая слова: «необходимые монстры».

Она понимает, или начинает понимать.

Я наблюдаю, как она бережно кладёт книгу на тумбочку, а затем возвращается к ноутбуку. Пальцы порхают по клавишам с пылом настоящего вдохновения, того самого, что рождается, когда прикасаешься к чему-то опасному и решаешь не отпускать. Каждые несколько минут она бросает взгляд на книгу, потом на воронье перо, которое переложила поближе.

Создаёт алтарь своему тайному поклоннику, даже не осознавая этого.

Снег, спустившийся час назад, служит идеальным прикрытием, заглушая любой звук, который я мог бы издать. Впрочем, я уже давно не издаю звуков. Двадцать лет практики научили меня двигаться, как сам лес — быть рядом, но оставаться незамеченным… пока не станет слишком поздно.

Через окно я вижу, как она прерывает писательство и поднимает руки над головой, разминая плечи. От этого жеста свитер слегка приподнимается, открывая узкую полоску светлой кожи. Она и не подозревает, насколько беззащитна в этот миг, не догадывается, что чьи-то глаза ловят и хранят каждое её движение — именно тогда, когда она уверена, что никого рядом нет.

В одиночестве есть честность, которая исчезает в тот миг, когда люди понимают, что за ними наблюдают.

Но Селеста… Селеста, возможно, исключение.

Возможно, она честнее перед зрителями — становится собой, когда за ней следят.

Книги её говорят сами за себя. Можно и играть, и быть собой одновременно. Забавно, но чаще всего мы честны как раз тогда, когда знаем, что на нас смотрят.

Тишину разрывает звук автомобильного двигателя.

Патрульная машина шерифа Стерлинга. Сегодня он вернулся раньше обычного.

В последнее время он намеренно нарушает привычный распорядок, стремится выглядеть непредсказуемым. Словно это способно замедлить уже запущенный механизм.

Но в машине не только Стерлинг. На пассажирском сиденье — ещё один человек.

Заместитель Джейк Бауэр, понимаю я, когда они сворачивают на подъездную дорожку.

Интересно.

Обычно Стерлинг возвращается домой один, предпочитая разделять работу и личную жизнь.

Что-то изменилось.

Я отступаю глубже в лес, не теряя из виду окно Селесты.

Она тоже услышала машину, ее пальцы замерли на клавиатуре, голова чуть наклонена: так она слушает. Подходит к окну, всматривается в подъездную дорожку. Увидев Джейка, на её лице мелькает что-то — не страх, а дискомфорт.

Знакомое выражение лица — фирменный женский приём для общения с мужчинами, которых не получается просто послать подальше, хотя очень хочется.

Спустя двадцать минут я возвращаюсь к своему грузовику, припаркованному в полумиле отсюда на старой лесовозной дороге.

Прогулка через лес для меня словно медитация, каждый шаг выверен, чтобы оставить минимум следов.

К тому времени, как я добираюсь до своего домика, я уже знаю: Стерлинг будет там. Он наверняка видел дочь и решил заодно проверить меня. Мы давно танцуем этот танец. Он делает вид, что заезжает случайно, а я, что не слежу за его перемещениями.

И действительно, перед домом стоит его патрульная машина, двигатель ещё работает. В холодном воздухе медленно поднимаются клубы выхлопных газов, похожие на призраков.

Когда я подъезжаю, обе двери машины открываются.

— Шериф, — говорю я, выходя из грузовика. — Заместитель.

Внешность Джейка Бауэра полностью совпадает с тем, что мне удалось о нём

разузнать. Тридцать два года, шесть лет в департаменте, но так и не получил повышения, видимо, не хватило ума. В школе он был квотербеком, и до сих пор носит кольцо выпускника. Из тех, кто уверен, что значок на груди компенсирует любые недостатки.

С школьных лет он заметно поправился, мышцы потеряли форму, но держится он по-прежнему вальяжно — так, будто люди должны расступаться при его появлении. Форма ему явно мала, пуговицы натянуты до предела. От него пахнет дешёвым одеколоном, резким, кричащим, словно пытающимся перебить запах сигарет и невысказанного отчаяния.

— Локвуд, — голос Стерлинга звучит устало, хотя он старается придать ему властные нотки. — Нам нужно задать тебе несколько вопросов.

— Конечно. Может, пройдём в дом? У меня есть кофе.

Они переглядываются. Хорошие копы никогда не заходят внутрь без приглашения. Лучшие — не заходят даже после приглашения.

— Можем здесь, — говорит Стерлинг.

Я прислоняюсь к грузовику, стараясь выглядеть максимально располагающе.

— Чем могу помочь?

— Где ты был прошлой ночью между полуночью и четырьмя утра?

— Здесь. В основном спал. Хотя около двух я вставал, Шуберт меня достал.

Джейк явно не понимает, о чём речь. Стерлинг, в отличие от него, сохраняет спокойствие.

— Шуберт?

— «Зимний путь». Я разучиваю его на скрипке. Шестнадцатая часть никак не давалась — «Последняя надежда». В нынешней обстановке это казалось уместным.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

Я слегка улыбаюсь:

— Горы не дают свидетельских показаний, шериф. Хотя ваша дочь могла слышать. Звук здесь хорошо разносится.

При упоминании Селесты, Стерлинг сжимает челюсти.

Рядом с ним Джейк оживляется, его интерес явно не связан с расследованием.

— Ты встречался с ней сегодня, — произносит Стерлинг.

Это не вопрос.

— Мы случайно столкнулись у Стеллы. Моя сестра — её редактор, было бы невежливо не представиться.

— Твоя сестра, — вставляет Джейк, стараясь говорить непринуждённо, — она часто приезжает?

— Редко. Она любит город.

— Но Селеста вернулась, — тон Джейка меняется, становится чересчур фамильярным. — Но, что тут скажешь. Город — не место для такой женщины. Ей нужно быть там, где безопасно. Где её защитят.

То, как он произносит «защитят», вызывает у меня непреодолимое желание схватиться за нож.

Я вижу это в нём насквозь: школьные фантазии, от которых он так и не избавился, вероятно, он зажимал её в углу на вечеринках, принимая близость за возможность. Мужчины вроде Джейка считают, что если чего-то сильно хотеть, это становится их собственностью.

— Вы знакомы со школы, — говорю я, не спрашивая.

Джейк гордо выпячивает грудь:

— У нас была своя история. В выпускном классе. Она тогда училась в предпоследнем, — его улыбка пропитана хищной ностальгией. — Умная девчонка. Порой даже слишком умная для собственного блага. Всё время писала в своих блокнотах, воображая, что она лучше остальных.

— Джейк, — мягко предостерегает Стерлинг. Слишком мягко. Он не видит, каков его заместитель на самом деле.

— Да я просто говорю, что она прекрасно расцвела. Город пошёл ей на пользу, — взгляд Джейка слегка затуманивается, уносясь в воспоминания или фантазии. — Помнишь тот хэллоуинский бал, шериф? Она пришла в образе Сильвии Плат. Никто ничего не понял, кроме учительницы английского. Весь вечер просидела в углу, писала и наблюдала за всеми, делала заметки.

Он следил за ней. Даже тогда.

Меня это злит.

Злит, что он смотрел на неё своими глазами, делал то, что должен был делать я.

— Расследуете что-то конкретное? — спрашиваю я Стерлинга, полностью игнорируя его заместителя.

— Сегодня утром нашли ещё одно тело.

Это новость.

Я не оставлял их в последнее время, а значит, либо Роя нашли быстрее, чем ожидалось, либо появился ещё один игрок.

— Та же схема?

Стерлинг прищуривается.

— Откуда тебе известно, что здесь есть схема?

— Маленький городок. Люди разговаривают.

— Люди ещё и умирают, — добавляет Джейк, пытаясь звучать угрожающе. — Особенно женщины, подходящие под определённый тип. Тёмные волосы, чуть за тридцать, независимые.

Как Селеста.

Он не произносит этого вслух, но намёк висит в воздухе, словно ледяное дыхание.

— Тогда хорошо, что вы обеспечиваете ее защиту, — мягко замечаю я.

Джейк делает шаг вперёд.

— Ты выглядишь довольно беспечным для человека, чья территория усыпана черепами.

— Это оленьи черепа, заместитель. От легальных охот, все клеймены и зарегистрированы в «Отделе рыбы и дичи». Хотите взглянуть на разрешения?

— Я бы хотел, — говорит Джейк, приближаясь, — понять, зачем человек живёт один в лесу, играет на скрипке в любое время суток и собирает кости.

— Джейк, — предостерегает Стерлинг.

Но Джейк уже на взводе, пытается утвердить доминирование.

— Видишь ли, я помню тебя со школы. Ты вечно наблюдал за людьми. Вечно был в стороне. А теперь женщины гибнут, а ты вертишься вокруг дочери шерифа…

— Хватит, — голос Стерлинга прерывает позёрство Джейка. — Мистер Локвуд, мы опрашиваем всех в округе. Обычная процедура расследования.

— Конечно, — я встречаю его уставший взгляд. — Если я могу чем-то помочь, пожалуйста, дайте знать. Полагаю, вы хотите поймать того, кто это делает, прежде чем… — я делаю искусную паузу, — прежде чем пострадает кто-то ещё.

Угроза в моей учтивости достаточно тонка, чтобы уловил её только Стерлинг.

Он долго изучает меня, и я вижу, как он фиксирует детали, шрамы на моих руках, мою стойку — сбалансированную, готовую — полное отсутствие страха, несмотря на допрос об убийствах.

— Оставайся на связи, — наконец говорит он. — Возможно, у нас появятся ещё вопросы.

— Я никуда не собираюсь.

Они возвращаются в патрульную машину, но Джейк оборачивается для последнего взгляда.

— Хорошее место у тебя. Очень уединённое. Может случиться что угодно, и никто не узнает.

— Да, — соглашаюсь я. — В этом его совершенство.

После их ухода я захожу внутрь и проверяю систему безопасности.

Шесть камер охватывают участок, все скрытые, все записывают на накопители с загрузкой в облако.

Если они вернутся без ордера, я буду знать. Если с ордером — узнаю ещё раньше.

Вибрирует телефон. Это Джульетта.

— Скажи, что тебя не арестовали, — говорит она, не дожидаясь моего ответа.

— С чего бы им меня арестовывать?

— Потому что Селеста написала, что её отец поехал допрашивать тебя об убийствах. Каин, прошу, скажи, что ты не…

— Я ни при чём, — обрываю я её. — Шериф опрашивает всех.

— Хорошо. Хорошо, — она вздыхает. — Как прошла встреча с Селестой? Она сказала, что ты «интенсивный».

— Она была интересной.

— Каин, это как назвать шедевр «неплохой картинкой». Она — одарённая, блистательная и…

— И твоя клиентка.

— И подруга. Будь с ней повежливее, если увидишь снова. У неё сейчас трудности с писательством.

— Какие трудности?

Джульетта не должна мне рассказывать, но она уже выпила три бокала вина — это слышно по голосу.

— Не получается передать динамику между её героем и героиней. Говорит, всё выглядит натянуто. Ей нужен источник вдохновения для настоящей одержимости, а в последнее время она окружена лишь посредственными мужчинами, которые думают, что ужин в стейк-хаусе — это и есть романтика.

— А чего она хочет?

— Боже, не знаю. Того, кто видит её? По-настоящему видит, а не просто успешную писательницу или красивое лицо. Того, кто ради неё мир сожжёт, но и сам ей бросит вызов. Она пишет потрясающих антигероев, а встречается с мужчинами, которые зря тратят кислород на нашей планете.

— Звучит разочаровывающе.

— Она в прямом смысле швырнула ноутбук в стену в прошлом месяце, потому что не могла написать убедительную сцену преследования. Сказала, что у неё нет ориентира для такого уровня желания.

Я улыбаюсь, стоя в темноте своей кухни.

— Возможно, горы вдохновят её.

— Надеюсь. О, кстати, она сегодня спрашивала о маме и папе.

Моя рука с кружкой замирает.

— И что ты ответила?

— Ничего. Просто, что они умерли, когда мы были молодыми. Каин… мы никогда о них не говорим.

— Тут и говорить не о чем.

— Есть о чём говорить. Моя пятнадцатилетняя терапия подсказывает…

— Джульетта.

Она снова вздыхает:

— Ладно. Но если Селеста спросит тебя…

— Я скажу ей, что они умерли, — это правда. Они умирали, крича в подушки, пока угарный газ заполнял их лёгкие, царапали окна, которые не могли открыть, наконец осознав, каково это — быть бессильными. — Это всё, что нужно знать.

— Ты когда-нибудь думаешь о них?

— Нет. — Каждый день. Каждый раз, когда я убираю очередного хищника из этого мира. Каждый раз, когда защищаю того, кто не может защитить себя. — А ты?

— Иногда. В основном я вижу их во сне. Мой терапевт говорит, это подсознание пытается справиться с неразрешённой травмой.

— Что ты видишь во сне?

— Что они всё ещё живы. Что они идут за нами, — её голос затихает почти до шёпота. — Что это с ними случилось не просто так.

Я долго молчу.

Джульетта всегда была слишком умна для удобных лживых отговорок.

— Это был несчастный случай, — наконец говорю я. — Следователи подтвердили. Неисправная система отопления.

— Я знаю. Знаю. Просто… так вовремя. Сразу после той ссоры, после того, как папа… — она замолкает. Мы не говорим о той ночи.

О ночи накануне их смерти, когда Ричард зашёл слишком далеко, а я впервые дал отпор. Когда пообещал ему, что, если он снова тронет Джульетту, я его убью.

Он думал, что я блефую.

Мальчики не убивают своих отцов — даже приёмных. Даже чудовищ.

Он ошибся.

— Ложись спать, Джульетта.

— Каин? Будь осторожен. С Селестой, я имею в виду. Она хрупкая, хотя на первый взгляд так не кажется.

— Так со всеми.

После того как она кладёт трубку, я иду в свой кабинет.

Фотография с камеры Роя уже проявилась, она сушится.

На снимке Селеста у окна, смотрит на что-то за пределами кадра.

Она выглядит одинокой.

Идеально.

Как будто ждет, что-то разобьёт стекло и проникнет внутрь.

Я достаю её рукопись, настоящую, со всеми удалёнными сценами и пометками на полях. Там есть один отрывок, который она стерла из двенадцатой главы — то, что Джульетта, вероятно, назвала бы «слишком мрачным».

Её героиня обнаруживает подарки от своего преследователя:

«Каждый подарок был нарушением и благоговением, доказательством того, что он изучал её, как священный текст, находя смысл в деталях, которые другие упускали. Она должна была испугаться. Должна была позвонить в полицию, установить камеры, купить пистолет.

Вместо этого она выставила их на видное место. Эти свидетельства одержимости стали её сокровищами, доказательством того, что кто-то счёл её достойной такого нераздельного внимания.

Что это говорило о ней, если она предпочитала это — вторжение, это поглощение — безопасным, согласованным отношениям, которые знала прежде? Возможно, это говорило, что она сломана. Или, возможно, это говорило, что она наконец проснулась».

Селеста удалила это, но я сохранил.

Завтра я оставлю это для неё вместе с фотографией. Пусть увидит, что кто-то бережно хранит слова, от которых она отказалась, и находит красоту в той тьме, которой она боится.

Но сначала нужно подумать о Джейке.

Я открываю его личное дело на ноутбуке — получить доступ просто, если знаешь как.

Джейк Бауэр, выпустился на два года раньше Селесты. Было несколько жалоб в старшей школе за «неподобающее внимание» к ученицам — все замяты его отцом, владельцем местного магазина хозтоваров. Поступил на службу в двадцать шесть лет, после отчисления из местного колледжа. Три жалобы на применение чрезмерной силы, все связаны с мужчинами, которые «проявили неуважение» к женщинам, которых Джейк счёл нужным защищать.

Шаблон собственнического поведения, замаскированного под рыцарство.

Его соцсети — золотая жила тревожных сигналов.

Фотографии со школы, где он всегда находится рядом с Селестой, даже на групповых снимках.

Комментарии на её авторской странице, балансирующие на грани поддержки и одержимости. Аккаунт в Twitter, где он спорит с каждым, кто оставляет негативные отзывы о её книгах.

А теперь он «охраняет» Селесту.

Я выхожу на крыльцо со скрипкой в руках. Снегопад прекратился, и мир застыл в немом белом покрове.

Сегодня ночью звук будет распространяться идеально.

Поворачиваюсь в сторону дома Стерлингов и начинаю играть «Каприс № 24» Паганини. «Смех дьявола», как его называют некоторые. Витиеватый, яростный, прекрасный. Пусть она услышит это и подумает обо мне. Пусть Джейк услышит и поймёт, что из темноты за ним наблюдают.

Музыка пронзает ночь, как признание, каждая нота — обещание.

Я играю, пока пальцы не начинают ныть, пока не понимаю, что она слушает, пока не чувствую её внимание, словно тепло, преодолевающее расстояние между нами.

Когда я наконец останавливаюсь, тишина кажется живой.

Ожидающей.

Возвращаюсь внутрь и готовлю завтрашний подарок. Фотография, отрывок и кое-что новое. Ключ. Не от чего-то конкретного, пока нет. Просто старый ключ-скелет, который может открыть любую дверь. Или ни одну. Пусть гадает, какие двери я ей предлагаю открыть. Пусть её воображение поработает за меня.

Примерно в час ночи я возвращаюсь через лес к дому Стерлингов.

Патрульная машина Джейка всё ещё там, припаркована так, чтобы ему было видно её окно.

Он сполз на сиденье, но я различаю свет от телефона.

Делает снимки? Пишет кому-то о ней?

Я делаю широкий круг, приближаясь к дому с задней стороны. Её окно приоткрыто, несмотря на холод. Она любит свежий воздух, когда пишет.

Мои подарки легко проскальзывают внутрь, бесшумно приземляясь на её стол.

Пытаюсь уйти, как вдруг слышу, что дверца машины Джейка открывается. Снег хрустит от шагов, когда он приближается к дому.

Я замираю, наблюдая, как он подходит к задней двери.

Пытается открыть ручку.

Закрыто.

Он переходит к подвалу, проверяет и эти двери. Ищет способ проникнуть внутрь, не вызывая срабатывания сигнализации. Достаёт телефон, направляет свет фонарика в подвальное окошко.

А затем совершает нечто, отчего моя кровь стынет в жилах. Он достаёт небольшой блокнот и зарисовывает механизм замка.

Он планирует. Готовится.

В конце концов он сдаётся и возвращается к своей машине, но смотрит на окно Селесты с таким неприкрытым голодом, что мои руки сжимаются в кулаки.

Завтра Стерлинг снова попросит Джейка присматривать за домом.

Джейк с готовностью согласится.

И в конце концов, неизбежно, он найдёт способ попасть внутрь.

Такие, как Джейк, всегда находят.

Они верят, что их желания дают им право.

Если только кто-то их не остановит.