Он тебя видит (ЛП)

ГЛАВА 4

Селеста

Это перо слишком идеальное. Это не может быть случайностью.

Стою у окна и не могу отвести взгляд. Чёрное перо покоится на подоконнике, словно дар из иного мира. Солнце играет на его поверхности, открывая тайные краски — пурпур и лазурь в глубине черноты. Оно лежит ровно по центру, недвижимое, несмотря на ночной ветер, стучавший в стёкла.

Кто-то принёс его сюда. Кто-то поднялся ко второму этажу в морозной декабрьской тьме, чтобы оставить это послание.

По логике мне следовало бы испугаться, позвать отца, показать ему знак чужого присутствия.

Но я открываю окно. Холод проникает в комнату, а я тянусь к перу.

Оно удивительно мягкое и больше, чем кажется издалека.

Вороны крупнее грачей, я изучала это для своей третьей книги. Они умные, способны решать задачи, помнить лица годами. Они приносят дары тем, кто их кормит. Они хранят обиды. И даже оплакивают мертвых.

Кладу перо на стол, рядом с ноутбуком, где оно будет перед глазами, пока я пишу.

Мой телефон вибрирует. Это сообщение от Джульетты:

Джульетта: Как продвигается писательство? Горы творят своё волшебство?

Я чуть не рассказываю ей про перо, но останавливаюсь.

Что сказать? Кто-то оставил мне подарок посреди ночи, и вместо того, чтобы испугаться, я вдохновилась?

Она подумает, что я сошла с ума. А ещё хуже, расскажет отцу.

Я: Да нормально. Ты была права, это место проясняет голову.

Ответ приходит через пару секунд:

Джульетта: Я же говорила! Мой брат тоже верит в силу горного воздуха для творчества. Ты ещё не встречалась с ним? Каин Локвуд?

Моё сердце учащённо бьётся.

Точно.

Таинственный брат Джульетты, который живёт здесь. Тот самый отшельник, о котором отец говорил вчера вечером, играет на скрипке в самое неподходящее время и украшает дом оленьими черепами.

Тот, кого отец подозревает в убийствах.

Я: Ещё не видела. Но папа о нём рассказал.

Она отвечает через несколько мгновений:

Джульетта: Он странный, но безобидный. На самом деле гениальный. Просто предпочитает деревья людям. Если увидишь его в городе — поздоровайся. Он знаком с твоим творчеством.

Я застываю, глядя на последнюю фразу.

Её брат читал мои книги.

Замкнутый горный отшельник, которого подозревают в серийных убийствах, знаком с моими историями о тёмных, опасных мужчинах, творящих ужасные вещи из-за любви.

Курсор мигает на пустой странице, и вдруг я начинаю писать:

«Подарок появился ночью — оставлен руками, которых она никогда не видела, на подоконнике, до которого было непросто добраться. Это не угроза. Угрозы грубы и очевидны. Это было нечто другое. Визитная карточка. Приглашение. То, что хищник оставляет, давая жертве понять: она выбрана.

Но «жертва» должна бежать, а у неё и в мыслях не было убегать.

Она коснулась пера — чёрного, как смоль, мягкого, как тайны, шепчущиеся в темноте. Тот, кто оставил его, понимал нечто важное: страх и очарование — не противоположности, а партнёры в танце, чей ритм старше времени».

Слова льются как вода, как кровь, как всё то, чего мне не хватало все эти месяцы.

Я пишу о женщине, которая находит подношения, и каждое становится всё более интимным.

Перо. Книга стихов с подчёркнутыми строчками. Ее собственная фотография, сделанная издалека, — прекрасная, а не угрожающая.

Мужчина, что ухаживает за ней через наблюдение, знающий её распорядок лучше неё самой.

Я пишу о реакции героини. Не страх, а любопытство.

Не отвращение, а узнавание.

Она не звонит в полицию.

Не меняет замки. Она ждёт следующего дара с терпением, понимает, что она часть чего-то большего, чем обычный роман, и более тёмного, чем привычное ухаживание.

Три часа проходят, словно минуты.

Когда я наконец возвращаюсь в реальность, передо мной пятнадцать страниц — больше, чем я написала за последний месяц.

И они хороши.

Мрачные, чувственные и пугающие, именно так, как нужно.

Текст, из-за которого Ричард из «Дома Веспер» простит мне все просроченные дедлайны.

Урчание в животе напоминает, что последние несколько часов я питалась исключительно кофе и вдохновением. Папа оставил записку, он в участке, вернётся только к ужину. Охрана, предположительно, всё ещё снаружи, хотя я не видела ту машину всё утро. Может, они стараются быть незаметнее после того, как я помахала им вчера.

Мне всё равно нужны припасы, кофе, вино, что-то кроме холостяцких запасов отца. И, возможно, если я случайно встречу в городе брата Джульетты, смогу поблагодарить его за ненамеренное вдохновение.

Я накидываю одежду без особых раздумий, джинсы, чёрный свитер, кожаную куртку, которая стоит слишком дорого для здешних мест, но в ней я чувствую себя собой.

На выходе моё внимание привлекает перо.

После короткой паузы я прячу его в карман куртки.

Может, это талисман.

А может, улика, если я когда-нибудь решу подойти к этому разумно.

Дорога в город занимает пятнадцать минут, льда здесь больше, чем асфальта.

Центр города — если три квартала магазинов можно так назвать — не изменился с тех пор, как я уехала учиться. Универсальный магазин «Мерфи», книжная лавка, кафе «У Стеллы» и ещё несколько заведений, цепляющихся за жизнь несмотря на то, что в двух городах отсюда есть «Walmart».

Я паркуюсь у «Стеллы», отчаянно желая кофе, который не сварен в папиной старой кофеварке, которую следовало заменить ещё десять лет назад. Колокольчик над дверью возвещает о моём приходе, и все в кафе поворачивают головы.

В маленьких городах своя форма слежки, куда эффективнее любой камеры.

— Селеста Стерлинг! — Стелла выходит из-за стойки, раскинув руки для объятия, которого мне не избежать. — Слышала, ты вернулась. Твой папа, наверное, так рад.

— Он… как обычно, — отвечаю я, аккуратно высвобождаясь из объятий, пропитанных ароматом корицы и нескрываемого любопытства.

— Ужасная история с теми несчастными женщинами, — продолжает она, понижая голос до театрального шёпота. — Твой папа, наверное, вне себя. Говорят, работает круглыми сутками.

— Он справляется.

— Ты только будь осторожна. Такая красивая девушка, совсем одна в том доме, пока он на работе… — она многозначительно замолкает, явно пытаясь выведать, действительно ли я одна.

Кафе выглядит точно так, как я его помню: разнотипные стулья, местные картины на стенах, дровяная печь в углу, из-за которой здесь всегда слишком жарко. И в дальнем углу, за книгой, сидит тот, кого точно не было здесь, когда я уезжала последний раз.

Он… не такой, как я ожидала.

Когда отец говорил «отшельник», я представляла кого-то неряшливого, неопрятного, возможно, бормочущего что-то себе под нос.

Этот мужчина словно вышел из совсем другой истории.

Тёмные волосы слегка длиннее обычного — очевидно, это продуманный стиль, а не небрежность. Чётко очерченный подбородок, гладко выбрит. На нём чёрный свитер, который, вероятно, стоит больше, чем большинство местных зарабатывают за неделю.

Он полностью погружён в книгу — «Размышления» Марка Аврелия.

— Это Локвуд-младший, — шепчет Стелла, проследив за моим взглядом. — Ну, уже не младший, наверное. В основном держится особняком, но каждый вторник заходит за кофе. Пьёт без сахара, читает ровно час и уходит. Как по часам.

Локвуд. Значит, это Каин. Брат Джульетты.

Словно почувствовав моё внимание, он поднимает взгляд. Его глаза светло-серые, как зимнее небо перед снегопадом. На мгновение они задерживаются на мне — дольше, чем положено, — и между нами проскакивает какое-то… узнавание, хотя мы никогда не встречались.

Он едва заметно кивает и снова погружается в книгу.

Я заказываю кофе — латте на овсяном молоке, который Стелла готовит с явным неодобрением, — и взвешиваю варианты.

Можно уйти, сделав вид, что я его не заметила.

А можно поступить так, как поступил бы любой нормальный человек, встретив в маленьком городке брата своего редактора.

— Каин?

Он снова поднимает взгляд, и на этот раз в его светлых глазах мелькает что-то похожее на забаву.

— Ты, должно быть, Селеста, — его голос глубже, чем я ожидала, как у начитанного человека. Совсем не похож на местный говор. — Джульетта говорила, что ты приедешь домой.

— Она и о тебе упоминала, — я киваю на пустой стул напротив. — Можно присесть? Как-то странно, у нас есть общий знакомый, а мы ни разу не встречались.

— Пожалуйста, — он аккуратно отмечает страницу, прежде чем закрыть книгу.

Движения у него точные, выверенные. Всё в нём продумано: и то, как он кладёт книгу, и то, как чуть отодвигает стул, чтобы освободить место для меня.

— Наверное, мне стоит извиниться за скрипку. Знаю, что по ночам звук разносится далеко. Твой отец не раз высказывал недовольство.

— А мне, наоборот, понравилось. Бах, верно? «Партита»?

Он слегка приподнимает брови:

— Ты разбираешься в классической музыке?

— Кое-что знаю о многом. Профессиональная привычка писателя, — отхлёбываю кофе, разглядывая его из-за края чашки.

Вблизи видны мелкие шрамы на руках, такие остаются после многих лет работы. Один тянется через костяшки пальцев, как серебристая полоска на коже. Другой огибает большой палец.

— Джульетта говорила, что ты читал мои книги.

— Виновен по всем пунктам, — он откидывается на стуле, совершенно непринуждённый, несмотря на признание. — Она прислала мне предварительный экземпляр первой книги, пыталась доказать, что современная проза может быть не хуже классики. Я… удивился.

— В плохом смысле или в хорошем?

— Сложно сказать, — он берёт свою чашку и делает глоток; я замечаю, какие у него крупные руки и как бережно он держит хрупкую посуду. — Ты пишешь о тьме с необычной честностью. Большинство либо романтизирует её, либо демонизирует. Ты не делаешь ни того, ни другого.

— Может, потому что я не считаю тьму по определению ни доброй, ни злой. Она просто есть. Как природа.

— Как природа, — повторяет он, и что-то мелькает у него на лице, слишком быстро, чтобы разобрать. — Поэтому ты вернулась? Ищешь вдохновение в природной тьме?

Вопрос будто таит в себе скрытый подтекст, хотя я не могу сказать, почему.

— Типа того. В городе всё слишком… стерильное. Там даже опасность искусственная.

— А ты предпочитаешь настоящую опасность?

От того, как он это произносит, по шее поднимается жар.

— Я предпочитаю всё настоящее.

В этот момент появляется Стелла с тарелкой выпечки, которую никто из нас не заказывал.

— За счёт заведения, — щебечет она, явно в восторге от того, что Каин с кем-то разговаривает. — Вы знакомы?

— Моя сестра — редактор Селесты, — поясняет Каин, и я вижу, как Стелла мысленно откладывает эту информацию для будущих сплетен.

Она оставляет нас, и мгновение мы сидим в неожиданно комфортной тишине.

Я отламываю кусочек круассана, остро ощущая, что он наблюдает за тем, как я ем. В его сосредоточенности есть что-то тревожащее — кажется, он фиксирует каждое моё движение.

— Можно задать тебе вопрос? — спрашиваю я.

— Ты всё равно его задашь.

Это невольно вызывает у меня улыбку.

— Почему именно здесь? Джульетта живёт на Манхэттене, а ты выбрал… это место.

Он молчит так долго, что я уже думаю — не ответит. Но когда он наконец говорит, голос звучит иначе, мягче, но отчего-то опаснее.

— Ты когда-нибудь чувствовала, что носишь чужую кожу? Что каждое взаимодействие требует от тебя притворства, от которого ты устала?

Я киваю. Да. Господи, да. Я точно знаю, о чём он.

Каждая вечеринка издательства, каждое интервью, каждая фальшивая улыбка для читателей, которые хотят, чтобы я была такой же, как мои опасные персонажи.

— Здесь мне не нужно играть. Горам плевать, кто ты, им важно лишь, чтобы ты уважал их. Лес не осуждает. Он просто существует и позволяет тебе существовать рядом с ним.

— А черепа оленей? — пытаюсь я разрядить обстановку.

Его улыбка резковата:

— Memento mori. Напоминания о том, что смерть естественна, необходима. Что в костях есть красота, если отбросить всё остальное.

По спине пробегает дрожь, и дело не в холоде, что за окном.

— Мой отец думает, что это ты убиваешь тех женщин.

Не знаю, зачем я это говорю.

Может, хочу посмотреть, как он отреагирует.

А может потому, что от его разговоров о смерти пульс учащается, и это должно бы пугать, но не пугает.

Он даже не вздрагивает:

— Работа твоего отца — подозревать всех. Ты сама веришь, что это я их убиваю?

— Я недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы верить во что-либо.

— Но всё же сидишь здесь.

— Может, у меня плохое чутье.

— А может… — он наклоняется вперёд, и я улавливаю его запах — хвоя и что-то металлическое, как холодный воздух перед снегом, — может, ты узнаёшь во мне что-то. То же, что я узнаю в твоих книгах. Это понимание того, что тьма — не противоположность света. Это место, куда свет ещё не добрался.

Мой телефон вибрирует. Папа пишет, проверяет, как я. Я игнорирую сообщение.

— Мне пора идти, — говорю я, но не двигаюсь с места.

— Тебе стоит знать одну вещь, — произносит Каин. — О этих лесах, о том, что здесь происходит. Твой отец ищет монстра, но не понимает: иногда монстры выполняют свою функцию. Иногда они необходимы.

— Ты пытаешься мне что-то сказать?

— Я пытаюсь предупредить, правда редко сводится к противостоянию добра и зла. И твой отец, несмотря на все его благие намерения, возможно, не сможет защитить тебя от того, что надвигается.

— Что надвигается?

Он встаёт и кладёт на стол деньги за оба наших кофе.

— Надеюсь, вдохновение. То, за чем ты сюда приехала, — он накидывает чёрное шерстяное пальто, от которого кажется ещё выше, внушительнее.

Прежде чем я успеваю ответить, он задерживается рядом с моим стулом, так близко, что я чувствую тепло его тела.

— Будь осторожна, когда гуляешь одна, — тихо говорит он. — Не все в этих лесах просто наблюдают.

И уходит. Колокольчик над дверью отмечает его уход, а у меня колотится сердце и появляется твёрдая уверенность: мы только что говорили совсем не о том, о чём говорили вслух.

Я сижу ещё минут десять, прокручивая в голове каждое слово, каждый взгляд, каждую паузу. В нём было что-то хищное — но не так, чтобы сработали мои обычные тревожные звоночки.

Скорее… как признание.

Как если смотришь на волка и понимаешь: перед тобой нечто чистое, честное в своей опасности.

Телефон снова вибрирует.

На этот раз пишет Джульетта.

Джульетта: Ты с ним познакомилась? С Каином? Он только что написал мне (редкость!) — сказал, что встретил тебя.

Я: Только что ушёл. Он… интенсивный.

Джульетта: Это один из вариантов. Другое — гениальный. Третье, наверное, опасный — но не в том смысле, в каком думает твой отец.

Я: Что ты имеешь в виду?

Джульетта: Каин не причиняет людям вреда. Он просто видит их насквозь. Видит то, что они предпочли бы скрыть. Это смущает. Люди путают это смущение с опасностью.

Я осознаю, что не чувствовала смущения.

Напротив — я ощутила, что меня увидели, и это должно было ужаснуть, но нет.

Хочу расспросить её подробнее, но появляется Стелла, чтобы убрать со стола и выудить у меня информацию о «симпатичном друге». Я ускользаю, отделавшись общими любезностями и обещанием зайти ещё.

Следующая остановка — «Книжная нора». Отчасти затем, чтобы найти материалы для исследования, отчасти потому, что домой пока не хочется. В магазине пусто, если не считать миссис Сантанони, она открыла магазин ещё до моего рождения.

— Селеста! Я выставила все твои книги на витрине, — гордо говорит она, указывая на композицию из моих романов, окружённых искусственным снегом и крошечными ёлочками.

Я улыбаюсь, благодарю её и неспешно направляюсь к разделу местной истории.

Если я собираюсь писать об этом месте, нужно разобраться в нём получше.

Вытаскиваю несколько томов об Адирондакских горах, о семьях-основателях, о местных легендах. Одна из книг бросается в глаза: «Смерть в горах: история трагедий Адирондака».

Перелистываю её, пробегаю глазами по заметкам о несчастных случаях на лесозаготовках, о промахах на охоте, о людях, которые просто исчезли в лесах, и так и не были найдены.

А потом вижу это.

Короткая заметка двадцатилетней давности: «Ричард и Патриция Локвуд, известные местные благотворители, погибли в собственном доме от отравления угарным газом. Остались приёмные дети — Каин и Джульетта Локвуд, которые в момент происшествия находились вне дома».

Приёмные.

Джульетта никогда об этом не упоминала. Каин тоже — впрочем, с чего бы ему говорить об этом в десятиминутном разговоре?

И всё же что-то в этой информации не даёт мне покоя. Я фотографирую заметку на телефон и продолжаю читать. В статье есть фото семьи с благотворительного вечера. Ричард Локвуд красив, похож на типичного политика, седоватые волосы, отработанная улыбка. Патриция тоже красивая, но хрупкая; её рука цепляется за локоть мужа, словно без этой опоры она упадёт.

Между ними двое подростков: Джульетта, лет шестнадцати, уже с той безупречной осанкой, которая при ней до сих пор. И Каин, наверное, лет восемнадцати. С тёмными волосами, стоит чуть в стороне, несмотря на семейную позу. Его глаза, даже на старой фотографии, будто смотрят не в камеру, а сквозь неё.

— Трагическая история, — раздаётся голос миссис Сантанони, она возникает у моего плеча со своей сверхъестественной способностью материализоваться там, где пахнет сплетнями. — Локвуды были опорой общины. Взяли этих двоих детей, когда те были ещё маленькими, дали им всё. Но мальчик… после их смерти он так и не стал прежним. Вернулся сюда, живёт один в горах, в их старом поместье. Девочка справилась лучше, уехала в город, сделала из себя человека.

— Вы знали их? Родителей?

— Все их знали. Ричард входил в каждый совет, Патриция играла на пианино в церкви. Снаружи — идеальная семья. Хотя… — она заговорщицки понижает голос, — ходили слухи. В маленьких городах всегда ходят. О том, почему дети так стремились уехать. О том, почему мальчик вернулся, но не восстановил дом. Просто построил хижину на территории и запустил главный дом.

— Какого рода слухи?

Миссис Сантанони озирается по пустому магазину, словно кто-то может подслушать.

— Мальчик Локвуд был неспокойным. Ввязывался в драки в школе, хотя всегда заступался за кого-то. Вспыхивал, когда дело касалось задир. Однажды Бобби Пайк приставал к первокурснику, и Каин чуть не отправил его в больницу. Три учителя оттаскивали. После этого Ричард отправил его в какую-то военную школу на последний год обучения.

— Но он вернулся.

— После смерти родителей — да. Всё унаследовал: дом, деньги, землю. Мог уехать куда угодно, заняться чем угодно. А вместо этого живёт там, словно персонаж готического романа, играет на скрипке по ночам, собирает жуткие черепа.

Я покупаю эту книгу и ещё несколько других. Голова кружится от новой информации. Каин и Джульетта — приёмные брат и сестра. Погибшие родители. Дом, оставленный ветшать, пока сам Каин живёт в добровольном изгнании на той же земле.

Речь не о беспричинной жестокости, а о насилии с чёткой целью — защитить.

Дорога домой кажется короче, мысли заняты головоломками.

У нашего дома снова стоит седан, двигатель работает. Я машу офицеру внутри, он вздрагивает и машет в ответ.

Ну хоть теперь они не пытаются делать вид, что это не охрана.

В доме по-прежнему пусто, но видны следы того, что отец заходил на обед, посуда в раковине, свежая порция кофе в кофеварке. Я иду в свою комнату, горя желанием записать мысли, пока вдохновение не угасло. Вытаскиваю из кармана воронье перо и кладу на стол и замечаю, что там лежит то, чего раньше не было.

Книга.

Первое издание «Ребекки» Дафны дю Морье, моего любимого романа, на основе которого я писала диплом в колледже. О нем я упоминала ровно в двух интервью, в малоизвестных литературных журналах, которые читали, может, сотня человек.

Руки дрожат, когда я открываю её.

На титульном листе элегантным почерком выведено:

«Прошлой ночью видела сон, что я вернулась в Мэндерли».

Возможно, тебе приснятся места потемнее.

— Поклонник необходимых монстров

Ни подписи. Ни объяснений.

Вот только это невозможно. Книги не должно здесь быть, если только кто-то не заходил в мою комнату, пока меня не было.

Проверяю окно, оно заперто изнутри, как я и оставила. На двери спальни нет следов взлома. Ничего больше не тронуто. Даже ноутбук лежит точно так, как я его оставила, всё ещё открыт на последней написанной странице.

Кто-то был в моей комнате.

Тот, кто знает мою любимую книгу, кто называет себя поклонником «необходимых монстров». Тот, кто умеет входить в запертые комнаты, не оставляя следов.

Рациональная часть моего сознания понимает: я должна быть в ужасе.

Должна позвонить отцу, сообщить об этом, собрать вещи и бежать обратно в город, где преследователи хотя бы оставляют цифровые следы.

Но вместо этого я открываю ноутбук, и пальцы сами стучат по клавишам.

«Он просачивался в её пространство, как дым, оставляя подарки в невозможных местах — каждый из них был обещанием, что ни одно убежище не укроется от его внимания. Что ни одно место и не должно быть убежищем. Безопасность — враг ощущения, а он хотел заставить её прочувствовать всё до конца».

За окном снова начинает падать снег, и где-то вдали — я готова поклясться — доносятся приглушённые звуки скрипки.