Останься со мной

Глава 4

Провалявшись до самого вечера на диване, я не смотрела ни одного кадра фильмов, что шли один за другим.

Зато память бурлила, словно лава. Точечно, словами, передавая всю суть этого дня.

Мне ведь еще даже двадцати восьми нет. Как такое возможно? И ладно бы шанс на операцию, шанс хоть на что-то… А у меня нет ни того ни другого.

Отсюда я вспоминаю редкие помутнения в глазах. Светобоязнь. Боли, которые вспышками накрывают.

И что делать? Что вообще делают люди, которым отводят на жизнь не больше года?

Лезть на форумы было страшно. Сейчас, пока я не проговорила ничего вслух, это казалось далеким. Но как только скажу… как только… Все сразу превратится в реальность.

В дверь стучали и звонили, а я не хотела шевелиться. Только тот факт, что это, скорее всего, мама, и она поднимает этот шум, который помешает мужу, я вскочила и побежала на выход.

— Наконец-то. Виорика, ты не можешь так со мной поступать.

Она дышала так, будто из своего района шла сюда пешком или бежала.

— Ну чего ты панику навела, мам?

— Панику? Ты пошла в больницу…

— Ш-ш, мам, пожалуйста, — тут же хватаю куртку и открываю дверь, чтобы мы вышли.

— Ты не сказала Андрею?

— Нет. Пошли.

Когда мы оказываемся на улице, я веду маму к детской площадке, потому что там сейчас пусто, а лавочки у дома заняты.

Мама садится, а я не нахожу себе места.

— В чем дело, Вика?

Господи, вот как ей сказать обо всем? Она забрала меня из детдома двадцать лет назад, когда мне едва исполнилось семь.

Это был патронаж. Затем… она дала мне фамилию, отчество.

Они с папой дали мне семью, и я ни разу за эти годы не почувствовала себя чужой, неродной.

А теперь я должна сказать, что ее дочь умирает.

Мама смотрит на меня с напряжением, и когда я останавливаюсь, из ее глаз уже вытекают слезы.

— Говори же…

— Мам, — пытаюсь предать голосу твердости, но это сделать сложно, когда в горле камень давит. — Мне МРТ сделали, у меня опухоль головного мозга. Неоперабельная и злокачественная.

Сую руки в карманы и пожимаю плечами, не зная, что еще добавить. В грудной клетке все взрывается и горит, еще чуть-чуть — тресну пополам.

Мама смотрит на меня еще несколько секунд, затем встает и, подойдя, хватает за плечи тряся.

— Ты что такое говоришь, Виорика? Ты… Нет… Какая еще опухоль? Дочка… С ума сошла?

— Мам…

— Нет, — кричит мне в лицо, словно злится. — Я им устрою там всем… Нет, сказала.

Становится больно за ее печаль, да за все подряд больно… Обнимаю ее и подвожу к скамье, затем сажусь рядом и жду… Когда слезы прекратятся у нее и у меня… Когда наступит новая минута, которая не будет причинять столько же боли.

Мама плачет, задавая вопросы в пустоту. Потому что я не смогу ответить ей: «Почему же все так?» или «Откуда это на нашу голову».

Парадоксально звучит — на нашу голову.

Когда запал сходит, мама сидит и смотрит прямо.

— Мне жаль, — говорю ей, рассматривая, нуждающиеся в коррекции ногти.

Почему-то именно эти слова сейчас хотелось произнести. Но на самом деле, за что мне жаль? Что я получилась с дефектом? Что ей не повезло удочерить такого ребенка?

Маме такое сказать не могу. Слишком жестоко, но подумать… подумала.

Наверное, поэтому — мне жаль.

— Жаль? — переспрашивает, слегка опешив.

— Ага.

— А мне? Думаешь, матери не жаль? Думаешь, она бы не хотела поменяться местами со своим ребенком?

— Не думаю, мам. Вот честно, не думаю об этом. А все потому, что в этом смысла нет. Ну, подумаю я, и что?

— Ты что, не понимаешь, о чем мы говорим?

— Да все я понимаю. Может, пока что не до конца напугана. Не до конца осознала, что о смерти это все.

Я не договариваю свою мысль, потому что она набрасывается на меня с объятиями и начинает снова плакать.

Особого разговора у нас в итоге так и не вышло. Подходящие слова все равно выходили какими-то неподходящими. Каким-то неправильными.

Лишь в конце, когда я попросила ее пока не говорить ничего папе, мама вспомнила.

— А Андрей, ты ему что, не сказала тоже?

С этим было сложнее. Донести и объяснить тяжело, что решение не только принято, но еще и осознанно.

— Мам, я мужа люблю.

— Я знаю, — не понимая, ответила, следя за моей мыслью.

— Я ждала, когда у него снова пойдет в нужное русло авторская мысль и она пошла. Сегодня.

— И что?

— Мам, он книгу пишет полгода в основном. При таком запале за месяца три справится. Я не буду ему говорить ничего, пока…

— Нет, не-ет, — машет головой и строго смотрит, даже не веря в мои слова. — Как ты… Виорика, нет. Он должен…

— Я умираю, мама, — срываюсь, обрывая ее слова. — Эти три месяца или полгода для меня не изменят ничего, — повышаю голос. — А он должен написать новый бестселлер. Напишет и все узнает от меня лично. Я не стану отнимать у него это. Я не хочу, чтобы он помнил мой уход именно тем, что лишился мечты. Я не стану этого делать. И тебя попрошу о том же.

Она осмысливает мои слова, прежде чем заговорить снова.

— Но… Вика, — она вскакивает и мечется передо мной. — А как же химиотерапия и… Он все равно увидит.

— По поводу химиотерапии я еще не решила. Мне дали сроки, и они не станут больше с терапией.

— Ах, — вздыхает она, держась за сердце. — Дочка, не делай этого… Не забирай у себя шанс…

Я понимаю, почему ей так тяжело принять тот факт, что слово «шанс» здесь лишнее и чужеродное. Поэтому успокаиваюсь.

— Господи… — тру виски пальцами. — Мам, у меня болит голова. И солнце больно бьет по глазам. Прошу… давай на сегодня мы закончим.

Материнские губы дрожат, но она не сопротивляется.

Помогает встать. Медленно идет рядом до подъезда приобнимая. Затем мы в тишине поднимаемся на лифте и прощаемся у двери.

— Я очень тебя люблю, Виорика, — целует и крепко сжимает своими руками уставшую меня.

— А я тебя не меньше, — целую мягкую щеку и улыбаюсь ей, ловя в ответ грустную… но все же улыбку.

С трудом ей удается развернуться и уйти. Мне лишь остается войти в квартиру. Встретить тишину и пойти обратно на диван.