Пара

— А Константин?

— Я… — он качает головой, не находя слов. И в этот миг, когда он выглядит таким же растерянным, как я себя чувствую, когда он решает разделить со мной свои сомнения и неуверенность, я понимаю, что люблю его. Пусть немного, но всё же.

— Ладно, — тяжело глотаю я. Смотрю вдаль на волны, разбивающиеся о берег, на последние лучи солнца.

— Похоже, они считают, что ты каким-то образом с ними связана. Вероятно, ты родственница одного из бывших членов их культа. У тебя громкое имя, и если они действительно пытаются возродить свою секту, они захотят вернуть тебя.

— Значит, я и вправду могу быть той самой Евой, о которой он говорил. — эта мысль сбивает с толку и вызывает тошноту.

Коэн кладёт ладонь мне на щёку.

— Посмотри на меня.

Я подчиняюсь. Его глаза тёмные, спокойные, убаюкивающие. Они заставляют забыть, что нас сюда привело и что нас ждёт впереди.

— Твоё имя вообще не имеет, блядь, никакого значения. Ты моя убийца. Поняла?

Я смеюсь судорожно, с всхлипом, немного сквозь слёзы.

— Поняла.

— Хорошо. Мне нужно встретиться с Ассамблеей. — его большой палец скользит по моей скуле. — Хочешь пойти со мной?

Да. Каждой клеткой своего тела да.

— А зачем мне туда идти?

— Потому что одна мысль о том, что я оставлю тебя без присмотра, вызывает у меня дикое желание раскидать эти машины одну за другой.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Ассамблея и так переживает, что ты нарушишь обет воздержания. Сомневаюсь, что моё присутствие добавит тебе авторитета.

— Сильный аргумент. — он делает паузу, обдумывая. — Хотя… к чёрту.

Я фыркаю и наблюдаю, как он поднимается. Сердце становится тяжёлым, когда он уходит. Но уже через несколько шагов он останавливается и поворачивается ко мне.

— Убийца?

— Да?

Он медлит. Словно слова, которые он собирается сказать, слишком чужие, чтобы их просто произнести.

— Думаю, прежде чем я уйду, мне нужно хоть на минуту обнять тебя.

Я оказываюсь в его объятиях, прежде чем успеваю понять, как туда попала. Он наклоняется, притягивает меня к себе, и мой лоб идеально ложится в ямку у его шершавого горла. Такое совпадение не может быть случайным, будто эта объятие было предрешено. Он поднимает меня так, что мои ноги отрываются от земли, и зарывает лицо в изгиб моей шеи.

Долгий, глубокий вдох. Мой пульс начинает танцевать. Я… я этого не планировала. Мне не положено чувствовать к нему такое, но я не помню, когда в последний раз была к кому-то так близка. Коэн тёплый, надёжный, как сама земля под ногами.

Да пусть люди думают, что мы трахаемся. Какая разница? Пусть ему будет больно, когда я умру через несколько недель. Пусть сейчас под сомнением его авторитет, когда стая стоит на грани насилия и политических раздоров.

Нет. Нет.

— Я справлюсь, — заставляю себя сказать и осторожно высвобождаюсь, вынуждая его отпустить. Прячу ложь под прикрытием правды. — Я устала. Наверное, пойду спать. Но… передай Каролине привет от меня.

Он выглядит расстроенным, чувствует, что я что-то скрываю. Его ладонь всё ещё лежит на моём плече, и я ощущаю, как он сдерживает порыв снова прижать меня к себе. Но мышцы поддаются, и момент уходит.

— Я вернусь утром, — говорит он. — Если со мной что-то случится, что ты сделаешь?

— Куплю чёрную вуаль, притворюсь вдовой и постараюсь получить выгоду из твоей страховки.

— Ты позвонишь Лоу и попросишь, чтобы он приехал за тобой.

— А как же твои помощники?

Челюсть Коэна напрягается. Он, кажется, приходит к горькому выводу.

— Я бы доверил им свою жизнь, но, похоже, не твою. Никто не защитит тебя лучше, чем Лоу. — его рука поднимается к моей щеке, но опускается, так и не коснувшись. — Ну, кроме меня. Сегодня ночью ты в безопасности. Я оставлю своих людей патрулировать вокруг хижины…

— Со всех направлений, откуда может прийти угроза, я поняла.

— У меня двенадцать охранников.

— Это… — я замолкаю. Наверное, он может позволить себе такую роскошь.

Короче говоря, большой мужчина отчаянно нуждается в душевном спокойствии. — Наверное, немного перебор. Может, кто-то из них будет следить ещё и за белоголовыми орланами?

— Один человек дежурит и на крыше, — кивает он. — Ладно. — и уже разворачивается.

Но я не могу отпустить его, не сказав:

— Мне жаль.

Он нахмуривается.

— Ни в чём что происходит нет твоей вины.

— Я знаю. Но тебе ведь тоже нелегко. А тот парень… он втянул твоих родителей во всё это. Даже не представляю, каково тебе. — я сглатываю. — Мне просто жаль, что тебе приходится через это проходить.

Его челюсть замирает в напряжении. По лицу проходит тень. Выражение, которое я не могу разгадать.

— Если я вернусь и узнаю, что с тобой что-то случилось, Серена, я буду так, сука, зол.

Я прикусываю губу.

— Звучит как твоя личная проблема.

— О да. Так и есть.

Я поворачиваюсь и иду к хижине. Не смотрю ему вслед, не слушаю, как звук мотора исчезает вдали. Просто захожу в свою комнату, забираюсь под груду одеял и подушек, что каким-то образом оказались на кровати, и с телефоном в руке делаю единственное, что сейчас кажется логичным.

Серена: Ты бы меньше любила меня, если бы узналп, что моё имя Ева?

Мизери: Да.

Мизери: Но не сильно.

Я зарываюсь лицом в подушку, смеюсь, одновременно плача.

***

Спустя несколько часов я просыпаюсь оттого, что всё тело горит.

Я насквозь пропитана потом.

Дрожу.

И испытываю такую боль, что готова на всё, абсолютно на всё, лишь бы перестать это чувствовать. Даже если ради этого придётся умереть.

Я сползаю с кровати и почти ползу в ванную. Из груди вырывается стон, и я прижимаю ладонь ко рту, пока не вспоминаю, что Коэн вернётся только утром. Если воспользуюсь его ванной, он всё равно не узнает. Не то чтобы его это вообще волновало.

Я пошатываюсь, проходя по коридору, трижды останавливаясь: дважды, чтобы проблеваться, и один раз просто лечь на пол. Ничего особенного, говорю себе. Всё нормально. Здесь не на что смотреть.

Голова кружится, но я заставляю себя подняться. Помогает то, что мои когти, по какой-то странной причине, выдвинуты, и я вцепляюсь ими в деревянные стены, чтобы подняться в вертикальное положение.

Ты справляешься отлично, Серена. Ева. Убийца. Кто бы ты ни была.

Моё сердце бешено колотится, сильнее, чем когда-либо. Даже после убийства, даже после бега. Я вспоминаю, как доктор Хеншоу перечислял возможные причины, почему эти приступы могут меня убить: септический шок, воспаления, поражение мозга, гибель клеток, обезвоживание, перегрузка сердца. Я всегда страдала от метаболических сбоев, но неужели именно это меня убьёт? Как бы то ни было, сообщаю телу, всё закончится холодной водой. Без вариантов.

Из последних сил добираюсь до ванной Коэна. Моё нижнее бельё и заимствованная фланелевая рубашка насквозь пропитаны потом, снимать их больно, кожа будто горит.

Я открываю кран, проверяю, чтобы вода была ледяной, но когда желудок сводит от спазма, я отшатываюсь обратно к раковине. И тогда вижу свои глаза.

Я замираю. Что-то новое. Или, может быть, во время всех этих лихорадок я просто ни разу не смотрела в зеркало. Мои зрачки крошечные. Похоже, будто моя радужка это яйцо, которое кто-то проткнул иглой. Темно-коричневое расплывается наружу, заполняя белок, словно густая, вязкая жидкость, похожая на кровь…

— Серена.

Я оборачиваюсь. Сердце проваливается куда-то вниз. Коэн в тех же самых вещах, что и вчера, должно быть, он только что вернулся. Он делает глубокий вдох, его взгляд замирает на моем обнажённом теле, скользит по тяжелым каплям пота, стекающим между грудей, по моим раскрасневшимся щекам, по глазам, которые все еще полны слёз.

— Прости, — сиплю я, голос осипший, слабый. — Мне срочно нужна холодная вода.

Сейчас я не могу разбираться с Коэном. Я обхватываю себя руками, забывая про собственные острые когти, не обращая внимания на то, как они впиваются в кожу над рёбрами.

— Лучше… тебе уйти.

Под его глазами темные тени. Он делает шаг ко мне, принося с собой волнующую волну своего запаха, такого чистого, уверенного, живого, — и…

Это. О, Боже. Запах секса.

Такой вкусный, беззастенчивый, первобытно эротичный, что я хочу его даже больше, чем холодной воды. Хотя вода единственное, что мне нужно, чтобы выжить.

— Пожалуйста, Коэн. Просто уйди.

— Где болит? — он приближается, очевидно, не понимая, насколько я сейчас опасна и непредсказуема.

Его жар должен раздражать меня, но по какому-то биологическому чуду он не усиливает мою лихорадку.

— Насколько сильно?

— Всё нормально. Мне просто нужно… — я не могу выдержать его взгляда, отворачиваюсь и снова встречаю свои глаза в зеркале. Они выглядят ещё хуже: поглощённые надвигающейся тёмно-зелёной волной.

— О, Боже… — шепчу я, поднимая руку, чтобы коснуться их, но Коэн перехватывает мои запястья, прижимая их к пояснице. Другой рукой он обвивает мою грудь и притягивает к себе.

— У тебя когти выдвинулись. И ты себя уже поранила. Замри.

— Мои глаза…

— Всё в порядке.

— Но они…

— Серена, — его голос чистая альфа-команда. — Успокойся.

Я подчиняюсь. Примерно на секунду. А потом паника вспыхивает с новой силой, хлещет по мне жаркой волной.

— Это ненормально.

— Перестань смотреть на себя. Глубоко дыши.

— Не могу. Что со мной происходит?

— Не смотри.

Слёзы катятся по щекам. Я вот-вот разорвусь.

— Но почему они…

Кулак Коэна резко взмывает вверх и врезается в зеркало. Моё отражение разлетается на тысячи осколков.

— Вот. Теперь ты себя не видишь. — его ладонь ложится мне на лоб. — Ты просто горишь. Это ведь не первый раз, да?

Да. Нет. Я не знаю.

— Отвечай.

— Н-нет.

— Умница. У тебя жар?

Я киваю и от движения у меня темнеет в глазах. Я оседаю глубже в его объятия.

Его одежда раздражает. Хочется избавиться от неё.

— Холодная вода помогает сбить температуру?

— Да.

Он бросает взгляд на почти полную ванну.

Через секунду я уже в воде.

Где-то в глубине сознания я осознаю собственное удивление, ведь Коэн заходит в ванну целиком, в одежде, и притягивает меня между своих ног.

Резкая холодная волна обрушивается на тело и ощущается так, будто единороги и котята строят одеяльный замок на розовом облаке и лакомятся из огромного ведра глазурью.

— Лучше? — спрашивает Коэн.

Я киваю. Его мягкие губы прижимаются к моему виску.

— Ты ещё что-то делаешь, когда это случается?

Я качаю головой.

Открываю рот, чтобы сказать, что холодный шок вот-вот вырубит меня, что я проснусь через несколько часов вся дрожащая, что ему стоит отпустить меня, потому что люди вроде меня могут навредить другим, если окажутся слишком близко.

Но его ладонь с широко расставленными пальцами лежит у меня на животе, а другая на внутренней стороне бедра. И хотя это, наверное, самый неловкий момент в моей жизни, я слишком устала и мне слишком хорошо, чтобы сделать хоть что-то другое. Я засыпаю.

Глава 21

Нет.

Я просыпаюсь под самую прекрасную музыку, какую когда-либо слышала.

Фортепиано.

Что, учитывая мою патологическую неспособность слушать что-либо без технобита, само по себе уже достижение.

Но это… это нечто особенное. Великолепное. Знакомое в какой-то смутной, интуитивной манере. Наверное, классика. Элегантная, но интимная. Обычно просыпаться от любого громкого звука в верхней строчке моего личного списка ненавистных вещей, но эта мелодия настолько мягкая, настолько ненавязчивая, что я готова сделать её своим будильником навсегда.

Мои глаза открываются сами собой, и я понимаю, что снова в спальне Коэна. Что опять заняла его кровать. Что снова не имею ни малейшего понятия, как сюда попала.

Последние воспоминания расплывчаты. Я писала письмо. Зевала, продолжая работать, пока глаза не заслезились. Потом забралась под одеяло. Похоже, заснула, потому что в окно льётся яркий дневной свет.

Так что пробуждение вполне объяснимо.

Коэн сидит за пианино, на стуле, спиной ко мне. Его обнажённая спина, широкая, гладкая, прерывается только линией пояса джинсов. Он выглядит одновременно расслабленным и сосредоточенным, мышцы под кожей время от времени перекатываются в такт мелодии. Интересно, каково было бы почувствовать эти движения щекой… или ладонью?

Попытка сесть оказывается мучительно трудной. Тело ощущается как размятый стейк.

— Это…?

— Всё ещё не Бах, убийца, — отвечает он, не сбиваясь с ритма. Его длинные пальцы не пропускают ни одной ноты.

Мне бы стоило всерьёз расширить свой музыкальный кругозор.

— Как прошла встреча с Ассамблеей?

Коэн кажется отстранённым, что удивляет после того, как он вчера обнял меня на веранде. Он ведь не из тех, кто подвержен перепадам настроения, его мрачность обычно постоянна. Я что-то упустила?

— Все признали угрозу. Мы пришли к согласию, — коротко говорит он. — Это уже больше, чем можно было ожидать от нашей первой встречи.

Последний, резкий аккорд и он оборачивается ко мне. Наклоняется вперёд, упирается локтями в колени. Его взгляд впивается в меня так, что я начинаю нервно ёрзать.

— Что-то… — я провожу рукой по волосам. — Ты…

Почему мои волосы мокрые?

Откуда на мне эта футболка?

И следы когтей на руках…

Воспоминания о прошлой ночи обрушиваются на меня, как удар молота.

Чёрт.

Чёрт!

Я откидываю одеяло, пытаясь вскочить и добежать до зеркала в ванной, но мышцы бедер отказываются держать, и я снова валюсь на матрас.

— Мои глаза…

— В полном порядке, — спокойно отвечает он.

Я тру лицо ладонями. Чёрт. Это было плохо. По-настоящему плохо.

— Как давно ты так болеешь? — спрашивает Коэн, прерывая поток паники, накативший на меня.

Я вижу по его взгляду он готов вытащить правду из меня любой ценой.

Но я ведь профессиональная лгунья, правда? Хотя бы попробую.

— Я не больна. Просто…

— Серена. — он смотрит так, словно я оскорбила не только его интеллект, но и уровень IQ всей стаи разом.

Ладно. Без игр.

— Я не знаю.

— Ты не знаешь.

— Четыре месяца. Или двенадцать лет.

Его взгляд становится ледяным.

— Прекрасный диапазон. Очень информативно.

— Я правда не знаю. Всё это ненормально, Коэн. Всё ужасно, и… — я осекаюсь, делаю глубокий вдох, вбирая запахи комнаты тёплого чая на прикроватной тумбочке и самого Коэна. Через пару глотков мне уже не хочется выплёскивать всю свою жалкую историю. Маленький, но всё же прогресс.

— Лихорадка началась четыре или пять месяцев назад. Но доктор Хеншоу сказал, что это дегенеративное заболевание, которое развивается задолго до появления симптомов. — Коэн смотрит на меня так, будто я впустую трачу его время, не рассказывая всего подробно, поэтому я продолжаю.

— Это оборотническая болезнь, человеческих аналогов ей нет. Встречается довольно часто у старших оборотней, но иногда и у молодых. Она называется синдром нарушения кортизола.

— Нарушение уровня кортизола, — уточняет он.

— Ты знаешь об этом? Отлично. — по выражению его лица ясно, что ничего отличного в этом нет. Я отвожу взгляд.

— Лихорадка вызвана… проще говоря, хронический стресс нарушил воспалительные процессы в организме. Что, в общем-то, не редкость.

— Но болезнь можно лечить.

— Да. У оборотней. Иногда. Но моя гибридная физиология не реагирует на лекарства. Гормональный дисбаланс только усиливается, и доктор Хеншоу сказал… — я прикусываю губу. — «Несовместимо с жизнью». Именно так он это сформулировал.

Коэн не отвечает. Только веки слегка дрожат, опускаются, поднимаются снова.

— Сколько тебе осталось? — спокойно спрашивает он.

— Максимум шесть месяцев. Но это было… два месяца назад.

— Понятно. — он выглядит странно спокойным. Возможно, это альфийская черта выключить эмоции, сосредоточиться на фактах. Полезное качество в кризисных ситуациях.

Но сейчас его холодное, отстранённое «допросное» спокойствие пугает.

— Какие методы лечения он пробовал?

— Все. Он консультировался с коллегами, искал любые варианты. Поверь, он не упустил ни одной возможности. Но побочные эффекты были ужасные, и становилось всё хуже. Сначала постепенно, потом стремительно.

— Всё ещё ухудшается? — спросил Коэн.

После короткой паузы я киваю.

— В последнее время у меня такие приступы почти каждую ночь. Но то, что случилось с глазами… когти, которые выдвинулись… это новое. Я не знаю, что это значит.

— Превращение начинается с рук и глаз, — объясняет он. — Их моторные белки активируются первыми.

— Правда? Так вот почему…?

— Возможно, лихорадка запускает процесс, но твой организм не способен завершить превращение. Или наоборот. Я не знаю. Я вообще-то почти не изучал естественные науки.

— Серьёзно? — я с интересом смотрю на него. — Почему?

— Потому что был слишком занят защитой своей стаи от переворота, чтобы закончить школу. Вампирша об этом знает?

— Мизери? Нет. Когда я начала ходить к доктору Хеншоу, я сказала ей что-то про мигрени и…

Коэн фыркает.

— Что?

— Просто поражаюсь, что вампирша до сих пор верит твоему вранью.

Я нахмуриваюсь.

— Каждая ложь, которую я говорила Мизери, была ради её защиты…

— Я уверен, твоя милая маленькая головка придумала миллион благородных причин и приукрасила их вишенкой на формальдегиде. — его голос язвителен. — Но всё равно не верится, что она позволяет тебе делать, что вздумается.

— Никто не позволяет мне ничего делать и никуда идти, — сухо отвечаю я. — Это не так работает, Коэн.

— Если бы ты была моей, — рявкает он, — всё бы именно так и работало. И, черт возьми, именно моей тебе и следовало бы быть.

Я не могу понять, угроза это или обещание. Внезапно его глаза наполняются такой яростью, что по моей коже пробегает дрожь.

— Поэтому ты два месяца одна в лесу? Поэтому ты здесь? Это какая-то грёбаная идея избавить сестру от знания, что тот, кого она любит больше всего на свете, умирает?

Вина сжимает мне горло. Это часть истории, за которую мне стыдно больше всего, но я заставляю себя рассказать.

— Однажды ночью я очнулась в комнате Аны. И не имела ни малейшего понятия, как туда попала.

Коэн резко втягивает воздух, будто уже догадывается, к чему я веду.

— Ты не причинила ей вреда, Серена.

— Нет, но могла. Я была в горячечном бреду, а у больных бывают агрессивные эпизоды, и… — я качаю головой. — Так лучше. Если бы я рассказала Мизери, она не отходила бы от меня ни на шаг. Но Ане она нужна больше, чем я. Поэтому…

Что-то падает на одеяло. Я ошеломлённо вдыхаю.

— Это мои…

— Письма. Для Аны и вампирши.

— Где ты их нашёл? У тебя не было права…

— На твоей кровати. Развернутыми.

— Это не оправдывает…

— Серена, — говорит он почти шёпотом. Но всё в нём от голоса до напряжённого изгиба бицепсов ясно даёт понять: он не позволит мне выместить праведный гнев за вторжение в личное.

Спокойно, ровно, слишком тихо он продолжает:

— Прошлой ночью я не знал, проснёшься ли ты вообще.

От осознания этого у меня сжимается сердце. Я ведь привыкла к своим приступам, знала, чего ждать. Но у него не было ни малейшего контекста, только страх, беспомощность, ужас перед тем, что он видел.

Потому что он боялся. По-настоящему. Возможно, впервые в жизни. При этой мысли мой желудок сводит судорогой, глаза наполняются слезами.

— Мне так жаль, — шепчу я, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я писала их ещё в хижине, но потом переписала. Они в основном для Мизери. И для Аны, от кого-то, кто похож на неё. Я написала и Лоу, но там в основном инструкции, как заботиться о Мизери, когда меня не станет… То есть, он и так прекрасно справляется. Но есть мелочи, которые узнаешь только, прожив с кем-то десять лет: её привычка читать то, что ненавидит; её ужасный вкус в одежде, если дать волю; то, как она иногда бросается умными словами, не до конца понимая их смысл. Она может снова начать носить разноцветные носки, и…

Почему ты плачешь?

Я всхлипываю.

— Не знаю. Можешь, пожалуйста, просто сделать вид, что не заметил? Я не хочу…

— Это больше не вариант, — перебивает он. Его голос мягкий, но стальной. — Я твой Альфа. И ты должна быть со мной честна.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох, собираясь с духом.

— У доктора Хеншоу есть все мои анализы, данные. Он смог проследить ход болезни. Я не уверена, связано ли ухудшение с тем, что я гибрид, но если да и если с Аной случится то же… доктор должен сообщить Лоу после… ну, после этого. Я надеюсь, это поможет, и…

— После чего, Серена?

— …Я не цепляюсь за жизнь. Просто не хочу, чтобы они сошли с ума от горя или почувствовали, что обязаны…

— После чего? — повторяет он.

Он уже не сидит на пианино. Теперь он стоит надо мной, опершись руками по обе стороны моих обнажённых бёдер. Наклоняется ближе. Так близко, что его запах заполняет весь мой мир. Так близко, что я вижу крошечные веснушки на его коже, могу сосчитать шрамы, пересекающие его грудь.

Он смотрит на меня безжалостно, глаза чернее ночи.

— Скажи это. После чего?

Мне приходится произнести это вслух. Впервые. Сделать реальным.

— После того, как я умру.

Слова повисают в воздухе между нами тяжёлые, неумолимые. И Коэн… улыбается. Он наклоняется ещё ближе, и в его лице нет ни тени сомнения. Он неподвижен, как скала, неумолим, как прилив.

И медленно, чётко говорит:

— Если ты думаешь, что я позволю тебе умереть, Серена, то ты, блять, меня вообще не знаешь.

***

— Что, что?

— Ну… — я качаю головой. — Что бы ты там ни хотел сказать, можешь сказать это при мне. Никаких сцен не будет.

Сэм прочищает горло:

— Можно поговорить с ним?

— Да, — говорю я в тот же миг, что и Коэн. Конечно, вопрос был адресован ему, не законной владелице тела, которой осталось недолго до гниения.

— Ладно, — Сэм глубоко вздыхает. — Честно говоря, если смотреть на твои анализы, Серена, меня удивляет, что ты вообще ещё жива. Диагноз и прогноз доктора Хеншоу, похоже, верны.

Я, конечно, это знала. Но всё равно чувствую, будто меня полоснули ножом.

Я не вижу лица Коэна, но его недовольство ощущаю каждой клеткой. Оно настолько яростное, что я всерьёз подумываю подойти и… ну, и что? Похлопать его по спине? Обнять? Смешно.

— А что, если гибриды просто такие? — спрашивает Коэн. — У нас ведь нет с чем сравнивать.

— Теоретически возможно, — отвечает Сэм. — Но её организм явно в беде. Потеря веса, недостаток питательных веществ, метаболический и сердечный стресс. Я удивляюсь, как она вообще ещё функционирует.

— Несовместимо с жизнью, — бормочу я.

Сэм нахмуривается сильнее, но мне всегда нравилась эта фраза. Я заслужила право её произносить.

— А лекарства? — нетерпеливо спрашивает Коэн.

— Доктор Хеншоу сделал всё, чтобы облегчить страдания Серены, — тихо отвечает Сэм.

Достаточно громко, чтобы это было слышно. Но Коэн не понимает. Подходит ближе, кладёт руку мне на плечо.

— Ей больно. Она почти не ест, не спит. Почти каждую ночь эти чёртовы приступы жары.

— Я могу ставить капельницы и рекомендовать щадящую еду, но холодные ванны самое надёжное средство…

— ЕЙ. БОЛЬНО. — рычит Коэн, нависая над столом Сэма.

Я жду, что врач отпрянет или подчинённо склонит голову, но в его глазах лишь глубокая печаль.

— Я знаю, Коэн. Мне жаль.

— Не извиняйся. Жалеть не твоя чёртова работа. Твоя работа лечить. Почему ты не знаешь, как это сделать?!

— Коэн, — мягко одёргиваю я, чувствуя, как сердце сжимается. Касаюсь его предплечья. Под кожей пульсируют вены. — Это было невежливо.

— Мы уже выяснили, что я не отличаюсь вежливостью. — он выпрямляется. — Найди способ это… — делает жест в мою сторону, — исправить. Понял?

Сэм кивает с мрачным видом.

Когда мы выходим из здания, Коэн вдруг останавливается. Его горло дёргается, губы сжаты, язык скользит по зубам, он сдерживается. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Никогда ещё я не чувствовала себя такой беспомощной.

Прости, — хочется сказать. — Я знаю, что тебе не всё равно. Я знаю, как тяжело это слышать.

Но он недосягаем, огромная, молчаливая сила рядом со мной. Его шаги в два раза длиннее моих, и мне приходится почти бежать, чтобы поспевать.

— Можешь идти чуть медленнее?

— Нет. — он кивает в сторону стаи, машет кому-то, потом идёт ещё быстрее.

— Послушай меня хоть минуту.

— Я слушаю.

— Нет, не слушаешь.

— Я умею ходить и слушать одновременно, — отвечает он, не глядя. — Наверное, одно из этих таинственных альфа-умений.

— Можешь просто… — я обгоняю его и встаю перед ним. Когда он пытается обойти, хватаю за край фланелевой рубашки. — Я знаю, что ты чувствуешь.

Он наконец смотрит на меня. И выглядит совсем не счастливым.

— Ты имеешь в виду ярость?

— Нет. Ну… да. Но дело не в этом. Я знаю, каково это узнать, что человек, кото… кто тебе дорог, умирает. — я глотаю ком, пытаюсь улыбнуться. — Я тоже это пережила.

Коэн сжимает челюсти, потом снова их разжимает. Я боюсь, что он сейчас развернётся и просто уйдёт, или, что ещё хуже, переедет меня, выезжая с парковки.

Но он говорит:

— Так вот почему ты не хотела жить со мной.

Я колеблюсь.

— Я… просто так безопаснее, наверное. Я себя не контролирую. Что, если я кого-то из твоей стаи раню? Или тебя?

Он смотрит на меня с жалостью, будто на муравья, который пытается засунуть наковальню в розовый рюкзачок.

— Знаешь что? Пошёл ты. Считать, что я не смогу тебя прижать это сексизм чистой воды.

— Есть список женщин, которые могут со мной подраться. Но в нынешнем состоянии ты в него не входишь.

— А если я случайно нападy на кого-то слабее?

— Тогда мне придётся тебе надрать задницу, — отвечает он без малейшего беспокойства. — Меня больше тревожит, что ты начнёшь бродить во сне и свалишься с утёса. Но не бойся, я этого не допущу.

Его улыбка как угроза. Я горжусь собой, что не вздрагиваю.

Он снова пытается пройти мимо, и я хватаю его за руку.

— Я знаю, ты злишься на судьбу…

— Я злюсь на тебя, убийца.

— …но я уже смирилась. Я бы хотела иметь больше времени. С… с теми, кого люблю. С этой Вселенной. С… — я машу рукой в сторону деревьев, моря, — С этим всем. Я так люблю эти земли. Но для меня это привилегия знать, что даже если я не проживу долго, Мизери в безопасности. И Ана тоже.

Это первый раз, когда я сказала это вслух. И сердце моё в тот же миг становится и лёгким, и тяжёлым, как свинец.

— Когда я умру…

— Не под моим чёртовым присмотром.

— Ладно. Но если я умру…

Вдруг его пальцы вплетаются в мои волосы, заставляя поднять голову.

— Серена, — его глаза всего в нескольких сантиметрах от моих, тёмные, как бездна. В ярости он величественен, и мне не страшно. — Если ты ещё хоть раз скажешь такое я сам тебя убью. Поняла?

Наверное, это многое говорит о моей вменяемости, потому что я смеюсь.

— Поняла.

Он рычит, чуть успокаиваясь. Я думаю, он всерьёз верит, что может прогнать мою болезнь одной силой воли. Может, двадцать лет в роли Альфы приучили его считать, что всё в мире обязано ему подчиняться. Но, в конце концов, он отпускает меня, и я отступаю, почти налетая на припаркованную машину. Зарываюсь руками в его худи и думаю, чёрт, эта шопинг-терапия была совершенно лишней.

— Понимаешь… — начинаю я. — Может, так даже лучше.

Он смотрит на меня с таким возмущением, что я опять хихикаю совершенно неуместно в этой сцене.

— Я просто… ну, мы всё равно не могли бы быть вместе. У тебя обет. А я… не подхожу для долгосрочных отношений. — я выдавливаю неловкую улыбку. — Это не только из-за меня, и не только из-за тебя. Между нами просто не должно быть «неразделённого чувства». Разве так не лучше?

Я почти ожидаю презрительное фырканье, приказ «садись в машину». Но Коэн долго смотрит на меня. Взгляд непроницаемый, глубокий.

— Если бы я не был Альфой, — произносит он наконец, — И ты не была больна. Что тогда?

— Что, если бы Земля была в форме гигантского листа петрушки? А люди писали бы лунной пылью? Что, если бы…

Его пальцы обхватывают мой подбородок. Заставляют снова поднять взгляд. Дышать становится тяжело.

— Что тогда, Серена?

Я не произношу этого, но он, похоже, и так слышит: мы оба знаем, что тогда. Он едва заметно кивает. И когда за глазами нарастает привычное давление, я больше не сдерживаю слёзы. Они падают на ключицу, на волосы.

— Что бы с тобой ни случилось, — шепчет он, тихо, искренне, сквозь шум ветра, — Это произойдёт только через мой труп.

Я смеюсь, потому что что ещё остаётся делать? Слежу за ним, когда он открывает передо мной дверцу. И, пользуясь моментом, может быть последним в жизни, обнимаю его за талию, вцепляюсь пальцами в фланель, прижимаюсь лицом к его груди, вдыхаю его запах и думаю, существовало ли когда-нибудь что-то настолько прекрасное.

— Можно я скажу кое-что очень, очень эгоистичное? — шепчу.

Он молчит, но я чувствую его согласие. Мне кажется, он хотел бы знать каждую мою мысль. Кажется, он мог бы разбирать мой разум по кусочкам и не устать за годы. В мире в форме листа петрушки мы бы, наверное, смеялись.

— Если бы сегодня был мой последний день, — говорю я, — Я была бы счастлива, что провела его с тобой.

Коэн кладёт ладонь мне на затылок. Я прижимаюсь сильнее, и его губы мягко касаются моего лба. Он не говорит ни слова. Почти не дышит. Но держит меня очень, очень долго.

Глава 22

Он уже смирился с жизнью без нее.

Но…

Он просто не готов представить себе вселенную, в которой её больше не существует.

В ту ночь Коэн устраивает собрание стаи у себя дома.

После душа я натягиваю легинсы и одну из его футболок (которую добрую минуту вдыхаю с абсолютно неуместным энтузиазмом) и уже собираюсь выйти в гостиную и заняться чем-то неважным, когда звонит телефон. Звонок от человека, который обычно предпочитает за минуту отправить двенадцать сообщений, чем позвонить.

— Что случилось, альфа? — спрашиваю я, охваченная паникой: вдруг Мизери звонит потому, что Коэн за моей спиной рассказал ей о моём состоянии. Клянусь, я его прирежу. Разрублю на куски и продам на фермерском рынке. За пару центов.

— Ничего особенного, — говорит она после короткой паузы. — Первый вопрос: ты одна?

— В каком смысле? В экзистенциальном или…

— Сейчас кто-то рядом с тобой?

— Нет. А что?

— Второй вопрос: ты в состоянии услышать информацию, которая, возможно, причинит тебе боль?

У меня тяжелеет сердце.

— Мизери, если…

— Нет, я серьёзно. Я говорила с Лоу о том, что случилось тогда, на северо-западе, и всё плохо.

— Насколько плохо?

— Очень плохо. Ну, настолько, насколько плохо может быть наша жизнь.

— Вау.

— Ага. С тех пор, как я узнала обо всей этой травме, я чувствую себя куда менее особенной.

Я сажусь на край матраса.

— Это про тот культ, с которым я, возможно, связана родственными узами?

— Коэн тебе рассказал? — она звучит удивлённо. — Лоу сказал, что он, скорее всего, этого не сделает.

— Часть рассказал. Вчера случилось кое-что странное, — говорю я. Самое мягкое выражение недели. — Какой-то тип напал на меня и кричал пророчества, будто вытащенные из словаря синонимов.

— Подожди, я думала, эту секту уничтожили двадцать лет назад?

— Они тоже так думали. Сюрприз!

Следует долгая пауза.

— Круто.

— Ага, — я падаю обратно на подушки. — Просто шикарно.

— Серена, а мы плохие люди?

— Эм… Морально? Духовно? Финансово? Всё-таки я каждый год заполняла твою налоговую декларацию и пользовалась всеми лазейками этого средневекового налогового кодекса, так что…

— Я имею в виду, что, наверное, мы что-то сделали, чтобы заслужить весь этот кошмар.

— Ну… — я тру живот, размышляя, не новое ли это проявление моих бесконечных симптомов. — Мы же притворялись, будто ты обезумела от кровожадности, когда мистер Барка порезал палец.

— И он обмочился от страха. Знаешь что? Оно того стоило.

— Возможно. Но не уверена, что наша жизнь нуждалась ещё и в сюжетной линии про культ.

— Полностью согласна. Может, бросим всё и проведём остаток дня, глядя вместе эту документалку про милф?

— Да, пожалуйста.

— А вот и хрен. Я всё равно расскажу тебе о секте, до мельчайших деталей, хочешь ты этого или нет. Что ты уже знаешь?

Я глубоко вдыхаю.

— Что Константин был чем-то вроде оборотничьего аналога Распутина.

— Понятия не имею, кто это.

История никогда не была её сильной стороной.

— Ты знаешь, чего Распутин добивался? Что он обещал своим последователям?

— Откуда ты знаешь, что он что-то им обещал?

— Разве не в этом смысл любой секты? Я ваш лидер, вы делаете, что я скажу, а я дарую вам бессмертие, неиссякаемое богатство, перерождение в мире, где всё пахнет ананасом…

— А что насчёт «я превращу вас в оборотней»?

Я резко сажусь, настолько быстро, что сама удивляюсь своим мышцам пресса.

— Ты шутишь?

— Ни капли. Совершенно безумная история. Эта секта существовала уже семь поколений. Её основатель был одним из тех чокнутых «оборотни это высшая раса», убеждённых, что все остальные виды должны посвятить жизнь благородной миссии, массировать им ступни. Оборотни должны владеть средствами производства и всё такое.

— Звучит знакомо.

— Абсолютно. Роско, бывший альфа Юго-Западной стаи, был из того же теста. Его жена Эмери, тётка Коэна. И я уверена, что некоторые стаи на восточном побережье не позволят тебе закончить начальную школу, если ты не знаешь хотя бы десяти ругательств в адрес вампиров. Мир полон ублюдков, и эти навозные жуки в нём процветают. К несчастью, основатель культа оказался слишком безумен даже для большинства оборотней. Он родом из юго-запада, но там его вежливо попросили убраться. Лоу использовал выражение «отправили в изгнание» не знаю, был ли он просто драматичен или это у них реально официальная процедура.

— Почему его изгнали?

— Может, от него шли слишком хреновые вайбы? Неясно. Но он забрал семью и друзей и поселился на границе между юго-западом, северо-западом и самыми глухими человеческими землями. Там они коротали время, записывая свои «священные тексты» на внутренней стороне коробок от хлопьев. Сначала это было крошечное поселение, меньше двадцати оборотней. Другие стаи следили за ними, даже поддерживали связь, но десятилетиями ничего примечательного не происходило. Пока дочь основателя или дочь его сына, Лоу пытался нарисовать схему, но у него не вышло, не встретила своего истинного спутника на торговой ярмарке с северо-западной стаей.

— Константина?

— Нет, какого-то парня по имени Йохем. Сначала они собирались жить в его стае. Но сюрприз! Йохем решил, что у секты есть несколько здравых идей, и что другие виды действительно должны подставить мягкий живот и позволить оборотням их сожрать. Так что парочка переселилась к секте. Привела друзей. Завела детей.

— Среди них был и Константин.

— Знаешь, ты чертовски умна для гибридки.

Я с трудом сдерживаю смех, пока не начинают болеть щёки. Иногда я так скучаю по Мизери, что боль будто рвёт меня изнутри.

— Так вот, фишка с Константином была в том, что он тоже был абсолютно безумен, но гораздо умнее. Он рано понял, что, если хочет выйти на продвинутый уровень семейного культа, ему нужны последователи. Но большинство оборотней, даже самые законченные засранцы, не хотели бросать уютные стаи ради костра, у которого можно рассуждать о своей бесконечном превосходстве. Тогда он обратился к человеческим соседям. Но им нужно было что-то взамен. И что может быть ценнее, чем стать быстрее, сильнее, жить дольше и иметь пушистую вторую форму?..

— Чёрт побери, что он им рассказал о том, как превращать людей в оборотней?

— Похоже, его план сводился в основном к укусам, взаимному питью крови и обильным сексуальным ритуалам.

Я стону. Это слишком глупо, даже для меня.

— А как насчёт того, что они разные виды? А наука?

— Ты такая циничная. Немного науки никогда не должно стоять между братством и его страстью к ежемесячной вой-безумине.

— Это же бессмыслица. Мы оба жили среди людей. Ты когда-нибудь встречала кого-то, кто хотел бы быть оборотнем?

— Нет. Но я никогда не встречала никого с фетишем на пупок, а такие бывают.

— Серьёзно?

— Альвинофилия. Можешь загуглить. В общем, примерно через десять лет у Константина появляются сотни последователей. Многие из них люди из окрестных деревень, но некоторые приезжают и из города. Они по сути слуги и бесплатная рабочая сила, что в свою очередь привлекает новых последователей из числа оборотней. Руководящий состав состоит исключительно из оборотней. Карьера Константина как харизматичного лидера набирает обороты. Когда мужчины делают то, что он говорит, они становятся настолько сильными, что могут поднимать женщин на пляже одним мизинцем. А когда женщины делают то, что он говорит… — она замедляет речь. Вдруг горло сжимается, потому что я понимаю, что она вот-вот скажет. — … их дети могут родиться оборотнями.

Я закрываю глаза. Жду, пока комната перестанет кружиться. Этот сценарий сидит на мне, как будто сшитый по фигуре.

— Как я.

— Ну, ты гибрид не потому, что твоя мама пила кровь оборотней. Но… да.

— Вот почему они хотят заполучить меня. Дело не в том, кто мне родственник. Они думают, что я раньше была человеком, а Константин превратил меня в оборотня.

— Да. И если тебе интересно, почему Лоу и Коэн не предположили, что ты ребёнок культа, когда узнали о твоём существовании. Ответ: предположили. Они провели расследование, но были уверены, что всех детей уже нашли. В этом моменте… этот чёртов сюжет в жизни Коэна параллелен нашему, потому что весь финальный конфликт, который привёл его к роли Альфы…

— Стоп. Не говори.

— Не хочешь знать?

— Нет… хотя да. Я думаю, это стоит услышать от Коэна.

— Ааа. Вы уже вместе спите?

— Что? Нет!

— Ну, раз это, вероятно, рано или поздно случится, хочешь заранее узнать кое-что биологическое?

— Биологическое?

— Его… член. Он…

— Этого не произойдёт, Мизери. Это было бы противозаконно. Он дал обет воздержания.

— Ладно, приняла к сведению. — она звучит так, словно раньше не знала. — Но как его пара ты должна знать, что при сексе внизу у члена…

— Хватит. У чего? Мне больше нравилось, когда ты была девственницей.

— Ну, Лоу не нравилось, так что…

Я кладу трубку и массирую глаза, пока не сотру картинку из головы, стараясь игнорировать, что мой живот будто наполнен свинцом. Потом понимаю: возможно, это был мой последний разговор с Мизери. Последний раз, когда я слышала её голос. Последний раз, когда она слышала мой.

Сразу начинаю писать:

Серена: Теперь, когда я об этом думаю… наша чёртова жизнь? Я бы ничего не стала менять.

Мизери: Серьёзно? Ничего? Даже ту часть, когда антивампирские экстремисты перепутали наши комнаты и напичкали тебя угарным газом, не стала бы пропускать?

Серена: Я имею в виду что благодарна, что наше несчастье свело нас вместе.

Мизери: О боже. Ты умираешь? Чёрт.

Серена: Это единственная разумная причина, по которой я говорю тебе хорошие вещи?

Мизери: Это единственная разумная причина, по которой я их слушаю.

Я закатываю глаза и бросаю телефон на кровать. Когда я иду в гостиную, помощники всё ещё там. Я машу им рукой и немного подслушиваю, включая чайник.

— …проверили все известные укрытия. Нет признаков недавней активности, — говорит Соул.

— Насколько нам известно, — добавляет Элль. — Но наши следопыты расширили поиск и всё равно не нашли ни одной зацепки. И секта доставляла проблемы не только на северо-западе. Её ненавидят все в округе. Мы спрашивали в соседних населённых пунктах, слышали ли они о возвращении секты, и они были в ужасе.

— Вы следовали за следом человека из дома доктора Сайласа?

— Насколько возможно, — отвечает Бренна. — Но он знал, что делает, скрывал запах с помощью моря.

— Совпадений между его ДНК и ДНК Серены нет?

— Нет, они не родственники. Он был чистокровным оборотнем. По словам эксперта, большую часть жизни он провёл в форме оборотня.

Я выдыхаю, продолжаю возиться на кухне.

— Есть какие-то маркеры Северо-Запада в его ДНК?

— Нет.

Коэн медленно кивает.

— Хорошо, что их не так много, иначе мы бы уже их нашли.

— Может, мы могли бы их выманить, — думаю я вслух, расставляя на журнальный столик чашки с горячей водой и пакетики чая для всех.

Вдруг становится так тихо, что звон посуды звучит громче бензопилы. Но я не сдаюсь.

— Они считают меня своим личным чудом Франкенштейна, созданным специально для них, и готовы пойти на многое, чтобы заполучить меня. Если бы я была на их месте, я бы подумала, что именно меня нужно использовать для вербовки новых последователей.

Я усаживаюсь между Коэном и подлокотником дивана, стараясь не обращать внимания на то, как мой бедро касается его. Напряжение в комнате густое и неприятное, но я не обращаю внимания и мягко прижимаю колено к массивному квадрицепсу Коэна, чтобы он не сидел так широко.

Он не двигается, так что я прижимаю сильнее.

Он игнорирует меня.

Пока Соул не говорит мне:

— Мы не уверены, действительно ли ты ребёнок культа, дорогая. И чтобы было ясно, мы никогда не будем плохо о тебе думать из-за обстоятельств твоей…

— Я знаю. — я улыбаюсь. Успокаивающе, надеюсь. — Но чем быстрее мы устраним эту угрозу, тем лучше для стаи. А так как мы не можем найти культ, возможно, лучшим решением будет использовать меня как приманку…

Вдруг все помощники одновременно вскакивают, как будто получили одно и то же сообщение от чужеродной матери. Я наблюдаю, как они жестко кивают Коэну и потом поспешно исчезают. Когда я поворачиваюсь к нему, вижу, с каким выражением лица он смотрит, и понимаю, что их спугнуло.

— Итак… — я смотрю на чашки. — Похоже, что я зря приложила все эти усилия.

— Ты переживёшь.

— По мнению нескольких врачей, нет.

Его лицо становится ещё более мрачным.

— Извини. Я только что разговаривала с Мизери по телефону. Видимо, я всё ещё в режиме «чёрного юмора».

Было бы логично, если бы теперь, когда освободилось больше мест, кто-то из нас пересел куда-нибудь. Но мы этого не делаем, и Коэн продолжает смотреть на меня сурово, воплощая саму суть злого взгляда.

— Ты можешь в любой момент прекратить пренебрежительно относиться к своей жизни.

— Ааа. Спасибо. Есть ещё что-то, что ты великодушно разрешаешь мне, Альфа?

Он хватает меня за подбородок.

— Можешь хоть раз быть послушной?

— Я попробую. — я улыбаюсь. Нижняя губа касается его большого пальца. — Почему ты сразу не сказал мне, что подозреваешь, что я могу быть ребёнком культа?

Он медленно отпускает меня, не отводя взгляд с моих губ.

— Дай угадаю. Ты не хотел меня лишний раз тревожить, если это окажется неправдой. — я расслабленно откидываюсь на спинку дивана. — Скрываешь информацию, чтобы никого не ранить… Напоминает что-то, за что недавно кого-то сильно критиковали…

Его рука скользит к моей шее, сжимаясь почти угрожающе вокруг неё.

Я смеюсь, не обращая внимания.

— Всё в порядке, Коэн. Я прощаю тебе.

— Ааа. Спасибо, — насмешливо повторяет он, но лицо остаётся серьёзным. — Ты помнишь интервью, которое давала? Людей перед телестудией?

— Не совсем. Что… — я вздрагиваю. — Мужчина с плакатом. Кричал что-то про… возрожденное мясо?

Он кивает.

— То, что он выкрикивал, слишком точно совпадало с реальностью. Я поручил Амандe следить за ним, но это было на территории людей, среди толпы. Она не могла превратиться и потеряла его из виду.

— Понятно. Сколько детей было в культе?

Коэн сжимает губы, явно обеспокоен, и всё моё тело наполняется нежностью к нему. Я бы отдала целый год своей жизни, которой у меня и так почти нет, чтобы поцеловать его в уголок рта. Глубже, где растёт щетина. Я бы сделала нелегальные, возможно, неэтичные вещи, лишь бы зарыть нос в изгиб его шеи, где запах сильнее всего.

— Несколько. Пара оборотней, которых взяли семьи из Северо-Западной стаи. Но людям легче скрываться, и более двух десятков несовершеннолетних пережили конец культа. Мы сотрудничали с человеческими организациями, следили за ними, насколько могли, но не имели доступа к их документам.

Так вот как это было. Десятки сирот, точно как я. Интересно, помнят ли они что-то. Были ли мы когда-то друзьями. Где они теперь? Это слишком много для одной ночи. Я не могу это осознать.

— Мне пора спать, — говорю я.

— Хорошо. Какая комната?

— Эмм… моя?

— Ладно. Тогда мы спим там.

— Мы?

— Мы.

Я поднимаю бровь.

— Ой-ой. Воздержание под угрозой.

Его взгляд уничтожает меня и всё остальное на этом континенте.

— Я останусь в человеческой форме и буду следить за твоей температурой. Так мы заметим лихорадку раньше, и она не повторится так сильно, как вчера.

Я приоткрываю рот, чтобы сказать: «Я не хочу доставлять тебе неудобства. Я справлюсь сама. Всё хорошо.» Но, возможно, это не так. Возможно, я справляюсь сама, но всё равно хочу помощи. Может, он хочет, чтобы я создавала ему трудности. Может, он делает это ради себя так же, как и ради меня. Поэтому я просто говорю:

— Спасибо.

Я опускаю голову на подушку дивана, прижимаюсь к его плечу. Не стараюсь скрыть, как зарываю нос в мягкий, изношенный фланель. Он, кажется, не возражает: я чувствую его удовлетворение и облегчение, что ему не придётся спорить со мной. Сладкий, радостный вкус во рту.

— Знаешь что? Может, твоя комната всё-таки лучше.

— Почему?

— Удобнее кровать. Ванна. — я моргаю несколько раз, закрываю глаза. — Пахнет тобой.

Он тихо ворчит что-то, непонятное мне. Прежде чем я успеваю попросить повторить, я уже крепко сплю.

Глава 23

Эмм… чёрт.

Когда кто-то будит меня посреди ночи, первой мыслью приходит: Коэн был прав.

Что обычно я признавать не люблю.

— Давай же, убийца. — большая, мозолистая рука откидывает с лица мои влажные волосы. Прикосновение тёплое и уверенное, должно бы быть слишком сильным для меня, но мне это нисколько не мешает. Точнее, когда он отпускает меня, с моих губ вырывается тихий стон.

— Твоя ванна готова.

Я бормочу что-то непонятное, наполовину от усталости, наполовину от благодарности. Открыть глаза стоит усилий больше, чем написать докторскую диссертацию. Скоро моё тело скажет мне, что мы, согласно обычной программе, чувствуем себя так, будто по нам проехал газонокосильщик. Но этого не происходит.

Да. Коэн был прав. И я скорее утону в ванне, чем признаю это. Я медленно сажусь и стираю сон с глаз.

— Иди сюда, — говорит Коэн.

Его руки обнимают меня, и он несёт меня в ванную. На нём серые спортивные штаны и больше ничего. Я готова купаться нагишом. Осторожно он ставит меня у раковины и стягивает с меня леггинсы, умудряясь не прикоснуться ко мне в неприличных местах. Футболку я оставляю на себе. Затем он снова поднимает меня и медленно опускает в ванну. Мой палец задевает гладкую поверхность, и…

— Нет, — говорю я.

Это тихая команда, но Коэн без колебаний останавливается.

— Слишком холодно, — спокойно объясняю я. И правда спокойна. Почему меня обычно так мучают сомнения? Я ведь точно знаю, что мне нужно. Я знаю, как это получить. Я знала это всегда. — Я не хочу замёрзнуть.

Коэн меня не понимает. Он осторожно ставит меня обратно у раковины.

— Дай мне добавить больше тёплой воды…

— Нет, — повторяю и подпрыгиваю. — Я чувствую себя странно. Как будто говорю и одновременно наблюдаю за собой. Бодрствую, но сплю.

Самое удивительное боли нет. Я… я чувствую себя… я чертовски великолепно. И я думаю, что…

Притянутая его теплом, кожей, феноменальным запахом, я подхожу ближе к Коэну. Мне не нужна холодная вода, он есть у меня. Я не знала, что кто-то может быть настолько совершенен, но вот мы здесь. Я хочу его коснуться, желаю этого так сильно, что не уверена, дозволено ли. Должно быть ограничение, насколько сильно можно желать. Если желание стремится к бесконечности, оно растягивает нас слишком сильно.

Я приближаюсь. Хлопок футболки ощущается на моих стоячих сосках совершенно неуместно, и я рву её с себя, швыряю в сторону. Футболка падает в ванну и я сдерживаю улыбку.

— Вот так лучше, — говорю я.

Коэн застывает. Его и без того подозрительные глаза сужаются. Но он — смотри, Коэн — даже не взглянул — Давай, Коэн — на моё голое тело — Я хочу, чтобы ты смотрел. Он не задаёт дурацких вопросов — «Что ты делаешь? Всё в порядке? Что здесь происходит?» и за это я благодарна. Он просто позволяет мне обхватить его талию руками и прижаться губами к груди.

Его дыхание замирает. Он такой сильный. И я… я просто так его люблю. Его характер. То, как он портит мне шутки. Как счастливой и наполненой я чувствую себя, когда он рядом. Почему мы ещё этого не сделали? Конечно, есть причины, но они кажутся мне неважными, когда эта жаждущая жара пульсирует во мне. Он тверд, как камень. Он хочет меня. Большую часть времени он даже не пытается это скрывать.

— Серена.

С кем-то вроде него я ещё не встречалась. Я могла бы жить тысячу лет, и такого больше не будет.

— Ты должна сказать мне, что с тобой происходит.

Прижимаясь губами к щели между его грудными мышцами, я тихо жужжу. Открываю рот и провожу языком по этой области, игнорируя его тихое, хриплое ругательство. Как он проводит рукой по волосам на моей шее, прижимает голову к себе, а потом отталкивает.

Его глаза одни только зрачки.

— Тебе тепло?

Я думаю и киваю.

— Прекрасно. — я глубоко вдыхаю. — Ты так хорошо пахнешь.

— Что ещё? — он берёт моё запястье и прижимает к лицу, глубоко вдыхает, как будто ищет потерянный след. Его нос скользит по моей коже, ощущение лучше любого секса в моей жизни.

— Голова? Тошнота? Головокружение?

Я тихо смеюсь.

— Нет, я не ощущаю побочных эффектов всех рецептурных лекарств. Хотя грудь болит.

Я тянусь к его груди, и не знаю, как это выглядит, но ощущения великолепные. Трение. Рык глубоко в горле.

— Может, мы могли бы…

Ладно. Тут речь о сексе. О мне, о Коэне и о сексе. Я трусь бедрами друг о друга, потому что низ живота натянут, как тетива, всё сильнее и горячее, пронизано сладкой жарой…

Коэн бормочет что-то вроде «чёрт», и вертит меня.

Мои руки оказываются на столешнице по обе стороны раковины.

Я смотрю вверх. В зеркале вижу своё раскрасневшееся лицо и стеклянные глаза. Я пытаюсь прижать ягодицы к его бёдрам. Если бы я была выше, я бы смогла…

— Ты можешь… — мне не хватает слов. Даже охваченная возбуждением, такой влажной, я не могу сказать это. Попробую ещё раз.

— Мы можем делать что угодно, все что ты хочешь, я… выполню всё, о чём ты попросишь. Ради тебя. Не веришь? Попробуй. Научи меня справляться с этим.

Но Коэн приказывает:

— Замри, — и делает нечто странное.

Проводит рукой по моей шее.

Наклоняет мою голову чуть вперёд.

Наклоняется и обводит языком верхний шейный позвонок.

И я умираю.

— О, Боже. — звук, что я издаю, неприличен. Такой откровенно беззастенчивый, что приходится закрывать глаза и притворяться, будто это не я. Но ничто никогда не ощущалось так хорошо, как быть облизываемой Коэном именно здесь. Хотя по логике это не должно быть соблазнительно. На самом деле это похоже на то, как он пробует еду на соль при готовке.

Но вкус явно неправильный. Он тихо, хрипло, от сердца бормочет:

— Чёрт.

Тон пробивает меня, как разрушительный шар. Он вырывает меня из транса, возвращает в ясность, и… что, чёрт возьми, я здесь делаю? Почему я бросаюсь на Коэна? Я сошла с ума? Похоже, да.

— Уже пора? Я умираю?

Он выпускает беззвучный смех, который звучит как самое чёткое «нет» на свете. Я поворачиваюсь в его объятиях. Вижу, как кровь поднимается к его щекам.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Пройдёт, — обещает он, почти так же задыхаясь, как и я. — Пройдёт. Болит?

Я уже за гранью всех лжи.

Смотрю ему в глаза и говорю:

— Нет, но боюсь, если ты не… не прикоснёшься ко мне прямо сейчас, я расплачусь. А если это не сработает, буду умолять. А если и это не сработает, я… разлечусь на миллион кусочков и ещё немного буду просить тебя, и я сделаю всё, если…

Он стонет и обнимает меня. Короткий, чудесный момент, он крепко прижимает меня к себе. Но жара в моём теле быстро нарастает, и когда я начинаю тереться о твёрдую часть его тела, вонзающуюся в мой живот.

Он отстраняется и спокойно говорит:

— Мне нужно идти, Серена.

— Что?

— Ты не представляешь, что здесь происходит.

Паника охватывает меня.

— А ты уже знаешь?

— Да, убийца. Я знаю. — он пытается протиснуться мимо меня, но жара в моём животе бурлит, и… я не могу это позволить.

— Я не причиню тебе боль. — его рука лежит на моей талии. Так близко к месту, где я хочу её видеть. На пару сантиметров вбок. Чуть ниже.

Но он не двигает рукой. Слезы вот-вот выступят.

— Если ты не хочешь меня, будь хотя бы честен.

Он закрывает глаза.

— Серена… — звучит так, будто ему больно.

— Потому что я хочу…

— Это не имеет никакого отношения к «хочу». Ты сейчас не в состоянии…

— Это решать не тебе, и… — яркость, что накрыла меня ранее, быстро растворяется.

Что-то тёплое, вязкое скапливается у меня в животе и почти вырывает меня из кожи. Всё слишком тесно. Слишком пусто.

— Что бы это ни было, становится хуже. И я постоянно вижу сны о тебе, и… — я смотрю ему в глаза, беру его руку и протаскиваю её между своими ногами, ведь я уверена: если он почувствует там меня, эту возню, моё непрекращающееся, насквозь мокрое возбуждение, он поймёт. Но мои движения неловки и несогласованны.

Что я, чёрт возьми, делаю здесь? Я окончательно сошла с ума? Я не могу заставить Коэна прикоснуться ко мне. Я не хочу заставлять никого прикасаться к себе.

Однако, я знаю это с бездной уверенности, мне нужно, чтобы кто-то прикоснулся.

— Понимаю. Тебе не нужно… Есть кто-то другой, кто мог бы помочь…?

Это глупый вопрос, и как только я его произношу, понимаю: одна лишь мысль о том, чтобы кто-то другой, кроме Коэна, коснулся меня, разжигает во мне желание рвать мясо с костей. Судя по глубокому, хриплому, неудержимому рыку Коэна, он этого не знает.

— Ты не будешь… чёрт с ним. — он несёт меня к кровати, садится на край матраса и сажает меня между своих расставленных ног, лицом от себя. Почти на колени. Когда я пытаюсь тереться о него, следуя за его эрекцией, он крепко прижимает мои руки к бокам. Его захват похож на фиксацию в стальной мышечной рубашке с этим навязчивым запахом. Именно то, что мне нужно. Я с тобой, говорит он мне. Мне больше не нужно контролировать себя, он делает это за меня. У меня есть разрешение умолять и корчиться в его объятиях.

— Это, — рычит он мне в ухо, — не то, что стоит проверять с Альфой. Не когда ты на пороге своей жары.

— Прости, — я на грани слёз. Чувство вины ощущается, как тысяча иголок в груди. — Я бы никогда так не сделала. Это просто…

— Я знаю. — Он целует меня в плечо, совсем лёгким прикосновением губ. — Я помогу тебе. Но ты должна делать то, что я говорю. Понятно?

Я киваю судорожно.

— Пока ты меня трогаешь. Пока ты…

Он слегка кусает место, куда только что приложил губы. Предупреждение.

— Так это не работает, убийца. Ты делаешь, что я говорю без условий.

Ясно. Ладно. Я слишком отчаянна, чтобы спорить с ним. Внутри меня нет ничего, кроме желания достичь оргазма.

Я нисколько не стыжусь, когда он спрашивает:

— Что именно ты делаешь сама?

— Я не… уже несколько месяцев. — у меня были более насущные проблемы, хотя сейчас я не могу вспомнить, какими именно. Какое ещё дело было важнее? — Прости, я…

— Шшш. Всё в порядке. — он облизывает впадину на моей шее, посылая разряды по позвоночнику. — Я же сказал, что помогу, помнишь?

Помощь заключается в том, что он наклоняет меня через кровать и нажимает на матрас, и я тихо стону, когда он берёт мою руку, переплетает свои пальцы с моими и ведёт её к нижней части живота, где мои трусики прилипают к коже. Кажется неправильным, что это всё, что на мне осталось, учитывая, что Коэн явно полон решимости не касаться меня больше нигде.

И тут моё сердце становится тяжёлым. Я вдруг понимаю, что он даже там не прикоснётся.

— Ты будешь использовать свои пальцы, — приказывает он, отпуская мою руку. Его губы горячие у моего уха. — И будешь делать это сама.

— Что? Но я…

Его зубы сжимают нежную часть моей шеи, почти слишком сильно. Мне хорошо. Я извиваюсь на его груди. Стону от фрустрации. Безмолвно умоляю.

— Скажи мне, убийца, — он опускает нос в изгиб моей шеи, — Как тебе пришло в голову, что это можно обсуждать?

— Пожалуйста, используй пальцы. Почему ты не хочешь…

— Не рассказывай мне, что ты думаешь, что я хочу. Это твоя проверка и ты не можешь выдвигать условия. Ты пообещала делать, что я скажу. — поцелуй в щёку. — Ты хочешь быть той, кто нарушает обещания?

Я трясу головой, задыхаясь.

— Хорошая девочка. Пальцы. — приказывает он. — Быстро.

Без всякого стеснения я засовываю руку в своё бельё.

— О, Боже. Это… слишком. Слишком много. Почему я такая влажная?

— Это нормально, — говорит он. — Тебе понадобится.

— Д-для чего?

Он выдыхает на моё плечо.

— Не думай об этом. Просто ласкай себя.

Я немного теряюсь, пальцы скользят между половыми губами. Я делала это достаточно часто, чтобы было легко. Но ощущение такое, будто внутри надувается шар, который не лопается. Бёдра дергаются нетерпеливо, я кругами тру клитор, дергаюсь, изо всех сил, и… почти плачу.

— Медленно, — рычит Коэн. — Можешь помедленнее?

Я могу. Боже, да, могу. И сразу становится намного лучше. Его запах доволен мной, и я погружаюсь в это ощущение. Откладываю голову на его плечо.

— Тебе нужно что-то внутри, чтобы кончить?

Я качаю головой. Обычно нет. Но сейчас хочу.

— Ладно. — он глубоко вдыхает, словно я для него так же хороша, как он для меня. — Ты отлично справляешься, убийца.

— Да? — стону я.

— Да, милая, — его смех мягкий, возбуждённый. — Я пытаюсь составить в голове список того, чего бы не стал делать, чтобы получить разрешение прямо сейчас лизать твою киску… но ничего не приходит в голову.

— Так почему же ты этого не делаешь?

— Потому что ты никогда меня об этом не просила. И нет, сейчас это не считается. Раздвинь ноги немного шире. Ещё чуть-чуть. Да. — последнее слово он выдыхает с трудом, почти задыхаясь. Как будто получает удовольствие, как будто сохраняет этот вид в своей визуальной библиотеке.

— У меня нет права, но черт, я хочу увидеть достаточно, чтобы представить, что будет дальше. — его язык скользит по чувствительной точке на моей шее, и через мгновение я уже почти кончаю.

— П-почему это так хорошо? — спрашиваю я.

— Что?

— Когда ты касаешься меня… там.

— Где? — он отпускает меня на мгновение. Снова проводит рукой по моим волосам через плечо и обнажает мой спину.

— Здесь? — на этот раз он чуть касается зубами кожи между лопатками, и моя голова разрывается на тысячи кусочков.

Я изгибаюсь, как парус, без дыхания, без слов. Киваю судорожно, пока мои пальцы всё быстрее скользят под влажной тканью моего белья, и…

— Я не говорил, что можно ускоряться, — упрекает он меня и слегка шлёпает по руке.

Я сжимаю зубы и останавливаюсь. Продолжаю медленно, круговыми движениями, которых одновременно слишком много и недостаточно. Всё моё тело пылает.

— Это твои железы, Серена. Никто тебе не показывал?

— Нет.

— Возможно, так даже лучше. Я бы убил этого человека на месте. — ещё лёгкое царапание зубами. Все мышцы напрягаются, и я боюсь, что вот-вот потеряю сознание. — На твоей коже есть пять мест, где твой запах сильнее, и где ты реагируешь гормонально наиболее сильно.

— Пять?

— Внутренние стороны запястий. — он поднимает мою левую руку к своим губам и слегка кусает ладонь снизу, вызывая дрожь. — По обе стороны шеи. — он сосёт правую сторону дольше, чем нужно для простой демонстрации. В конце я трясусь так сильно, что едва могу держать пальцы на клиторе. — И сзади на шее. — ещё одно медленное, наслаждающееся лизание. Мои глаза закатываются.

— Так… хорошо, — выдавливаю я невнятно. — Это… хорошо.

Его смех делает меня ещё более дрожащей.

— Это место особенное. Там я бы укусил тебя, Серена. Сверху, где одежда не скрыла бы следа. И каждый день я бы лизал укус, чтобы ты помнила. — он сосёт, и удовольствие охватывает меня так сильно, что я отдёргиваюсь. — Если бы ты знала, что крутится у меня в голове каждый раз, когда твоя шея открыта, ты бы ходила в каком-нибудь гребаном плаще.

— Я… хочу знать. Скажи мне.

— Было бы глупо, убийца. На самом деле тебе не стоит подпускать меня так близко. К себе.

Ещё один поцелуй. Потом он накрывает мою спину занавеской моих волос и снова слегка касаясь моей руки, даёт молчаливый приказ продолжать. В тот же миг я снова почти кончаю. На самом деле я думаю, что на этот раз пересеку черту, но что-то удерживает меня.

— А что с… а что с тобой?

— Хм?

— Где мне нужно укусить тебя, чтобы показать, что ты мой?

На этот вопрос Коэн замирает. А потом, слишком долго думая, тихо, взрывным шепотом ругается у моего ключицы:

— Я ненавижу…

— Что?

— Как ты совершенна. Последние двадцать лет я молился, что если где-то ходит моя пара, чтобы я с ней не пересекся. А потом я встретил тебя, и, Серена… нет ни одной вещи, которую я хотел бы изменить в тебе. Я никогда не жалел, что познакомился с тобой.

Вдруг слёзы хлынули по моим щекам.

— Ты не ответил на мой вопрос, — говорю я, ускоряя движение пальцев.

— Думаю, я хотел бы, чтобы ты укусила меня прямо под челюстью. Люди посмотрели бы на укус и сочли его непристойным. Но они сразу поняли, кому я принадлежу.

Его слова добивают меня, и всё начинается. Я почти кончаю. Руки Коэна охватывают мою талию, большие ладони, длинные пальцы, которые без усилий обхватывают меня от бедра к бедру теплом — игра его твёрдых мышц на моей спине — его щетина, что так сладко раздражает железы на моей шее — и это невыносимое напряжение, тянущее меня во все стороны одновременно…

Я остаюсь там. На краю пропасти, шатаясь, в вечном равновесии. Я всхлипываю. Чем сильнее трусь, тем больнее.

— Я не могу… Почему я не могу кончить, Коэн? Почему я чувствую себя такой…

— Пустой?

Я киваю. Откуда он это знает?

— Ладно. Всё нормально. Засунь пальцы внутрь.

— Нет, они недостаточно большие. Твои пальцы.

Он стонет.

— Тише. Делай, что я говорю, иначе я… да. Вот так. Я знаю, что тебе нужно. Давай. — он заставляет меня запрокинуть голову. Одна из его больших рук охватывает затылок и прижимает мои губы к своей коже.

— Продолжай ласкать себя и облизывать мою шею.

Я делаю это осторожно. И… Он громко стонет. Я замираю. Потому что…

— О, Боже, — стону я у его шеи, но это выходит как невнятный, бесформенный звук.

Постепенно я понимаю эту штуку: проводить языком там всё равно что пробовать запах Коэна на вкус. Самый эффективный наркотик, который взрывается прямо в моей крови.

И мне кажется, ему это тоже нравится. Он подбадривает тихими, похотливыми словами, говорит, какая я красивая, как совершенна, какая честь для него быть здесь со мной, что он не хотел бы иначе, что он готов на невыразимые вещи, чтобы повторить это. Я сосу, беру ещё, даже когда чувствую, как его мышцы начинают вибрировать и запах крепче окутывает меня.

— Чёрт, ты так хорошо пахнешь. — он звучит так же потрясённо, как я себя чувствую. — К чёрту обет воздержания. Я хочу быть так глубоко в тебе, что могу едва дышать…

Этого достаточно. Одна мысль о том, чтобы чувствовать его глубоко внутри. Из мира, где мы с ним. Возможно. Моё тело напрягается, взгляд мутнеет, и оргазм, что приходит, такой сильный и внезапный, что я не могу отличить удовольствие от боли.

Возможно, после этого ничего не будет, ничто не сможет продолжить этот момент. И честно, меня это не волнует. Я забываю всё, свои пальцы, гордость, стучащее сердце, и вдыхаю только его.

Коэн.

Я не замечаю, как меня укладывают на кровать, прижимают к себе. Мои нервные окончания какое-то время отключены, но как только я снова способна, я поворачиваюсь, наслаждаюсь чувством своей обнажённой груди у его груди, кожа к коже, почти достаточно близко, чтобы…

Туман в моей голове рассеивается. То, что только что произошло, бьёт меня, как удар в желудок. Мне дурно. Голова кружится.

Я буквально заставила Коэна…

Он Альфа Северо-Западной стаи, и он не должен…

Он не может… но я…

— Всё в порядке. — он целует меня в лоб. Я пытаюсь оттолкнуть его, но захват слишком крепкий. — Серена. Всё хорошо.

— Но я…

— Нет, не ты.

— Но я…

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я…

— Я могу читать твои мысли, забыла?

Он не может. И не делает этого. Но я расслабляюсь в его объятиях, слишком устала, чтобы сопротивляться.

И раз мы так близко, и, похоже, ему это не мешает, я позволяю своей ноге скользнуть по его бедру, не думая об эрекции между своими ногами. Моя нога прижимается к его горячему члену. Впервые в жизни я по-настоящему понимаю значение слова «пульсировать».

Я хочу предложить ему свою помощь. Но… разве это не только ухудшит ситуацию?

— Прости, — говорю я искренне. — Всё это мне так жаль.

— Всё в порядке. — он вздыхает. Каким-то образом притягивает меня ещё ближе. — Мне никогда ничего не было менее жаль. — Коэн целует меня в лоб. Его захват ни на секунду не ослабляется, и вскоре мы оба засыпаем.

Глава 24

Он и представить не мог, что она может быть ещё совершеннее.

А потом она предложила ему свой укус.

Телефон Коэна звонит, и когда я, моргая, открываю глаза, он лежит рядом, голова на подушке, шея залита золотым утренним светом. Щетина на его щеках уже готова снова превратиться в бороду. Его черты лица, волосы, профиль: всё в нём я полюбила так безоглядно, что мне хочется уткнуться лицом в его грудь и кричать до хрипоты, пока не сорвутся голосовые связки. Его губы приоткрываются.

— Всё в порядке? — спрашивает он.

Он звучит бодро, хотя глаза по-прежнему закрыты.

— Да. — я не успеваю спросить, как он сам себя чувствует. Свободной рукой, той, что не обнимает меня за талию, он тянется к телефону, принимает звонок и включает громкую связь.

Глаза у него всё ещё закрыты.

— Сэм, — говорит он.

Откуда он знает…

— Прости, что звоню так рано, — доносится голос Сэма. — Кажется, у меня есть новости о состоянии Серены.

— Да ну, — бормочет Коэн.

— Что? Я тебя плохо…

— Увидимся у тебя в кабинете. Через двадцать минут. — он сбрасывает звонок, устало потирает лицо и наконец поворачивается ко мне.

— О чём речь? — спрашиваю я.

— О тебе. — мягко высвобождаясь из моих объятий, он садится. Его движения, эта лёгкость и контроль над каждым мускулом живота раздражают и восхищают одновременно.

— Что Сэм мог узнать меньше чем за сутки?

— Ничего. Но его напарница акушерка. — он перекатывает плечами, потягивается, а я стараюсь не смотреть на архитектурное совершенство его спины. Помню, что он слышит, как у меня учащается сердцебиение, и чувствует… всё. — Думаю, он поговорил с ней о твоей ситуации, и она поняла, в чём дело.

— В каком смысле?

Он меня игнорирует и направляется в ванную.

— Одевайся. Через десять минут выходим.

— Куда?

Он оглядывается через плечо, на губах мелькает едва заметная улыбка.

— На урок биологии.

***

Коэн прерывает Сэма спустя секунд тридцать после начала его нарочито официального объяснения, почему он решил привлечь ещё одного специалиста:

— Просто позови Лайлу. Мы оба понимаем, что Серену стоит передать в её руки.

Смущённый Сэм выходит, и спустя пару минут в кабинет входит Лайла, садится за стол. Сэм не возвращается.

— Коэн, — говорит она, — думаю, нам лучше поговорить наедине.

Коэн хмурится.

— Разве речь не о Серене?

Она колеблется, потом кивает.

— Тогда скажи это при Серене.

— Это… щекотливая тема.

— И касается её тела. Я, может, и не кадровик стаи, но готов поспорить, что она должна узнать раньше меня.

— Альфа, я…

Между его бровями пролегает глубокая складка. Лайла мгновенно замолкает.

— Слушай как будет, — спокойно говорит он. — Я выйду, а ты расскажешь мисс Пэрис всё, что нужно. Потом, если она захочет, сама перескажет мне.

— Всё нормально, — перебиваю я. — Мне бы хотелось, чтобы Коэн остался.

— Коэн, — говорит Лайла, и в её голосе теперь меньше покорности члена стаи и больше мягкости старой подруги, той, что знала его ещё юным. — Тебе это не понравится.

Он пожимает плечами легко и беззаботно.

— Что ж, значит, придётся быть взрослым мальчиком, да?

— Такое ощущение, будто я не понимаю какой-то старой шутки, — вмешиваюсь я. — Или сама в ней участвую. Что я упускаю?

Лайла улыбается примиряюще.

— Скорее, не ты что-то не поняла, а твои врачи. Они так сосредоточились на повышенном уровне кортизола, что вполне логично связали с ним твои самые острые симптомы, но не заметили более крупную картину.

— Картину чего?

Она делает паузу, подбирая слова. А Коэн в это время выглядит так, будто смотрит сериал в десятый раз. Что бы ни прозвучало дальше, его это не удивит. Он, кажется, и сам мог бы всё объяснить.

Что, чёрт возьми, происходит?

— Дело в том, — говорит наконец Лайла, — Что у тебя также значительно повышен уровень эстрогена. Но из-за подозрения на другую болезнь доктора Хеншоу и Сэм решили, что сложное взаимодействие между эстрадиолом и…

— Лайла. — я смягчаю перебивание улыбкой. — Очень мило с твоей стороны, что ты стараешься их оправдать, и я обещаю, что не буду их винить. Ну, не за неправильную интерпретацию моих анализов. Но ты говоришь слишком много непонятного, а напряжение убьёт меня быстрее, чем кортизол, так что…

— Эструс, — вырывается у неё. — Ты входишь в эструс.

— Ага. — я киваю, откидываюсь на спинку стула и потираю виски.

Пытаюсь вспомнить хоть что-то об «эструсе» и «эструсах», но в голове пусто, как в выжженной пустыне.

— Неподготовленные люди назвали бы это «течкой», — спокойно добавляет Коэн, и осознание обрушивается на меня, как колонна бронированных грузовиков.

Моё поведение прошлой ночью.

Сны.

И всё, что делал Коэн.

— Медики тоже называют это так, — тихо добавляет Лайла. — Просто этот термин может звучать… не очень приятно. Я не хотела тебя напугать.

— Ты не напугала, — отвечаю я совершенно напуганная. — Это… что-то, что бывает у оборотней?

— Да. Обычно в волчьем обличье.

— Но я… — я показываю на себя. — Очевидно, не в волчьем.

— Даже внезапная течка в человеческой форме не является чем-то неслыханным. Я работаю уже десять лет и видела несколько подобных случаев.

— Из-за чего это может произойти?

— Стресс. Лекарства. Но чаще всего из-за близкого контакта с сексуально совместимым партнёром.

Она произносит последние слова с такой безупречной нейтральностью, что почти можно поверить, будто речь о чисто теоретических вещах. Но я вижу, как под столом она переплетает пальцы, как нога нервно подрагивает.

Меня саму накрывает волна беспокойства, будто невидимая петля затягивается у горла, и держит её конец. Коэн. Желание повернуться к нему сильнее, чем потребность дышать.

Но если я это сделаю, мы оба вспомним, как я к нему прижималась прошлой ночью. А бедной Лайле не заслужено придётся стать свидетелем этого безумия.

— Серена, у тебя в последнее время были трудности с превращением? — спрашивает Лайла.

Я киваю и она улыбается с оттенком торжества.

— Прости. Я не рада, что… ну, ты понимаешь. Просто… есть биологическое объяснение, я могу объяснить…

— Не нужно, — поспешно говорю я.

— …и ни одна из моих пациенток не могла обратиться, пока их цикл не завершался.

— Почему приступы жара усиливаются именно ночью? — спрашивает Коэн.

— Простые суточные колебания. Они учащаются, потому что приближается эструс. Учитывая, что Серена наполовину оборотень, трудно точно предсказать, когда он начнётся. Но я бы сказала… скоро.

К сожалению, дальше я не могу откладывать самое главное. Вопрос. Закрываю глаза. Мысленно вырезаю из мозга часть, отвечающую за стыд.

— Что со мной будет, когда всё это начнётся? — спрашиваю я.

Может, стоило бы попросить Коэна выйти. Но после прошлой ночи он имеет право знать, во что именно мы с ним вляпались. И пусть Лайла говорит сразу при нас обоих. Это всё равно менее неловко, чем потом объяснять всё ему самой.

— Ну… — Лайла прочищает горло и с тоской смотрит на настенный календарь, будто мечтает повернуть время вспять и стать графическим дизайнером. — Тут нужно кое-что учитывать, когда речь идёт о…

— Просто скажи ей, — спокойно велит Коэн.

Вчера, в этом же кабинете, он звучал так яростно, что я всерьёз задумалась, не стоит ли отправить семье Кейн корзину с гортензиями и извинениями.

Сегодня я вообще не понимаю, что у него на уме.

Лайла кашляет и очевидно, тянет время.

— Некоторые симптомы уже проявились. Потеря аппетита. Непонятные боли. В ближайшие дни, скорее всего, появится выраженный инстинкт гнездования.

— Только не говори, что я начну собирать веточки и плести из них корзины.

— Скорее, ты начнёшь окружать себя запахами, текстурами и предметами, которые действуют успокаивающе. Цель создать пространство, где тебе будет комфортно во время непростого периода.

— Что значит предметы? — спрашиваю я, уже опасаясь, что она сейчас выдаст список вибраторов.

Но ответ оказывается даже хуже.

— Точного перечня нет. Это может быть что угодно: мягкая ткань, вещь человека, рядом с которым ты чувствуешь себя в безопасности. Некоторые собирают особенные предметы и раскладывают их определённым образом. Комбинируют материалы.

— Почему все звучит так, будто мне понадобится диплом магистра?

— Совсем нет, — мягко говорит она. — Здесь нет правильного или неправильного способа. Это инстинкт. Нечто глубоко первобытное. — она чешет нос. — Возможно, ты уже начала, просто не осознаёшь.

Её взгляд скользит к красной фланелевой рубашке оверсайз, которую я украла у Коэна, и я чувствую, как сердце стучит где-то в щеках.

— О, — выдыхаю я, вспоминая свою комнату в хижине Коэна: как я наполнила её пледами с «той самой» фактурой и подушками с «той самой» степенью мягкости. Если бы человеческие учёные работали с таким же рвением, с каким я устраивала своё ложе, вирус герпеса давно был бы побеждён.

Я уувствую себя так, будто мне только что сказали, что «детские морковки» это просто очищенные обычные. Давно нужно было догадаться, но я не догадалась. И теперь чувствую себя идиоткой.

Коэн рядом не подаёт виду, что его хоть как-то трогает мысль о том, чтобы помочь мне… мой бог… строить гнездо.

— Ты также испытаешь временные физиологические изменения, — продолжает Лайла. — Например, твой запах станет более привлекательным для потенциальных партнёров.

— То есть, в версии для оборотней «мой запах зовёт всех мальчиков во двор»?

— Ну, я не подходила достаточно близко, чтобы убедиться, начался ли процесс…

— Начался, — спокойно перебивает Коэн.

И всё.

Мы все трое застываем, словно варимся в этих двух словах. Достаточно долго, чтобы мне захотелось, чтобы меня просто проглотил вулкан.

— Это… мне стоит беспокоиться? — спрашиваю я, глядя на Коэна. Он, кажется, не понимает, к чему я клоню.

— Насколько привлекательным станет мой запах? Может, заказать себе электрошокер?

Он моргает.

— У тебя уже есть нож. Но уверяю тебя: любой оборотень, который посмеет прикоснуться к тебе без твоего согласия, испытает такие муки, что будет молить о смерти.

— Приму это за «нет». — я слабо улыбаюсь. Но его губы остаются неподвижными. Он злится? Должен бы. Я заставила его нарушить клятву. А он даже не… Хотя, какая разница? Где вообще проходит наша граница? Почувствует ли он теперь обязанность… повторить это?

— Коэн, — тихо говорю я. — Думаю, тебе стоит уйти.

Он не спорит.

— Я подожду снаружи. Позови, когда можно будет вернуться.

Как только дверь щёлкает за ним, Лайла спрашивает:

— Ты знаешь, какие обязательства есть у Альфы Северо-Западной стаи?

Я киваю.

Она выдыхает с облегчением.

А когда продолжает, напряжение в её голосе почти исчезает, и я понимаю, что весь предыдущий дискомфорт исходил от осознания того, что Коэн по закону не имеет права ко мне приближаться.

Теперь она говорит прямо, спокойно:

— Главное проявление эструса это желание секса. Сильное. Почти непреодолимое. Настолько, что будет сложно думать о чём-то другом. Некоторые сравнивают это состояние с опьянением, но это не совсем верно. Врачи не любят это слово. Эструс - особое состояние. Ты всё ещё сможешь принимать решения, но затуманенность сознания и постоянное возбуждение усложнят размышления о последствиях и отсрочку удовлетворения. Всё это продлится от двух до пяти дней. Эти дни ты проведёшь наедине с партнёром, партнёршей, или партнёрами, в зависимости от предпочтений.

Мысль о том, что кто-то, кроме Коэна, может ко мне прикоснуться, кажется абсурдной. Но я всё же киваю.

— Во время эструса обычно усиливается сексуальное поведение. Например, ты можешь сильнее, чем обычно, хотеть доставить удовольствие партнёру. В ответ партнёр, особенно оборотень, испытывает мощный инстинкт защитить самку в течке. Любая угроза воспринимается крайне остро, даже если это просто курьер с доставкой. Поэтому изоляция обычно лучший вариант.

— А если у оборотницы нет партнёра? — спрашиваю я тихо. — Это вообще возможно… пережить в одиночку?

Меня совсем не удивляет, как быстро Лайла качает головой.

— Я настоятельно не советую тебе этого делать. Скажу прямо: без партнёра ты не сможешь достичь оргазма, и всё это станет для тебя крайне мучительным опытом.

Погладь себя дальше и лизни мою шею.

Ага. К несчастью, я могу это представить чуть слишком живо.

— Но, — продолжает она, — Уверяю тебя, найти партнёра тебе будет совсем несложно. Я читала, что у людей сексуальные отношения нередко считаются чем-то постыдным или табуированным. У оборотней отношение к сексу куда более практичное, и я уверена, многие с готовностью откликнутся. И хотя я понимаю, насколько сбивающей с толку тебе кажется эта ситуация, всё же должна заметить, что большинство оборотниц переживают течку как довольно приятный опыт, который сближает их с партнёрами. Кроме того, учитывая, как непросто нам порой завести потомство, многие воспринимают усиленную фертильность как благословение.

Я закрываю лицо рукой.

— Боже, какая же я дура.

— Почему?

— Беременность ведь и есть биологическая причина всего этого, верно?

— Ну да. А ты бы этого хотела?

Раньше да. Забавно. Когда я ещё думала, что я просто человеческая сирота, идея иметь ребёнка казалась мне совершенно волшебной. Кто-то, кто будет носить мою ДНК. Кто-то, о ком я смогу заботиться. Я видела в этом некое искупление: мой ребенок точно не будет так травмирован, чтобы забыть первые шесть лет своей жизни. Мой ребенок не переживёт ни одного покушения до восемнадцати лет, и после тоже. Он не узнает, что такое настоящий страх или голод, а его счастье впитает всю печаль, которой я отравляла этот мир.

Когда Мизери ловила меня в колледже за тем, что я играла с соседскими детьми, целовала их пухлые щёки и называла сладкими, она так закатывала глаза, что у неё чуть не вываливались линзы.

— Я слышала, они какают повсюду. И съедают всю твою арахисовую пасту.

— Это ведь и про тебя верно?

—Вот именно. Нужны ли тебе две таких, как я?

Так что да. Раньше я этого хотела. Но теперь…

— Неизвестно, возможно ли это вообще, — говорю я. — Из-за моей генетической особенности.

— Понимаю. Ну, если это всё же окажется возможно, хочу, чтобы ты знала, что никто не заставит тебя делать с телом то, чего ты не хочешь. Моя задача помочь тебе сделать то, что для тебя правильно.

Я искренне ей улыбаюсь.

— В таком случае, Лайла, мне действительно кое-что нужно от тебя.

— Конечно. Что я могу для тебя сделать?

— Мне нужно, чтобы я не вошла в течку.

Глава 25

Он никогда не думал, что мир справедлив.

И всё же жестокость судьбы поражает его до глубины души. Показать ему эту женщину, всё то, что могло быть его, если бы он однажды сделал другой выбор.

— Теоретически, — говорит Лайла задумчиво, — Подавить течку можно с помощью высокой дозы прогестерона.

— Прекрасно. Тогда…

— Но мы не имеем ни малейшего представления, как подобная инъекция может взаимодействовать с твоей особой физиологией. — её взгляд падает на лабораторные анализы на столе, и она начинает перечислять

— Твоя течка началась намного раньше, чем у всех остальных пациенток, гормональный фон до сих пор в полном хаосе, и твой организм почти не реагирует на лекарства. Когда доктор Хеншоу вводил тебе стероидные ингибиторы, они не подействовали. Как и жаропонижающие. Вполне возможно, ты даже покажешь обратную реакцию.

— Но мы ведь можем хотя бы попробовать, да?

Она на мгновение замолкает.

— Серена, я с радостью помогу тебе найти подходящего партнёра…

— Дело не в этом.

— А в чём тогда?

— А если… — я закрываю глаза. — Если моё тело выбрало Коэна? Если это не только тело, а душа? Если одна только мысль о том, чтобы пройти через это с кем-то другим, вызывает во мне отвращение, и сердце сжимается так, будто его кто-то сдавил?

Из всего, что я сказала, именно это, кажется, поражает её сильнее всего. Её глаза округляются, она подаётся вперёд, будто хочет убедить меня ещё настойчивее.

— Я понимаю, что между тобой и Коэном есть связь. Течка бурное время, и естественно провести ее с тем, кому доверяешь. Мы ведь не люди, мы общаемся жестами, прикосновениями, запахами. И вполне логично, что тебе хочется быть рядом с тем, кто способен тебя понять без слов. Но ты всё равно можешь найти кого-то другого, кто подойдёт…

— Может, дело не в том, кто подойдёт, — тихо говорю я. — А в том, кто нужен.

Честно говоря, я уже не уверена, есть ли между этими словами хоть какая-то разница.

Её губы сжимаются в узкую линию.

— Серена, это запрещено. Чтобы помочь тебе пройти течку, Коэн должен будет сложить с себя полномочия, а это неизбежно приведёт к войне за его место. Хуже того, Совет может решить…

— …отделиться снова, — заканчиваю я за неё. — Я понимаю. И именно поэтому я не позволю, чтобы Коэн или Северо-Западная стая оказались в такой ситуации. Поэтому ты должна помочь мне не войти в течку.

Что-то мелькает в её глазах: решимость, понимание, возможно, и то и другое. И я знаю, она сделает то, о чём я прошу.

Когда я выхожу из кабинета Сэма, Коэна уже нет, а Бренна закатывает глаза при виде меня.

— Знаешь, чем я люблю заниматься больше всего? — спрашивает она тоном, от которого хочется испариться.

— Эм… нет. — отвечаю я неуверенно.

— Вставать в сраньё-раньё, потому что мой Альфа решил, что я должна нянчить гибридку, которая не способна позаботиться о себе сама, и ловить её плохо скрытое, уничтожающее разочарование, когда она меня видит. Просто чертовски приятно, знаешь ли.

Я краснею.

— Извини. Я просто… не ожидала увидеть тебя, вот и всё. Но рада. Правда.

— Ага, конечно. Бла-бла-бла. Пошли, — она поднимается с мягкого кресла в приёмной. — Коэн хочет, чтобы я отвезла тебя домой.

Я выдерживаю примерно четыре секунды, прежде чем спрашиваю:

— Где он?

— На границе был инцидент, — отвечает она скучным голосом.

— С сектой?

— Нет. Но всё равно связано с тобой.

— Кто это был?

— Не забивай себе голову.

— Бренна. Кто это был?

Я ненавижу, что мне приходится выпрашивать у неё крохи информации. Почти так же сильно, как она обожает тянуть, заставляя меня мучиться, пока мы идём к её машине.

Наконец, садясь за руль, она бросает через плечо:

— Вампиры. Две крупные группы пытались пробраться к тебе с севера. Их план был отвлечь наши патрули первой волной, а второй вломиться на территорию и похитить тебя. Не сработало.

— Кто их послал?

— Тут творится какая-то подлая херня. Вампиры из первой группы, которых мы должны были взять живыми, носили украшения, связывающие их с одним из членов Совета, тем, кто известен как сторонник альянсов с другими видами, что…

— …было бы просто безумно глупо.

— Именно. А про кровососов можно сказать многое, но уж глупыми они точно не бывают. Или всё-таки бывают, если решили, что мы купимся на такой дешёвый трюк. Короче, есть над чем подумать. Вторую группу было сложнее опознать, так что…

— Ваши люди связались с Оуэном?

— Ага. Он кое-кого из них узнал. Считает, что это указывает на то, будто советница Селамио назначила награду за твою голову. Но ему нужны неопровержимые доказательства. Лучше всего признание. А для этого нужен кто-то очень… убедительный. Иными словами Коэн.

Кто умеет быть убедительным.

— И вы собираетесь отправить их обратно живыми?

Она бросает на меня взгляд, полный притворного сочувствия:

— Для большинства из них этот поезд уже ушёл.

— Понятно, — хрипло отвечаю. — А ты знаешь, зачем советнице Селамио я понадобилась?

— Изучить тебя. Провести пару тестов на твоих лимфоузлах. Порезать тебя на кубики и засунуть под микроскоп. Такое вот весёлое занятие, — ухмыляется она.

И на миг её обычно угрюмое лицо становится настолько поразительно красивым, что я мгновенно понимаю, почему пятнадцатилетний Коэн когда-то был в неё влюблён.

Вспоминаю прошлую ночь. То, что он сделал со мной. Как это было.

Он не казался ни неумелым, ни неловким, ни тем более «отвыкшим».

А ведь когда-то между ним и Бренной…

— Всё в порядке? — спрашивает она, бросив на меня короткий взгляд.

— Да. Просто задумалась.

— Нет, я серьёзно. Ты же утром ходила к Сэму. Ты не умираешь, случайно?

Я моргаю. И вдруг… не знаю, как дышать. Как говорить. Как вообще существовать в этом мире.

Будто я провела месяцы взаперти, а теперь дверь распахнулась и в лицо ударил солнечный свет.

Воздух снова есть.

Есть будущее.

Я не болею.

А значит я не умру через несколько месяцев.

Я могу жить. Принимать решения. Вернуться на юго-запад, увидеть, как растёт Ана, наблюдать, как Мизери становится худшей матерью в истории.

Могу снова работать журналисткой. Или финансовым консультантом. Или провести следующие десять лет, решая только кроссворды.

Могу взять кредит, купить дом у моря и по утрам гулять по берегу.

И до конца времён выводить Коэна из себя.

Радость разливается по венам так сильно, что в машине становится тесно. Я стараюсь удержать её внутри, выпуская понемногу с каждым вдохом.

— Нет, — наконец говорю я. И впервые за многие месяцы могу произнести это по-настоящему. — Как выяснилось, я не умираю.

— Окей. Хорошо, — отвечает она коротко.

— Бренна, — говорю я после паузы, — Мы можем заехать в магазин?

— Конечно. А зачем?

— Я просто… — по щеке катится слеза, а я прикрываю улыбку рукой. — Только что поняла, что мне нужен солнцезащитный крем.

***

Остаток дня я провожу одна в хижине.

Периодически мимо проходят патрулирующие оборотни. Кто-то из знакомых, кто-то впервые представляется. Все до единого голые.

Кажется, я начинаю привыкать к образу жизни Северо-Западной стаи, потому что почти не замечаю этого.

Они проверяют, всё ли у меня в порядке, не нужно ли чего-то. Задают одни и те же вопросы, в одном и том же порядке, одними и теми же словами. Так что ясно, чьи уши за ними стоят. Того самого мужчины, который их послал.

Я звоню Ане. Потом Ане и Мизери. Потом только Мизери.

И с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассказать им, что мне больше не нужен костюм-гриб для захоронения.

Но нельзя делиться продолжением истории, если они ещё не посмотрели первую часть.

Я хлопочу по дому: застилаю постель, открываю холодильник, просто чтобы ещё раз с любовью взглянуть на эскимо в форме единорога, что всё ещё гордо лежат на полке.

Играю на пианино, убеждённая, что бедный инструмент втайне смущён моей игрой. Ведь в сравнении с тем, как играет его хозяин, я звучy как ребёнок с кастрюлей.

Стараюсь не думать о его руках.

Затем засыпаю и молюсь, чтобы не проснуться снова в пламени. Или в жаре, которую невозможно унять.

«Приливы», — сказала Лайла. — «Эти вспышки случаются перед самой течкой. Обычно они кратковременны, но очень интенсивны. Полагаю, твои прежние приступы лихорадки могли быть именно ими».

Коэн возвращается незадолго до заката, когда я ломаю голову над старым, наполовину заполненным кроссвордом, найденным под его кроватью.

У меня была готова целая речь о том, что случилось прошлой ночью, о том, как внезапно продлилась моя жизнь. О том, что я не хотела, чтобы он нарушал клятву. Что мне жаль, что ему пришлось разбираться с вампирскими отрядами, охотившимися на меня. И что я, конечно, собиралась отчитать его за то, что он почти десять лет не мог вспомнить ответ на «пять букв, горизонтально: убывающий предел».

Но когда он входит с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, открытый, усталый, настоящий.. всё, что я могу вымолвить

— Я приготовила нам ужин.

Он оборачивается. Смотрит прямо на меня.

— Да? — его голос насторожен.

— Ага.

— Соул сказал, что ты последние четыре часа спала.

— Я соврала, — говорю я. — В этом я хороша, ты же знаешь. И когда в дверь постучал уже четвёртый человек с вопросом, не нужно ли мне чего-нибудь, я поняла что хватит. Что с тобой случилось?

На его серой рубашке с длинным рукавом расплылось большое тёмное пятно. Он бросает на него рассеянный взгляд, будто совсем о нём забыл.

— Пойду переоденусь.

Чем ближе я подхожу, тем отчётливее чувствую запах медный, резкий оттенок свежей крови оборотня, такой непохожий на железо в моей.

— Ага, конечно. Просто царапина, — бормочу я. — Ты доказал свою альфа-несокрушимость. У тебя такой высокий болевой порог, что он, наверное, сам удивляется, видим ли мы с тобой одно и то же. Я впечатлена. Теперь снимай рубашку.

— А если я смертельно ранен? — Его бровь чуть поднимается. — Что ты тогда будешь делать, доктор?

Я театрально вздыхаю, изображая ужас:

— Разве не очевидно? Я притворюсь, будто прекрасно разбираюсь в анатомии оборотней, начну громко рассуждать, стоит ли зашивать рану, приду к выводу, что не стоит, потому что вообще не представляю, как швы работают. Затем ваткой обработаю место вокруг, старательно игнорируя самые мерзкие части. И, что самое важное, не уйду, пока не получу диплом помощника врача. Возражения?

Он прячет улыбку, но я всё равно её замечаю, даже когда он заносит руки за спину, хватается за край рубашки и снимает её.

Рана не просто царапина, но и не такая страшная, как можно было бы подумать, глядя на кровь.

— Мы заживаем быстро, — тихо говорит он.

Но прошлой ночью на его коже не было ни единого пореза. Та часть под рёбрами была гладкой и невредимой. Хотя что я понимаю? Мне ведь нельзя было его касаться. Я сама себя трогала, пока никто не заботился о нём. Несправедливо до боли, до крика.

— Что произошло? — спрашиваю я.

— Вампиры.

— Я думала, они все…

— Мертвы? — подсказывает он.

Я киваю.

— Мы оставили нескольких в живых, чтобы допросить. Но у одного верёвки оказались слишком слабо затянуты.

— И потом?

— Потом он уже не был жив. Ничего особенного.

Он скрывается в спальне, а я вздрагиваю, глядя на кровь, того же густого цвета, что и у Мизери. Отвлекаюсь. Ставлю ужин разогреваться, накрываю на стол то немногое, что есть из посуды, начинаю мыть…

Коэн появляется за моей спиной. Его ладони ложатся мне на бёдра с двух сторон. Я вздрагиваю, стакан выскальзывает из руки, падает в раковину, но, к счастью, не разбивается. Он почти не прикасается ко мне, и всё же в этом жесте такая тихая, до боли обыденная интимность, что сердце сжимается.

А когда он нежно касается носом моих волос, я просто рассыпаюсь в прах. Его голос хриплый, как растёртый в порошок кофе:

— Почему мне кажется, что ты снова играешь в «папу и маму», убийца?

Потому что именно этим я и занимаюсь. Играю.

— Прости, — говорю я, чувствуя сухость во рту. — Я не хотела…

— Да ладно тебе. Я же не сказал, чтобы ты переставала.

Я выключаю воду и оборачиваюсь. Он уже смыл кровь и надел джинсы и фланелевую рубашку, расстёгнутую на груди. Взгляд, которым мы встречаемся, говорит больше любых слов. Его можно свести к нескольким коротким: Это неправильно. Но мы всё равно это сделаем.

Я тянусь к нему и начинаю застёгивать рубашку. Каждая пуговица как новое решение, как будто я вырезаю из реальности всё лишнее, оставляя только нас и этот момент. Только нас двоих.

А потом, когда он пробует первый кусок ужина, его лицо бесценно.

— Блять!

Я сияю.

— Ты куда лучше Мизери. Мне всё равно, что вампиры не едят. Я до конца жизни буду принимать ее отказ от моей еды как личное оскорбление.

— Святой пиздец, — бормочет он, набивая рот пастой с мясным соусом.

И я подумываю, не сделать ли фото и не приклеить ли в скрапбук. Да, я писала статьи, получала награды, разоблачала махинации и судебные аферы, но…

Ладно. Возможно, я до сих пор этим горжусь. Но наблюдать, как он ест то, что приготовила я не менее приятно.

Почему меня вообще волнует мнение какого-то мужика?

Потому что он не какой-то мужик.

— В убежище нам не разрешали готовить самим, — говорю я. — Так что для меня кулинария почти акт бунта. И при этом даже не надо одеваться и выходить из дома.

— Пожалуйста, продолжай бунтовать, — отвечает он, жуя, и я решаю просто насладиться этим моментом.

Я спрашиваю, умеет ли он готовить. Он говорит, что нет, но я не верю. Не после того, как он играл на пианино. Он качает головой, это его способ смеяться, когда не хочет показывать, как сильно я его забавляю.

— Не верю, что ты дал мне сыграть аккорд до мажор. Почему ты вообще так хорошо играешь?

— Отец преподавал музыку.

— А соврал потому, что…?

— Ты спросила не «умею ли я», а «играю ли». А до этой недели я не играл много лет.

— Господи, ненавижу тебя.

— Конечно.

Потом я снова усаживаюсь на кухонный стол, пока Коэн моет посуду.

— У меня, между прочим, есть мебель, — замечает он, кивая на два стула, занесённые с веранды.

— А мне здесь нравится больше, — отвечаю я, постукивая пальцами по каменной столешнице.

— Люди вообще не умеют нормально сидеть?

— А оборотни не могут не лезть в чужие дела?

Он брызгает в меня мыльной пеной, я смеюсь и прикрываюсь руками.

Потом я завариваю нам чай. Он требует добавить побольше сахара, и мы пьём из одной кружки, сидя на ступеньках террасы, уже после заката. Его губы касаются тех же капель воды, что и мои.

— Не верю, что ты пьёшь черный кофе и сладкий чай. — говорю я.

— Я не пью чёрный кофе.

— Что? С каких пор?

— С тех пор, как вообще начал пить кофе.

— Но… я же всегда делала тебе чёрный.

— И он был отвратителен.

Я хмурюсь.

— Ты уверен, что тебе не нравится чёрный? Как настоящему мужчине?

Он приподнимает бровь.

— Не знал, что есть научно доказанная связь между мужественностью и тем, какой ты пьёшь кофе.

— Её и нет. Но ты ведь должен быть настолько пропитан токсичной маскулинностью, что этого не знал. А я та, кто тебя просвещает.

Его взгляд ощущается, как поцелуй. Сильнее любого поцелуя, который я когда-либо испытывала.

— Ты правда умеешь действовать на нервы, да? — произносит он.

Я улыбаюсь так широко, что у меня болят щёки.

— А чем ты вообще занимаешься, когда меня нет рядом?

— Хороший вопрос. Когда тебя нет, вся стая просто сидит и крутит пальцами…

— Да ладно тебе, — я толкаю его локтем в бицепс. — Ты же знаешь, о чём я. В чём состоит твоя миссия? Как выглядит типичный день Альфы? Ты просыпаешься, и первое, что делаешь это…?

— Преследую белку, о которой уже упоминал.

— Коэн. Не заставляй меня тайком читать твой дневник.

Он пожимает плечами, делает ещё глоток, словно обдумывая.

— Зависит от дня. Хорошо слаженная стая как смазанная машина. У каждого своя роль, своя компетенция, своя работа. Многое можно делегировать, но на Альфе всё равно остаётся основная часть. Каждый раз, когда что-то идёт не так, когда нужно принять решение, я должен быть там.

Я смотрю на него. На его прямой нос, на форму глаз. Как возможно, что он кажется мне ещё привлекательнее, чем в день нашей первой встречи?

— А ты когда-нибудь задумывался… ну, сам знаешь…

— Нет. Не задумывался.

Я придвигаюсь ближе, почти шепотом:

— Никогда не думал стать настоящим диктатором? Ну, по полной. Десятиметровая бронзовая статуя Коэна, почтовые марки с твоим лицом, второе имя каждого ребёнка Коэн, девиз каждого выпускного бала: «Коэн». Еженедельные обязательные парады с надувными Коэнами…

— Ты закончила?

Я вздыхаю.

— У кого есть власть, у того нет воображения. Хочешь печеньку?

Я нашла в его шкафу огромные овсяные печенья, очередной сувенир от Аны. Немного подсохшие, но съедобные. Съедаю почти всё, потом, сделав жалобное лицо, протягиваю ему оставшийся кусочек. Его губы касаются моих пальцев, и я навсегда запоминаю это ощущение. Лёгкое прикосновение губ, тёплое дыхание.

Я убираю руку. Слушаю, как он перечисляет места на своей территории, которые хочет мне показать, и сжимаю кулак, будто пытаюсь удержать в ладони тепло его касания. Уже поздно, морской бриз заставляет меня зябко поёжиться, но я не хочу идти внутрь. Боюсь, что тогда всё закончится, он уйдёт в свою комнату, две двери и коридор между нами.

Я поднимаю кулаки:

— Выбирай.

— Нет.

— Ну пожааалуйста. — он выбирает правую руку.

— Поздравляю, — говорю я. — Мы будем вместе разгадывать кроссворд.

Он стонет.

— А что было во втором кулаке?

— Экскурсия по твоему магазину.

— Почему я всегда выбираю неправильно? — вздыхает он, но мы идем в дом, садимся на диван и я беру новый кроссворд.

— Должно быть, тебе ужасно стыдно, — говорю я и утешительно хлопаю его по спине.

— Что я вообще буду делать без этого жизненно важного навыка?

Я упираюсь пальцами ног в его крепкие бёдра, кладу голову ему на плечо, вписываю в клеточки «двенадцать по вертикали: розенкрейцеры», и представляю, как это иметь такое всегда. В двадцати экземплярах. В ста. В десяти тысячах.

Когда двое влюбляются, сколько вечеров они проводят, ничего не делая, прежде чем им становится достаточно? Сколько тишины, кроссвордов и чашек чая делят они между собой? Что могут сделать Коэн и я, чтобы таких вечеров было как можно больше…

— Не надо, — бормочет он мне в волосы, даже не делая вид, что читает подсказки. Его слова возвращают меня к нашей договорённости.

Мгновение вне времени.

Ни «до». Ни «после». Только «во время».

— Не хвастаться своим потрясающим словарным запасом? — уточняю я.

— Именно, — он обнимает меня, вдыхает у основания моей шеи. Ещё раз. Пока я вывожу на странице новые слова: «процесс», «бульвар», «палуба», «Йоркшир».

Он прикасается ко мне, но не совсем. Настолько близко, насколько позволяет наша единственная граница.

Это прекрасно.

Я бы отдала всё за миллион таких ночей. Или хотя бы за одну.

Но постепенно я засыпаю.

И он тоже.

А потом приходит жара.

Глава 26

Он будет помнить этот момент всякий раз, когда снова возьмётся за свой член.

Я ухожу в свою комнату и мы оба знаем зачем. Так же оба знаем, что значит, когда я возвращаюсь раскрасневшаяся, вспотевшая, в одной его футболке и больше ни в чём.

— Не помогло, да? — произносит он.

Вчера я не видела этого. Сегодня физическое доказательство того, что он хочет меня так же сильно, как и я его, слишком очевидно. Выпуклость в его джинсах выглядит болезненной. Мне и в голову не приходит отвернуться.

— Я пыталась… — так стыдно. Я бы никогда не подумала, что скажу такое даже под пытками, но вот я здесь. И признаюсь сама. — Я… лизнула одну из твоих ношеных футболок. У воротника.

Я заставляю себя выдержать его взгляд, жду, что он рассмеётся, что станет подшучивать, но его глаза становятся только темнее.

Это невыносимая смесь стыда, растерянности, отчаяния и желания. Хотеть кого-то до боли, но не знать, как попросить. И передо мной человек, который инстинктивно понимает, что мне нужно, но не может этого дать.

Как вообще об этом говорить?

Дорогой Коэн,

Розы — красные,

Фиалки — синие,

Я скоро вступлю в фазу повышенной половой восприимчивости и нуждаюсь в помощи совместимого партнёра.

Не мог бы ты стать им?

Как романтично.

— Завтра утром Лайла сделает мне инъекцию прогестерона, — говорю я. — Это должно… — я делаю жест в сторону себя, как ассистент фокусника, — …помочь.

Коэн воспринимает это как приглашение и медленно осматривает меня с головы до ног, следя за каждым движением, за тем, как я переминаюсь с пятки на носок.

— Она сказала, что после этого всё должно пройти. Но инъекции у неё не было в клинике, так что…

Он не пытается скрыть хмурый взгляд, но, наконец, кивает.

— Это тебя не раздражает? — спрашиваю я, потирая чувствительную и распухшую шею. — Если у тебя есть возражения…

Его взгляд как прикосновение, горячее и тягучее, будто сам воздух между нами искрится.

— Ни одного рационального, — выдыхает он с кривой улыбкой. — Я буду в любом случае тебя поддерживать. Неважно, сделаешь ты инъекцию или решишь пройти жару с кем-то другим.

Я наклоняю голову

— Ты же говорил, что никогда не лжешь.

— Говорил? — он отводит взгляд, улыбаясь самому себе. — Значит, ошибся. Или, может быть, всё просто изменилось.

Он выдыхает, и на его лице проступает усталость.

— Должен признать, убийца, появление тебя в моей жизни… Я думал, что знаю себя. Но… — он тихо смеётся, проводит ладонью по губам. — Правда в том, что если ты решишь пережить жару с кем-то другим, меня придётся приковать к дну колодца и залить еще сверху бетоном.

При этих словах моя железа на спине сладко пульсирует, откликаясь на каждый его звук, будто сама просит внимания.

— От одной только мысли, что меня может коснуться кто-то другой, — говорю я тихо, — Мне становится плохо. Так что…

Я пытаюсь улыбнуться. Он тоже. И в этом мгновении мы оба понимаем, насколько это больно.

— Я слышу, как бьётся твоё сердце, — шепчу я.

— Да? — он вскидывает взгляд.

— Оно… быстрое. — мой голос дрожит. Я чувствую этот ритм, словно удары барабана под кожей, в такт моему дыханию.

— Наверное, из-за чая, — отвечает он небрежно.

— Это был травяной чай. Без кофеина.

— Тогда, видимо, всё началось ещё раньше. Я просто… был занят.

— Я видела, как ты бегал, как тренировался. Даже тогда оно не билось так громко.

Он хмурится.

— Серена. Если не хочешь услышать чушь в ответ просто перестань задавать вопрос.

Я смеюсь, а он нет. Но то жадное, тихое чувство внутри меня заставляет всё вокруг расплываться. И прежде чем я успеваю подумать, я уже подхожу к нему.

Мой шаг не шаг, а движение неизбежности. Мир сужается до дыхания, до жара кожи, до него. И вот я уже на его коленях.

Его руки осторожно поднимаются, будто боятся обжечься. Замирают на моей талии… и снова опускаются. Пальцы сжимаются в кулаки.

Мои ноги широко раздвинуты, и я чувствую лёгкое натяжение на внутренней стороне бёдер. Он крупнее меня, сильнее, и теперь мы смотрим друг другу прямо в глаза.

Дыхание смешивается. Лицо к лицу. Бесконечно близко. Хотя единственная точка соприкосновения между нами это мои лоб, аккуратно прижимающийся к его.

— Хочешь, чтобы я остановилась? — бормочу я.

Он ничего не говорит, так что я делаю движение, чтобы встать, но его рука ложится на мою ногу.

Ты же знаешь, что нет. Останься со мной.

— Окей.

Я позволяю себе больше, сажусь и пытаюсь сильнее надавить на свой клитор. Я держусь за спинку дивана, прямо над его правым плечом и аккуратно трусь об его эрекцию, чувствуя грубое трение ткани его джинсов.

Удовольствие мгновенно пробегает искрами вдоль моего позвоночника. Трение так

приятно, что оно меняет жизнь и у меня вырывается хриплый стон.

Медленно прижимаюсь к Коэну, пряча своё покрасневшее лицо в его шейной впадине и провожу носом по его железе.

Его реакция - тихая дрожь, едва заметное содрогание, будто он сдерживает нечто сильное.

Я больше не могу. Нетерпение и разочарование скручиваются внутри. Я спрашиваю себя, каково это чувствовать его член в себе. Горячий и большой. Огромный. Он бы меня разорвал на части.

Может быть, ты бы тебе не понравилось, говорю я себе. Ты ведь не любишь таких мужчин.

Но нет. Это уже неважно. Неважно, что те, с кем я раньше спала, всегда оставляли выбор за мной, уважали моё право сказать «нет». Они никогда не пытались решать за меня. Но Коэн… С ним всё иначе. Я слишком ясно представляю, как бы он поступил.

Спокойно, уверенно, неумолимо. Как сила, которую невозможно остановить. И я бы наслаждалась каждой секундой.

— О чём бы ты сейчас ни думала, — шепчет он мне на ухо, — Не прекращай.

— Да?

Он кивает, его голос низкий, хрипловатый.

— Ты пахнешь так… будто вся готова, чтобы я держал тебя несколько месяцев и трахал. Как будто ты нуждаешься в этом.

Я тихо стону. Моё тело само откликается, бедра начинают двигаться и прижиматься к его члену. Мы оба резко вдыхаем воздух, будто мир на мгновение остановился.

Наши мысли замирают. Всё исчезает, кроме тепла и дыхания.

— Ты можешь держать меня здесь сколько угодно, — шепчу я, чувствуя, как его член дергается подо мной. — Мне всё равно, что будет потом…

Он отвечает лишь коротким:

— Ещё.

Я подчиняюсь. Двигаюсь на нем медленно, наслаждаясь каждым маленьким трением. Его кровь пульсирует у моего уха. Мне хочется большего, хочется лизать его железу, но я боюсь, что сразу кончу и все закончится. А я не хочу, чтобы это закончилось. Ещё нет.

— Прошлой ночью, — бормочет он у моей скулы, — Ты заснула, и я не мог перестать думать о твоих пальцах между ног. Что я мог бы их облизать.

Я закрываю глаза и представляю, как должно быть для него тяжело.

— Что именно ... воздержание ... что именно под этим подразумевается?

Он смотрит на меня. Его щеки пылают.

— Я подарю тебе на день рождения словарь.

— Коэн, где граница?

— Граница везде, Серена.

Он улыбается, а его рука гладит мою спину снизу вверх и обхватывает шею. Наши губы ближе, чем когда-либо, однако никогда не встречаются.

— Вся моя жизнь состоит из этих чертовых границ. И ты рвешь их все.

Не похоже. Я уувствую, как-будто стою на месте во время бушующего шторма.

— Что насчёт этого?

Ещё больше трения, и мой клитор натыкается на что-то, что заставляет мои бёдра дрожать.

— Что, если я сделаю всю работу? Что, если ты просто мой... просто мой?

— Остановись, — говорит он.

Я подчиняюсь. Глубоко вдыхаю.

— Хочешь, чтобы я ушла?

— Нет. Ты просто так… мне нужна минута.

Он зажмуривается. Его голова откидывается назад.

— Я не должен кончать, Серена.

— Почему?

Он дышит медленно. Собирается.

— Думаешь, если ты не кончаешь, мы можем сделать вид, будто это не нечто сексуальное? Как будто ты только... делаешь одолжение подруге?

Он фыркает. Открывает глаза. Они смоляно-чёрные.

— Все это сексуально, с тех пор как я впервые тебя увидел. И ... у меня есть друзья, Серена, и ты не одна из них. Но да. Мне будет легче простить себя, если мы это сделаем ради тебя.

Я кусаю свою губу и хочу возражать. Как все это нечестно. Но затем в ужасе останавливаюсь. Я не хочу, чтобы он себя за что-то прощал. Он мне ничего не должен.

— Мне жаль. Я ...

Он качает головой. Кладет свою руку на мою щеку.

— Тише, — шепчет он мне в ухо. — Ты такая горячая. И влажная. Всего лишь в нескольких днях от пика своей жары.

Его зубы скользят по моей челюсти.

— Всё нормально. Я знаю, как это тяжело. Я позабочусь о тебе, хорошо?

Я соглашаюсь. Желание в моей крови продолжает подниматься. Мне это так нужно.

Без этого я умру.

— Я собираюсь заставить тебя кончить столько раз, сколько тебе нужно. А потом я пойду в другое место, что кончить самому.

— Я могу ...

— Нет, Серена. Ты не можешь, но я могу. Я хочу, чтобы ты сказала мне, что тебе нужно и я дам тебе это. Используй меня. Если ты думаешь, что есть что-то, чего я хотел бы больше, чем видеть свою пару во время ее жары, то ты чертовски ошибаешься. Давай извлечем из этого максимум пользы, хорошо?

Я киваю, что открывает Коэну путь к моему горлу. Его рот смыкается на моей железе и это так невероятно, что я вскрикиваю.

— Коэн! — выдыхаю я, снова двигая бедрами. — Это так приятно…

Кривая улыбка

— Мне приятнее, чем тебе

— Невозможно, Я… я пыталась, я трогала свои железы. Но не это было не так приятно, как когда к ним прикасаешься ты.

— Милая, — он прикусывает губу.

Я содрогаюсь всем телом.

— Получается это ты, Коэн. Мы как… замок и ключ? Это должны быть мы.

Я раскачиваюсь у него на коленях, требуя оргазма. Ближе и ближе, неуклюже и неуклюже.

— Ты моя пара, но я не твоя. Для тебя будут другие ключи. И я сделаю все возможное, чтобы не убить их. Ничего не обещаю.

— Я не хочу других. — я всхлипываю от разочарования, прижимаюсь сильнее. Нижнее белье все мокрое, липкое прижимается сильнее к твердым выступам. — Я не хочу никого, кроме…

Первый оргазм накрывает меня с такой силой, что я впиваюсь когтями в его плечи. Коэн тянет еще дольше, выжимая из меня столько, сколько возможно. Не прикасаясь ко мне, а просто скользя бедрами там, где я в этом больше всего нуждаюсь. Я дрожу в его объятьях и позволяю ему разбирать меня на части, пока он говорит мне, какая я красивая, какая хорошая и какой потерянный он.