Пара

Всё кончается слишком быстро. Мне ещё недостаточно.

— Всё в порядке? — спрашивает он, а я качаю головой.

— Я уже никогда не буду в порядке.

— Да. — его голос хриплый, отчаянный и немного веселый. — Мы оба в заднице.

Желание медленно спускается вниз по моему позвоночнику. Я сжимаю пальцы на руке Коэна и пытаюсь притянуть их к внутренней стороне своего бедра. Он останавливает меня на полпути.

— Почему? — хнычу я.

— Я не могу, Серена. Если я прикоснусь к тебе там, всё кончено.

Он нежно целует меня в щёку.

— Внутренний голос кричит на меня, чтобы я держал тебя, трахнул и впился в твою железу, пока у тебя не останется шрам в форме моих зубов… И я изо всех сил пытаюсь его не слушать.

— Значит, я могу прикасаться к тебе. Но ты не можешь прикасаться ко мне?

— Верно. Серена… — осторожно говорит он, когда я беру его другую руку, но замолкает, когда я раздвигаю его пальцы. — Что ты делаешь?

Я хватаю его за запястье и прижимаю раскрытую ладонь к своей левой груди.

— Блять, — вырывается у него сквозь стиснутые зубы.

— Строго говоря, — замечаю я, сбивчиво дыша, пока трусь о его руку, — Это не ты меня трогаешь. Всю работу делаю я, но если это слишком…

— Нет.

Он качает головой и меняет положение, чтобы видеть, как я двигаюсь на нём. Это непристойно. Дико. Сексуально. За что мне позже будет стыдно. Но он приказывает мне:

— Только, блять, не останавливайся, — и я могу почувствовать, насколько он меня хочет. Его желание такое сильно, что я не понимаю, как он сдерживает себя. И когда я наклоняюсь и слегка посасываю его железу. Он лишь издаёт низкое, грохочущее рычание и говорит со мной, как будто я единственный человек во всей вселенной.

— Когда я впервые увидел тебя, то подумал, конечно, вселенная шлёт мне женщину с самой красивой грудью, какую я когда-либо видел, и тут же вырывает её у меня.

Я сильнее прижимаюсь к его руке. Он стонет.

— Тяжело убрать с тебя руки, убийца. Ты ничего не носишь под моими рубашками.

— Я ненавижу лифчики.

— Я их тоже ненавижу. Моя загробная жизнь будет заключаться в том, чтобы наблюдать, как ты ходишь по моему дому только в моей одежде. Знать, что тебе тепло, о тебе заботятся, ты в безопасности и такая чертовски мягкая.

— Пожалуйста. Мне нужно снова кончить.

Я нахожу место сбоку на его шее, провожу по нему языком, наслаждаюсь дрожью, которая пробегает по нему каждый раз, когда я наклоняю бедра к его члену. Иногда, когда я скольжу по нему, он дёргается вверх. Один раз мне кажется, что он вот-вот кончит. Ему, видимо, тоже. И он так резко вдыхает, что я почти думаю, он сейчас сбросит меня. Но я недооценила его самообладание.

Он мягко, терпеливо дает понять, чтобы я продолжала. Говорит мне брать то, что мне нужно. Его дыхание обжигает мою щеку. Кожа над его железами насыщает чем-то взрывоопасным, и именно поэтому моего первого оргазма было недостаточно. То, что мне нужно, так это его присутствие в моей крови. Ключ и замок.

— Коэн, — шепчу я почти у цели. — Ты думаешь, это в последний раз? Ты думаешь, мы больше н-никогда этого не сделаем?

Он не отвечает. Но прямо перед тем, как я кончаю, я слышу, как он говорит:

— Если бы это был последний раз, я бы не отвечал.

И добавляет:

— Если бы это был последний раз, я бы ни о чём не сожалел.

Именно в этот момент у меня темнеет в глазах, и моё тело вспыхивает в огне.

После этого я жду, что нахлынет стыд, но ничего подобного не происходит. Я упиваюсь липкой тканью, следами от зубов, его носом у моего виска, его колючей щетиной и слегка зеленоватыми венами на его предплечье, пока он снова берёт себя под контроль.

— Я могу постирать твою одежду и…

Его рука сжимает мою голову. Нечто среднее между мягкой угрозой и просьбой оставить всё как есть.

— Я уткнусь в неё лицом, как только ты ляжешь спать, убийца.

То, как сильно он хочет меня опьяняет.

Пронзительный запах смешивается с остатками возбуждения. Покрывает внутренность моего носа и вкусовые рецепторы восхитительными невысказанными намёками. Мысль о том, чтобы отказать ему, просто отвратительна.

— Я так хочу дать тебе то, что тебе нужно, — говорю я.

Его большая рука поглаживает мои волосы, успокаивая и меня и его самого. Я прижимаюсь к нему и чувствую, как он в ответ вздрагивает.

— Я знаю, что ты дал обет, но… Коэн. Есть очень мало вещей, которые я бы не сделала, если бы ты попросил меня.

— Серена.

Я вижу краешек его улыбки.

Тихий вздох.

— Я бросил бы свою стаю, свою жизнь, свой чёртов мир ради тебя. И именно поэтому я не могу получить тебя.

Глава 27

Его маленькая напасть. Вот кто она.

Когда я утром поднимаюсь, Аманда и Соул уже сидят за кухонным столом и смотрят на меня с выражением полной готовности. На рабочей поверхности аккуратно выстроены все ингредиенты, которые только могут понадобиться для приготовления блинов. И ещё несколько тех, которые точно не нужны.

— Просто из любопытства, — говорю я. — На каком этапе, по-вашему, в дело вступает кетчуп?

Соул пожимает плечами:

— Может, для начинки?

— А, ну да. Легендарная начинка для блинов. Для этого же и каперсы, да?

Он кивает так энергично, что я опасаюсь челюсть сейчас оторвётся от остального лица.

— И просто к сведению, уксус…

— Послушай, — говорит Аманда без обиняков, — Как бы сильно мы ни любили вставать на час раньше, чтобы проведать маму с папой, если бы мы знали, как делать блины, нас бы тут не было.

Я делаю задумчивое лицо:

— То есть я в этом сценарии мама?

— Или папа, — предлагает Соул. — Тебе первой выбирать, ты же нас блинами кормишь.

— Отлично. Тогда я папа.

Двадцать минут спустя, когда «мама» выходит из своей комнаты, свежевыбритый и после душа, между ними уже кипит яростный спор.

— Моё мнение, а оно, между прочим, единственно верное, — говорит Аманда, не утруждая себя тем, чтобы прожевать кусок. Это всё равно что впрыснуть себе в вены чистейший, незамутнённый лунный свет. Суперсолдат. Левиафан, только в космосе. И на стероидах.

— Малышка… нет. Там, наверху, нет атмосферы. Ты бы стала живым ёжиком для радиации.

— Оборотни на Луне? — спрашивает Коэн, подходя ко мне. Выглядит он так, будто спал совсем немного.

Я протягиваю ему чашку кофе.

— Ага.

— Они уже обсудили планеты без лун?

— Уже.

— И то, что там нельзя выть, потому что в космосе нет звуковых волн?

— Да.

— Пять спутников Плутона?

— Тоже прошли.

— Опасность задохнуться?

— Только что обсудили.

— Великолепно. Значит, почти закончили.

Он тянется к сахару, но я хватаю его за запястье.

— Уже добавила.

Проходит несколько секунд, прежде чем я отпускаю, и ещё немного пока он отводит взгляд от наших рук.

Он облокачивается на столешницу рядом, хотя мог бы выбрать любое другое место. Мог бы сесть к своим помощникам, тем, кто был с ним ещё тогда, когда он считал шутки про туалет верхом остроумия, и кто не раз спасал ему жизнь. Но он остаётся рядом со мной. Смотрит. Отпивает кофе, пока Аманда и Соул продолжают препираться.

— «Два дома, затаивших старую вражду, вновь к битве готовы», — говорю я. — Хочешь блинчиков?

Он качает головой:

— Они уже несколько лет планируют написать книгу про оборотней в космосе. Разногласия, правда, возникли ещё на этапе концепции.

— А я и не знала, что они вообще пишут.

— Потому что они не пишут.

Я улыбаюсь. Он тоже, только глазами. Спор наконец стихает, и Аманда, и Соул уставились на нас, будто увидели что-то, чего сами не понимают.

— Доброе утро, — говорит Коэн, поднимая чашку в их сторону. — Я в восторге от того, что вы решили обсудить столь насущный вопрос именно у меня дома.

Аманда машет в его сторону вилкой:

— Можешь сколько угодно выражать неодобрение, Альфа, но вопрос остаётся открытым.

— Тем не менее, давайте двигаться дальше. Если, конечно, никто не хочет добавить ещё одну крайне важную, сугубо теоретическую тему в повестку дня?

— Ну… — я складываю пальцы, будто в молитве. — Есть кое-что, что давно не даёт мне покоя. Мы ведь оборотни, да?

Все кивают.

— Но почему именно волки? Почему не, скажем, оборотни-бабочки или оборотни-крабы? Что в волках такого особенного?

Три пары глаз мигают, уставившись на меня, потом Соул мотает головой:

— Это… просто странно, Серена.

— Чем это страннее всей вашей истории с Луной?

Аманда поднимается, морщась так, будто её желудок и душа возмутились одновременно:

— Даже не начинай. Просто… не надо.

— Постойте. Объясните мне, почему оборотень на Луне правдоподобнее, чем…

Но их уже и след простыл.

Я поворачиваюсь к Коэну. Он ставит чашку, качает головой и в его лице что-то среднее между насмешкой и настоящим разочарованием. Потом молча следует за своими помощниками.

***

Коэн должен вернуться к границе чтобы проследить за передачей одного из вампиров из команды Оуэна, но решает по дороге высадить меня у Лейлы. Соул едет следом на своей машине и слушает дабстеп так громко, что Коэн бормочет:

— Если так пойдёт дальше, у него на слуховой коре скоро начнут расти опухоли.

Мне, пожалуй, стоит познакомить Соула с Мизери. Встретить кого-то с таким же ужасным музыкальным вкусом могло бы стать зеркалом, в которое она наконец заглянет и переосмыслит пару своих жизненных решений.

— Мне нужно поговорить с тобой, прежде чем ты войдёшь, — говорит Коэн, когда мы останавливаемся у клиники Сэма.

Мне не нравится, как серьёзно и мрачно он звучит. Без своей обычной грубоватой, вспыльчивой маски он кажется почти уязвимым.

Хотя, с другой стороны, действительно есть многое, о чём нам стоит поговорить. И желательно, когда я не сижу у него на коленях.

Прошлой ночью мы будто выпали из времени, но теперь оно снова нас догнало.

— Я тоже хотела… — начинаю я.

— Не здесь.

— Да? — я прикусываю ноготь большого пальца.

— Здесь слишком тесно, Серена. И ты… твой запах мешает мне сосредоточиться. Лучше, если мы не будем совсем одни.

Он ведёт меня за здание, к небольшой зелёной лужайке, мимо детской площадки. Её, наверное, построили для самых маленьких пациентов Сэма.

Тёплый ветер приятно треплет мои волосы. Я заставляю себя просто дышать и наслаждаться свежестью воздуха, лёгким ароматом соли и мха, и не думать о том, что после этого разговора я не смогу выйти победительницей.

Коэн молчит рядом.

Я сажусь на белую скамейку, всё ещё покрытую каплями росы, и указываю на место рядом, но он не садится. Стоит, повернувшись к востоку, и восходящее солнце очерчивает вокруг его головы золотой ореол.

Он так красив, что мне приходится закрыть глаза. И я так сильно его люблю, что, похоже, мне придётся закрыть и своё сердце. Но не сейчас.

— Можно… я начну? — спрашиваю я. — Я не хочу, чтобы это звучало неловко, но мне важно сказать.

Он не отвечает. Просто опускается на корточки передо мной так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

И… я окончательно пропала.

Безвозвратно.

— Две ночи назад… и, наверное, прошлой тоже… — я вздыхаю. — Мне кажется, я на тебя давила. Загнала тебя в ситуацию, где ты должен был заботиться обо мне. Заставила нарушить обещание, которое ты дал своей стае. И…

— Серена, — он вздыхает. — Ты думаешь, я этого не хотел?

— Просто… — я нервно сглатываю. — Я выросла в мире, где у меня было очень мало контроля. Ни над своей жизнью, ни над выбором, ни над собственным телом. Наверное, поэтому я столько думаю о согласии. О праве выбирать самой. И…

— А я вырос с уверенностью, что однажды стану Альфой, — перебивает он мягко, — Окружённый теми, кто тоже это знал. Я тоже много думал о согласии и свободе выбора. Ты понимаешь, что это значило для меня? Знать, что дети, с которыми я играл, чувствовали себя обязанными слушаться. Что любая девушка, которую я пригласил бы на свидание, испытывала бы почти физическую потребность сказать «да» просто чтобы меня не расстроить?

Я киваю. Он продолжает:

— Я понимаю, почему ты переживаешь, Серена. Но мы оборотни. Другая раса. С другими законами, другими инстинктами. Взаимное согласие для нас священно, но ты моя пара. И ты приближаешься к состоянию, которому у людей нет аналогов. Это биология. Это сложнее, многослойнее любого человеческого сценария. Так что не кори себя слишком строго.

Уголок его губ дрогнул.

— Иначе мне, может, стоит брать с тебя пример.

— Но ты ничего плохого не сделал. — я качаю головой. — Я хотела тебя. Я… нуждалась в тебе.

— И я мог уйти в любую секунду, — отвечает он тихо. — Но остался. И, ну… давай честно, убийца, — усмехается он. — Многое из того, что я делал, было вовсе не обязательно. Я выбрал это сам.

Я опускаю голову. Хочу закрыть глаза, стереть из памяти всё, что он сказал вчера, сделать вид, что не помню. Но оставить его одного с этим было бы жестоко. Эта ноша должна лежать на нас обоих.

— Это так несправедливо, — шепчу я. — Что тебе не позволено… Полюбить. Завести семью. Получить шанс на счастье. Шанс со мной. Это бесчеловечно.

— Может быть, — говорит он спокойно. Его губы едва заметно кривятся, словно он уже смирился. — Но ведь мы не люди.

Он выпрямляется. Теперь я вижу его лицо не так ясно и, наверное, именно этого он и добивался.

После короткой паузы, не отводя взгляда, он произносит:

— Моя мать была прежней Альфой Северо-Западной стаи. А мой отец её пара.

Сердце стучит где-то в горле.

Вот почему он хотел поговорить. Вот что собирался рассказать.

Я вцепляюсь в край скамейки и молчу.

— Они были очень молоды, когда встретились, — продолжает он. — Подростками. Говорили, что поняли всё сразу, с первой секунды. Я всегда относился к этому скептически. Не мог представить, что можно встретить кого-то и вдруг этот человек станет для тебя всем. Что твоё сердце наполнится до краёв, не оставив места ни для сомнений, ни для страха.

— Хотя теперь… — он пожимает плечами, вытягивает руку и осторожно убирает прядь волос, прилипшую к моим губам. — Теперь я думаю иначе.

Он замолкает на секунду, потом продолжает:

— Их связь была взаимной. Они были вместе, строили жизнь… пока прежний Альфа, который десятилетиями был отличным лидером, не принял вызов от какого-то двадцатилетнего придурка и не проиграл. Сильные оборотни обычно обладают не только физической мощью, но и другими качествами: хладнокровием, честью, эмпатией. Новый Альфа не имел ничего из этого. И вдруг у руля стаи оказался идиот, которому нельзя было доверить даже разделку жаркого, не говоря уже о распределении ресурсов. Все боялись. Так что через две недели после начала его катастрофического правления моя мать бросила ему вызов и победила. Спасла всех. Только вот… она уже была беременна. Мной.

Я стискиваю зубы.

— Ей… позволили оставить ребёнка?

Он качает головой.

— Это называлось обетом воздержания, но название вводит в заблуждение. Речь идет не только о сексе. Альфам запрещено заводить привязанности, которые могут помешать служить стае. Все решения Альфы должны приниматься ради блага Северо-Запада.

А семья… семью можно использовать, чтобы влиять, давить, шантажировать. Поэтому у Альфы её быть не должно.

— Но ведь есть братья, сёстры, родители, друзья, — возражаю я. — Такие связи тоже могут быть сильными. А платонические отношения? Или просто… забота?

— Поверь, я знаю, — тихо отвечает он. — Это старый дурацкий закон. Большинство стай давно его отменили.

Но Северо-Запад не видел в этом проблемы десятилетиями. Пока не настало время моей матери. Тогда ответвления стаи взбунтовались. Объявили себя независимыми. Мы не закрыли границы, остались одним сообществом, но каждый лидер ответвления стал принимать решения сам. Информацией больше не делились. И начались разногласия. Что считать угрозой, как защищаться. Так всё и покатилось вниз. Я родился. Примерно через пять лет на свет появилась моя сестра Анки. Сейчас она живёт со своей парой на юге.

Его губы дрогнули в еле заметной улыбке.

— Родители думали, что если кто из нас и унаследует альфа-черты, то это будет она. Но Анки пошла в отца музыканта, у которого не было ни малейшего интереса к управлению стаей. И когда стало ясно, что, скорее всего, Альфой стану я, они испытали облегчение. Моя мать пользовалась огромной любовью, и я должен был занять её место, когда она решит отойти. Без всяких испытаний, без борьбы. Весь тот кошмар, через который Лоу прошёл с Роско, меня это не ждал. По крайней мере, пока не появилась секта.

Он фыркнул, коротко, с горечью.

— Потом на сцене оказался Константин. Устраивал шоу, морочил людям головы, обещал им, что они будут бегать волками по лесам, и… — он усмехнулся безрадостно. — Только люди могли в такую чушь поверить. Без обид.

— Я не обижаюсь. Ну… может, чуть-чуть.

Он не улыбнулся.

— Константин был умен. И жаден. Когда секта начала расти, а он всё раздавал обещания, которые не собирался выполнять, то решил, что им нужен враг. И, может быть, ещё королевство, которое якобы принадлежало им по праву, но было отнято. Так он внушил своим последователям, будто они станут всемогущими, бессмертными оборотнями, стоит им лишь вернуть своё наследие.

Меня передёрнуло.

— Это королевство… Северо-Запад?

— А врагом была моя мать. — он провёл рукой по волосам, и при этом движении повернулся ко мне ровно настолько, чтобы я увидела его лицо. Я ожидала увидеть гнев, и он там был. Но вместе с ним… столько печали. — Подробности не так уж важны. Главное, что Константин и его последователи воспользовались тем, что между центральными стаями и отдалёнными районами не было связи. Они убили мою мать и заставили остальных поверить, что стае грозит опасность. Когда взрослые собрались, чтобы обсудить, как поступить, Константин начал серию скоординированных атак, уничтоживших всё руководство и большую часть взрослых членов стаи. Погибли тысячи.

Он тяжело вдохнул.

— Мы не могли просто сидеть и смотреть. Аманда, Соул, Йорма, Бренна, я… сотни нас. Мы даже не успели оплакать своих близких. В стае образовался вакуум власти, и секта попыталась занять его. Нам пришлось действовать быстро. Это оставило у нас, подростков, изуродованные воспоминания, которые мы будем носить с собой всю жизнь. И всё же… — он сглотнул, — Не об этом я думаю, когда ложусь спать.

— О чём же? — спросила я, хотя, честно говоря, боялась услышать ответ.

Он поднял взгляд.

— О том, что сделала моя мать.

Я сжала пальцы.

— Она пошла к ним… из-за отца?

Он кивнул, и моё сердце сжалось.

— Они использовали моего отца, чтобы выманить её. И хотя все твердили, что это ловушка, хотя её соратники уже разрабатывали план, мысль о том, что отец страдает, была для неё невыносима. Она отказалась ждать. И знаешь что? — он присел передо мной, глядя прямо в глаза, чтобы не осталось ни малейших сомнений. — Теперь, когда я сам в её положении, я не уверен, что поступил бы иначе.

И всё наконец сложилось. Вот она суть. Теперь я понимаю.

Для Коэна обет воздержания не навязанное сверху правило, не несправедливое ограничение. Для него это гарантия, что история не повторится. И сейчас, когда секта снова угрожает Северо-Западу, эта гарантия важнее, чем когда-либо.

А я… я не могу требовать от него выбора, который невозможно сделать.

Я протянула руку, провела пальцами по его волосам, стараясь не вздохнуть, когда он едва заметно склонился к моей ладони, словно моя кожа была для него северной звездой.

— Ты знаешь меня как лгунью, но… — я хрипло рассмеялась. — Можно, на этот раз, я попробую сказать правду?

Он кивнул, спокойно, открыто, терпеливо, как умеет только он. Что делало это ещё труднее.

— Я люблю тебя сильнее, чем кого-либо после Мизери. Когда я рядом с тобой, я чувствую себя не половиной чего-то, а целым. И когда ты прикасаешься ко мне, всё кажется правильным. Таким правильным, что я забываю что ты сердце этой стаи. Что тысячи людей зависят от тебя, и что с каждой минутой, которую я провожу рядом, я отнимаю у них твою силу. — я сглотнула, чувствуя, как першит горло. — Поэтому вот что мы сделаем. Сейчас я пойду к Лайле и приму лекарства, которые она приготовила. Жара не начнётся. А когда совет вампиров официально решит все вопросы и Ана будет в безопасности, я вернусь на Юго-Запад. Туда, где не буду мешать тебе быть тем, кем ты должен. И мы… мы просто будем жить, избегая друг друга. Следующие десятилетия. Хорошо?

Коэн не кивнул, но я почувствовала согласие в его молчании. Он опустил голову, задержался в этой тишине, а когда снова поднял взгляд, в его глазах не осталось ничего. Только пустота, как пространство между океаном и скалами.

Единственное, что он сказал:

— Лайла ждёт тебя. Тебе пора идти.

Глава 28

Странно, что творит с ним её отсутствие. Её нет рядом, а она всё равно наполняет и пронизывает каждый уголок его жизни.

Я даю себе пару минут, чтобы выплакаться, потом иду на приём.

Соул прислонился к своей машине и смеётся с какой-то молодой блондинкой, с которой я ещё не знакома. Когда она замечает меня, её глаза расширяются. Этот взгляд «неужели это тот самый полуоборотень?», к которому я уже привыкла.

— Дай мне минутку, Джесс, — говорит он и подбегает ко мне.

— Коэн уехал, — сообщаю я. — Я зайду к Лайле.

— Ладно. — вокруг его глаз собираются морщины беспокойства. Зеркало не нужно, чтобы понять: у меня заплаканные глаза и Соул видел, как мы с Коэном скрылись за зданием. У него достаточно пазлов, чтобы составить весьма чёткую картину. — Ты знаешь, сколько это займёт?

— Точно не знаю.

— Хорошо. Я подожду здесь. И, может быть, мы потом… — он наклоняется, подмигивает мне заговорщицки, и я готовлюсь к его следующим словам. Я не уверена, справлюсь ли в этот момент с его сочувствием, его добротой и его отвратительной музыкой. Где же Бренна, когда мне нужен кто-то, кто отдёрнет меня от эксперта и вернёт в реальность?

— Всё в порядке, Соул, я…

— Может, потом обсудим эту тему с рванокрабами? — вдруг предлагает он.

Я хмурюсь.

— Полчаса назад ты ещё как-то скептически отнёсся.

— Ну да, пришлось. Ты же знаешь, какие Аманда и Коэн.

— Какие они?

— Скучные. Без фантазии. Но идея с рванокрабами имеет потенциал. И я думаю написать книгу, так что…

Я отмахиваюсь от него, бросаю женщине своё наименее человеческое приветствие и ухожу в клинику.

Зал ожидания пуст. Я постучу в дверь кабинета, где была вчера. Через пару секунд слышу слабое «Заходи» от Лайлы.

Странно, думаю я, хватаю за дверную ручку и отпускаю её. Шаг назад. Что мне кажется странным? Инстинкт шепчет, что здесь что-то не так. И в моей жизни слишком много жуткого произошло, чтобы пренебрегать инстинктом.

Я шарю в кармане, пальцы находят нож-пингвин. Другой рукой разблокирую телефон и ищу в контактах номер Коэна, чтобы… Резкая, острая боль пронзает руку. Телефон вырывается у меня из рук и летит в воздух.

— Не стоит, — раздаётся чей-то голос за моей спиной.

Я резко оборачиваюсь. Это блондинка Джесс. И она только что так сильно наступила мне на руку, что, возможно, сломала её.

В панике осматриваюсь: телефон свалился за ресепшн, вне досягаемости, он оказался так же далеко, как рванокрабы на Луне. Я сжимаю нож и кричу во всё горло:

— Соул!

— Соул дремлет. Дай парню немного отдохнуть, — отвечает кто-то.

И правда он дремлет, а Джесс, похоже ожидала, что я сдамся легко. Это даёт мне шанс броситься в атаку: правый бок, корпус и нож.

—Ты, чёртова… — она пытается вывернуть мне запястье, я отбиваюсь ногой, вонзаю нож ещё раз и бегу к выходу. Дверь в кабинет Лайлы распахивается, из неё выходит ещё один оборотень, и в ту же секунду до меня доходит, Джесс не одна и мне конец.

Я раскидываю всё доступное мне оружие самообороны, прежде чем меня загоняют в угол. Я пинаюсь, кусаю, кричу о помощи, но меня быстро затыкают потные руки и тащат в кабинет Лайлы.

Кроме Джесс и меня в комнате присутствуют ещё три оборотня. Тот, кто помог Джесс, моего возраста. Второй, заметно старше, держит возле шеи какой-то острый скальпель направленный на Лайлу.

Лайла лежит. Сначала я пытаюсь понять, почему она не превращается. С волчицей мы всё ещё имели бы шанс. Но затем замечаю её тяжёлые веки и вялую руку. Голова постоянно клонится в сторону.

— Что вы с ней сделали? — кричу я, вцепившись в руку молодого мужчины. Слова не очень разборчивы, но суть он и так должен понимать.

— Успокойся, — приказывает он. — Ей ввели мощное успокоительное, про запас. Значит, вот твои варианты, Ева. Либо ты с нами, либо молчишь. Старик машет скальпелем, давая понять, что он имеет в виду. — Что выберешь? Первое?

Я гневно киваю головой.

— Так и думал, — говорит он. — Джесс, всё в порядке?

— Переживу, — бормочет она. Её кровь перекрывает все остальные запахи в комнате.

— Ладно. Ева, — мужской голос становится мягче, — Я сейчас медленно уберу руку с твоего рта. Но прежде, чем делать глупости, помни, любая глупая реакция имеет последствия.

Я киваю. Вид Лайлы вызывает у меня приступ тошноты.

— Что вы ей ввели? Она…

— Она придёт в себя, если ты будешь молчать, — говорит мужчина за моей спиной, его дыхание влажно у моего уха. — Мы знаем, как всё это ужасно, но ты не оставила нам выбора.

Я глотаю нервный смех.

— Кто вы такие?

Те же, кто и ты, Ева, — отвечает Джесс. — Нас лишили родных. И теперь мы идём домой.

Я пытаюсь что-то возразить, но не успеваю закончить фразу. Мужчина позади меня прижимает ко рту ткань с приторно-химическим запахом и это последнее, что я помню.

* * *

Я-то уж точно не новичок в похищениях, но всё, что я узнала из прежнего опыта, в этот раз, похоже, мне не особенно поможет.

Эта мысль приходит ко мне, когда я, всё ещё одурманенная, просыпаюсь где-то ближе к полудню и чувствую себя так, будто меня переехала телега, запряжённая быками. Желудок отчаянно пытается напомнить, что в нашу привычную рутину, после того как нас накачивают наркотиками и избивают, обычно входит рвота. Но я игнорирую его.

Голова гудит, но, по крайней мере, у меня всё ещё есть все конечности. Тело болит, но ран, угрожающих жизни, вроде бы нет.

Снаружи непрерывный дождь смывает все остальные звуки.

Мышцы ноют, когда я приподнимаюсь на кровати, чтобы оглядеться. Я нахожусь в домике, двухэтажном, уютном, стоящем где-то между прудом и сосновым лесом. В окно льётся мягкий утренний свет и оно, что характерно, без решёток. Это уже само по себе настораживает. Но куда большее беспокойство вызывает открытая настежь дверь из моей спальни.

Никакой охраны.

Я задумываюсь, не вылезти ли через окно. Могла бы бежать на юг, недели четыре-пять, пока не доберусь до территории Юго-Западной стаи, где Мизери встретит меня одним из своих знаменитых холодных, костяных объятий. Проблема лишь в том, что бегут пленники. А я, возможно, вовсе не пленница.

Так что я просто спускаюсь по скрипучей, но крепкой лестнице.

— Ева, — говорит тихий женский голос. Из-за книги на меня смотрит хрупкая женщина и тепло улыбается. У неё длинные, прямые волосы с серебристыми прядями, но по гладкой коже лица видно, что ей едва ли сорок. Когда она поднимается, её простое струящееся платье мягкими волнами ложится вокруг ног. Всё в ней дышит атмосферой ведьминого коттеджа. «Держу пари, у неё за домом травяной сад», — язвительно шепчет голос в моей голове.

— Доброе утро, дорогая. Что ты хочешь выпить? — она подходит ближе, и от неё веет таким умиротворением, что я даже не отталкиваю её, когда она ненадолго меня обнимает. — Может, поешь?

— Эм… нет, спасибо.

— Ты уверена?

Она это серьезно?

— Вы уже накачали меня наркотиками. Так что я просто предположу, что всё, что вы мне предлагаете, отравлено, если вы не против.

Женщина тяжело вздыхает и смотрит на меня с виноватым выражением дица.

— Прости нас. Обычно у нас куда больше воспитания. И, пожалуйста, поверь, ты не пленница. Если не хочешь оставаться, к твоим услугам машины, можешь уехать в любую минуту. Всё, чего мы хотели, возможность спокойно поговорить. Мы пытались пригласить тебя без лишнего шума, но Альфа Северо-Западной стаи… слишком ревностно тебя охраняет. Надеюсь, те печальные меры, к которым нам пришлось прибегнуть, не зададут тон нашей будущей дружбе?

Я не уверена, насколько эта дама воспринимает сарказм, поэтому сдерживаюсь и не говорю: «Пустяки. Всё в прошлом». Но замечаю, как часто она говорит «мы», и начинаю озираться.

В кухне нас двое, но через открытую дверь я вижу гостиную на бархатном диване сидят три человеческие женщины. С первого взгляда лет от двадцати до пятидесяти. Маленькие носы, рыжевато-каштановые волосы, наверное, родственницы. Они возбуждённо шепчутся, наблюдая за мной, и их улыбки полны восторга и трепета. Похоже, эти фанатички охотно проглотили весь этот бред.

Мне стоит огромных усилий не сказать: «Я - гибрид, и ваш кровожадный пророк не имел ни малейшего отношения к случайным генетическим мутациям, сделавшим межвидовое размножение возможным».

— В таком случае я, пожалуй, пойду домой.

— Конечно можешь, — мягко отвечает женщина.

Я разворачиваюсь, но она добавляет:

— …но, может быть, ты всё-таки останешься? Я думала, ты захочешь навестить меня. Ведь я единственная семья, что у тебя осталась.

Это настолько откровенно манипулятивно, что я раздражаюсь на себя за то, как легко на это клюю. Но всё равно замираю. Хотя та часть моего мозга, что ещё не сгнила, отчаянно орёт: «Иди, Серена. Иди. Чёрт тебя побери, иди!»

Когда я снова оборачиваюсь, женщина и не пытается скрыть довольную ухмылку.

— Моя мать была человеком, — выпаливаю я, лишь бы перехватить инициативу и не дать ей нести этот бред дальше.

— Разумеется. Фиона была человеком, — спокойно отвечает она и достаёт со стола лист бумаги.

Меня будто обливают ледяной водой.

— Я не буду рыдать из-за дешёвого стокового снимка или ИИ-подделки, — начинаю я, но слова застревают в горле, как только я вижу фото.

Оно старое. Настоящая фотография, не цифровая, напечатана на блестящей бумаге. Такую уже почти не встретишь, ведь теперь всё хранят в телефонах. Углы слегка помяты. Видно, снимок часто передавали из рук в руки. Но главное он чёткий. И...

На нём я. Или нет? Или да?

Черты поразительно похожи: наклон головы, тёмные глаза, ещё более тёмные волосы, прямые, длинные, лишь чуть волнистые. Улыбка, полные губы, ровная линия носа. Но есть и различия: она выше, скулы резче, кожа смуглая. И всё же я узнаю в ней себя, ту, какой была раньше, до того как жара измотала мое тело. На шее у неё ожерелье, серебряная луна, перечёркнутая следами когтей. До боли знакомое.

Я поднимаю взгляд на женщину, на ведьму из коттеджа, которая прекрасно знает, что моё внимание теперь принадлежит ей целиком.

— У меня целая коробка таких фотографий, — говорит она мягко. — Я всегда была к Фионе неравнодушна. Из всех девушек… мне казалось, будто часть меня знала, из неё выйдет кто-то особенный. Если хочешь увидеть остальные, я бы с радостью показала. Она улыбается.

— Не волнуйся, ты ничем не обязана, просто выслушай меня. Я знаю, твои друзья выставляют нас как опасную террористическую организацию. Но правда в том, что мы весьма разумны. Именно поэтому они и старались держать тебя от нас подальше. Мы не пытаемся обратить тебя в свою веру или потребовать дань. Это не Ад, и я не стану кормить тебя гранатами.

Я не верю ни единому слову, но руки сами тянутся к снимку. Наверное, поэтому я через минуту уже сижу во главе стола.

— Айрин, — говорит женщина, присаживаясь рядом, — Так меня зовут. Забыла упомянуть, ведь твоё я уже знала.

— Которое, между прочим, неверное.

— Прости, сила привычки. Ты предпочитаешь Серену? — её голос звучит так спокойно и рассудительно, что я на мгновение чувствую себя виноватой за свою грубость. Потом вспоминаю, что меня похитили, и клянусь, если выберусь отсюда живой, снова пойду на терапию и, наконец, научусь не угождать людям.

— Не думай, будто ты была нам безразлична, — добавляет Айрин. — Мы бы никогда не прекращали поиски, если бы знали, что ты выжила.

— А как именно мы с вами связаны?

— Ах да. Константин, лидер Избранных, был моим старшим братом. Что делает меня твоей тётей. — её улыбка кажется искренней. Это должен быть трогательный момент, но я лишь вздрагиваю. — Я знаю, что ты потеряла память, и даже если бы это было не так, ты бы всё равно не могла помнить. Но я держала тебя на руках в день твоего рождения и с самого начала любила. И буду любить всегда, вне зависимости от того, как ты поступишь. Добро пожаловать в семью, Ева.

Такое вот использование моего настоящего имени.

— Значит, Константин был моим отцом?

— Да, конечно. Ты была его чудом. Его «маленьким лучиком солнца». Так он тебя называл.

Холодный озноб пробегает по спине. Я жду ужаса, который, без сомнения, должен заполнить меня, когда до меня дойдёт смысл откровения Айрин, но ничего не происходит. Учитывая, как заинтересована в мне секта, моя связь с ними была почти очевидна. Но что Константин мой отец… ну, это просто наихудший сценарий.

— Конечно, так и случилось, — бормочу я.

— Что?

— Ничего. Я просто рада узнать, что этот сумасшедший, шовинистический идиот, которого все ненавидят, был моим отцом.

— Они рассказывали тебе о нём? — она пристально смотрит на меня. — Что ещё? Что он был безумен? Жесток? Жаждал власти? Я могу рассказать тебе всё.

Я уверена, что могу справиться с этим, но не ведусь.

— Я предпочла бы поговорить о… Фионе. — называть её моей матерью пока кажется неправильным, хотя руки всё ещё тянутся к фотографии.

— Почему она принадлежала к сек… простите, к этой полностью легитимной социальной организации?

Айрин тихо смеётся.

— Твой отец полюбил бы тебя. Эту колкую манеру шутить ты унаследовала с нашей стороны семьи.

— На самом деле я, пожалуй, унаследовала её потому, что мне приходится прорабатывать ошеломляющее количество неразрешённых травм. Давай лучше вернёмся к Фионе.

— Конечно. Твоя мать родилась у нас. Её семья была верна Избранным. Они стремились однажды сами стать оборотнями. Они были бы так горды тем, чего достигла их внучка.

— Ты имеешь в виду мой университетский диплом? Или что я пробежала полумарафон?

Я начинаю терять терпение. Виски пульсируют, кажется, что у меня температура. Мне нужна та коробка с фотографиями, я хочу уйти, я хочу ответы.

— Если ты имеешь в виду, что они гордились бы мной за то, что я гибрид… это не моё достижение. В раннем эмбриональном состоянии я только крутила свои ещё не существовавшие пальчики.

Айрин, похоже, устала от семейного юмора, губы её сжались, но она продолжает:

— Интересная история. Когда Фиона забеременела, она упорно утверждала, что Константин отец. В то время в его жизни было много женщин. Он много работал, нуждался в отдыхе и заботе. Фиона была одной из тех, кто заботился о его потребностях, а Константин был разумным лидером, не требовавшим эксклюзивности. Но Фиона была верна. Никто не мог представить, что она делила постель с другим, и никто не признался бы, что её трогал.

Она подтягивает к себе коробку, всё ещё вне досягаемости для меня, и перебирает фотографии, пока не находит маленькую квадратную. Когда показывает её мне, я не наклоняюсь, а жду, пока она положит её передо мной. Улыбка на её лице говорит о том, что она раскусила мою игру «кто дальше плюнет», но не против поддерживать меня в напряжении.

На фотографии та же женщина, что и раньше, но теперь она смотрит на привлекательного взрослого мужчину, который занят своими делами и смотрит вдаль.

— Это Константин. Твой отец.

Мой интерес к нему нулевой. Он мог бы быть в ярко-оранжевом костюме омара, мой взгляд всё равно застрял бы на животе Фионы, явно видном под её платьем. Она держит его обеими руками, жест выглядит намеренным, а не просто «не знаю, что делать с руками».

И её профиль!

Несколько месяцев назад Ана попросила Лоу нарисовать нас, девушек: Мизери, Ану и меня. И по какой-то причине Искорку. Он решил нарисовать меня в три четверти, и результат, кажется, совпадает с этой фотографией. Возможно, поэтому у меня странное ощущение, будто я — она, а она — я.

Я ей ничем не обязана. То, что она родила меня, не дает ей ни мою любовь, ни благодарность, ни сочувствие. Но проблема в том…

— Сколько ей было лет?

— Когда она родила тебя? Точно не скажу. Примерно двадцать.

Вот и проблема. Она была моложе меня. Беременная ребёнком лидера секты, чьё воздержание, должно быть, было на уровне оргий Калигулы. Как такая же потерянная девчонка, я не могу не задаться вопросом: не было ли ей одиноко? Переполняло ли её чувство? Был ли страх? Проецирую ли я на неё свои чувства? Потому что у нас одинаковые скулы?

Соберись, неудачница. Она не любила тебя только потому, что держит свой живот. Множество людей теоретически любят детей, но не в реальной жизни.

— Не делай такого лица, — мягко, но с упрёком говорит Айрин. — Она была очень счастлива стать твоей матерью, Ева.

Ещё несколько фотографий подсовываются мне под нос. Улыбка, прижимающая щёку к щеке. Крошечный ножка новорождённого, гораздо меньше руки матери. Снимок кормления грудью. На лужайке, улыбающаяся в камеру, пока малышка держит стебель хризантемы маленьким кулачком.

Я вижу слёзы на столе из махагони, прежде чем понимаю, что плачу.

— У нее был аналитический склад ума. Как мне рассказывали, у тебя тоже. И она любила море. Хотя редко там бывала.

Я поднимаю взгляд, не зная, как справиться со всеми этими… чувствами.

Айрин искренне сочувствует.

— Она вела дневник, где отмечала все твои маленькие достижения: первый шаг, первое слово, любимую еду. Думаю, он был уничтожен, я не смогла его найти. Мы должны были быть очень осторожны с записями. Один из минусов, если тебя постоянно исключают и преследуют. Но эта осторожность оказалась мудрой. Неспособность Северо-Западной стаи узнать точное количество наших членов, единственная причина, почему мы смогли восстановить сообщество. Но могу тебе сказать, что Фиона любила тебя всем сердцем. И ты её тоже. Ты была маленьким ангелом. Очень хорошо воспитанным.

Я пытаюсь сдержать всхлип. Не получается. Жалко. Плечи дрожат, слёзы текут по лицу, тело трясёт от рыданий. Из-за женщины, которую я никогда не встречала. Что мне до трагедии её жизни? И почему я позволяю Айрин класть руку на мою?

— Тебе, наверное, неприятно вспоминать о Избранных. Но ты наверняка помнишь, каково это быть одной. Отделённой от своих. Могу тебя уверить, Фиона не отказалась от тебя. Нас отняли у тебя, когда Северо-Западная стая решила охотиться на нас, уничтожить…

— Почему они это сделали? — я отстраняю руку. Позволяю себе последний вздох перед тем, как задать вопрос прямо. — В чём был смысл?

— Ты слишком мала, чтобы помнить…

— Но мне рассказывали. Это ложь, что Константин возглавил Северо-Западную стаю и убил тысячи?

На её лице появляется неодобрение.

— А тебе сказали почему? Объяснили, что Константин выиграл вызов против их Альфы, но Северо-Запад не позволил ему занять место, которое ему по праву принадлежало?

Я наклоняюсь вперёд.

— А как насчёт отца Коэна, Айрин? Вы что, не использовали его, чтобы выманить его мать?

— Коэн Александр незаконный лидер, — её тёмный взгляд обостряется. — Твой отец… возможно, он использовал пару Альфы, чтобы заманить их к себе. Но потом он выиграл честным боем.

— Так вызов не работает.

— И кто это решает? Кто устанавливает правила? Альфа. Стая. Система была подстроена в их пользу, но Константин их перехитрил. Он должен был стать лидером Северо-Запада, вместо этого его гоняли, словно дикое животное, заставляли прятаться в самых глухих местах, а в конце концов хладнокровно убили.

Она закрывает глаза, собирается с мыслями.

— Я не понимаю, как тебе может быть непонятно, что Коэн твой враг. Но, возможно, твоё нарастающее возбуждение выдаёт тебя.

Я отдёргиваюсь.

— Откуда ты это знаешь?

— О, дорогая. Джесс очень нам помогла, правда. Она была среди Избранных, разве ты не знала? Ее родителей убили, а Джесс отдали в семью оборотней. Но в отличие от тебя, она сохранила воспоминания. Она получила доступ к твоей карте пациента и сообщила нам, что ты больше не можешь превращаться. И, конечно, рассказала о твоём возбуждении. — Лицо Айрин смягчается. — Насколько я слышала, ты на грани.

Чёрт! Я хочу назад.

— Ах да. Эта инъекция. Зачем она вообще нужна? У нас есть несколько оборотней, которые с радостью будут тебе служить. Можешь выбрать кого угодно. И кто знает, может из этого возбуждения родится даже ребёнок. Наследие Константина. Он творил и более великие чудеса. Ведь скоро юбилей его рождения.

— Я думаю, что… — меня подташнивает. — Я откажусь. Я справлюсь сама.

— Нет, не справишься. Испытать жару в человеческой форме ужасно. Должна сказать, меня удивило, что нынешний Альфа готов позволить тебе избегать его. С другой стороны… — она вздыхает. — Коэн Александр всегда был непредсказуем. Нам никогда не удавалось его удивить. Пока не появилась ты. Мы очень благодарны тебе за то, как он стал похож на свою мать под твоим влиянием. С его матерью мы разобрались.

Я сжимаю зубы.

— Если вы думаете, что сможете использовать меня, чтобы заманить его в ловушку, забудьте. Он не придёт. Он слишком умен. Он знает, как вы разрушили его семью, и…

— Ева. В любви нет мудрости. Ты ещё не поняла этого?

— Приоритет Коэна стая. Он не рискнёт ею.

— Посмотрим, — пронзительный взгляд Айрин вызывает у меня мурашки. — Спроси его, когда он войдёт. Он не заставит себя долго ждать, дорогая. Но у тебя будет всё время, которое тебе нужно.

— Время для чего? — фыркаю я.

— Чтобы прочитать последнее письмо твоей матери.

Глава 29

Он боится не только того, что с ней может случиться, но и того, что он сделает миру из мести.

Как бы ясно мне ни было, что Айрин всеми силами пытается держать меня на краю света, я всё равно позволяю ей, и не могу не задаваться вопросом: зачем?

Это был бы отличный кейс для исследования. Интересное погружение в поведение гибридов.

К сожалению, моя температура стремительно растёт и я чувствую себя слишком паршиво, чтобы размышлять об этом.

— Тебе стоит что-нибудь выпить, — говорит Неле, протягивая мне стакан. Она самая младшая из женщин, которых я видела внизу. Когда я вернулась в свою комнату, Айрин велела ей следовать за мной. Я думала, что Неле моя надзирательница, но она совсем не выглядит такой.

Может быть, дело в её джинсовых шортах с не слишком аккуратным краем или в длинной косе, которая почти доходит до ягодиц. Она выглядит слишком милой и невинной, чтобы быть причастной к этому кошмару.

— Никаких наркотиков, обещаю, — добавляет она, садясь напротив и демонстративно делая большой глоток из стакана, чтобы убедить меня.

Но у меня нет ни жажды, ни голода. Лайла упомянула, что чем ближе жара, тем труднее будет удерживать пищу. Она не говорила о гремящей голове и пылающем желании грызть мясо с костей, но, возможно, это просто побочный эффект того, что Айрин заставляет меня оставаться здесь, шантажируя письмом Фионы.

— Ты читала его? — спрашиваю я у Неле.

— Эм… что?

— Письмо.

— А! — она качает головой. — Я даже не знала, что Фиона существовала, пока ты не дала своё интервью. Сотни людей погибли во время Великого Ужаса, а меня ещё не было на свете, так что…

— Во время чего?

Она прикусывает губу, явно озадаченная. Мне кажется, что в своей жизни она мало сталкивалась с людьми вне культа.

— Ну… во время Великого Ужаса. Когда оборотни с Северо-Запада охотились на Избранных и убили Константина.

— Знаешь, почему они это сделали? — спрашиваю я ровным тоном.

— Потому что культ становился всё больше и мощнее, — цитирует она. — Они чувствовали угрозу. А Константин выиграл вызов против их Альфы.

Эта девочка такая же жертва Айрин, как и я. Её поведение тревожно знакомо, напоминает мне того молодого парня на скалах. Я стараюсь оставаться терпимой, когда спрашиваю:

— Почему стая из десятков тысяч оборотней могла почувствовать угрозу со стороны секты с несколькими сотнями участников, без политического влияния и абсолютно без союзников?

Она заправляет прядь волос за ухо.

— Люди не всегда действуют рационально. — слова даются ей немного натянуто. — Неосведомлённый человек действует не на основе фактов. Его поведение продукт его желаний и иллюзий.

Она кажется настолько убеждённой, что я почти начинаю сомневаться в себе.

— Ты правда веришь, что тебя могут превратить в оборотня? — спрашиваю я.

— Ой… — она краснеет. — Я бы не посмела утверждать, чего Он хочет от меня. Не каждый пересечёт этот поток. Некоторые из нас здесь только для того, чтобы помогать самим Избранным. Как тебе.

— Ладно. Скажем иначе. Ты веришь, что человек может превратиться в оборотня? Тебе никто не объяснял, что мы разные виды? В школе у вас не было естественных наук?

— Я… — она осматривается и снижает голос до шёпота. — Я когда-то читала книгу.

Я понимаю это как «нет».

— Кто тебе её дал?

— Она была в одном из наших тайников. Мы не должны читать, но мне было скучно, и…

— И теперь ты знаешь, что это невозможно.

Она опускает голову, а потом поднимает её, чтобы зачитать текст, который ей вбили в голову:

— Есть много вещей, которые наука пока не понимает. И среди людей всегда существовали легенды, истории о том, как кого-то кусают при полной луне, и он превращается в оборотня. И вот ты. Ты доказательство.

— Я родилась полу-человеком, полу-оборотнем. Я гибрид.

Она наклоняется ко мне ближе. Мне так её жаль, что я не могу на неё злиться.

— Если бы гибриды были возможны, их бы уже было тысячи, — говорит она.

— Генетические мутации так не работают.

Мне нужна Джуно. Сейчас. Чтобы её докторская степень и строгий взгляд придали мне убедительности.

— Это был Константин, — говорит Неле с той же снисходительностью, с которой я сама пыталась справиться ранее. — Он проявил себя через тебя.

— Ты здесь ради этого? Потому что думаешь, что с тобой тоже случится то же самое?

— Я здесь, потому что мои бабушка и дедушка присоединились к отцу Константина, и я выросла среди Избранных. Но… я понимаю, что наша вера может казаться нетрадиционной.

Я не указываю ей, что этот термин совершенно абсурден.

— У каждой общины есть свои странности. Мои родители рассказывали, что люди постоянно делают странные, непонятные вещи. Они копят ресурсы, которые нужны другим для выживания. Иногда убивают членов своей собственной общины. Разрушают место, где живут. — она смотрит на меня вопросительно. — Ты жила среди них. Это правда?

— О да. Ещё как.

— Видишь? И я слышала, что другие виды ничем не лучше. Оборотни убивают своих детёнышей просто так, запирают женщин и жестоко обращаются с слабыми. — видимо, она не замечает моего озадаченного выражения, потому что продолжает. — Я мало знаю о вампирах, но уверена, у них тоже есть проблемы. Что я хочу сказать, чем дольше ты будешь с нами, тем лучше поймёшь нашу веру.

— Быть с вами… Сколько вас ещё осталось? — при её радостной улыбке меня охватывает укол совести, но я не могу упустить шанс узнать больше.

— Примерно пятьдесят.

— Все живёте здесь?

— Нет. Этот тайник находится так близко к северной границе территории Северо-Западной стае и к Канадской стае, что мы его почти не используем. Но у нас есть и другие. В основном мы живём разрозненно, переезжаем от одного тайника к другому. Мы часто встречаемся, но больше не можем жить все вместе, как раньше.

— Почему?

— Из-за Великого Ужаса. Если Северо-Западная стая узнает, они нападут на нас. Отнимут нас у наших семей. Мой дед десятилетиями провёл в человеческой тюрьме. Я никогда не могла его обнять. — в её глазах блестят слёзы. — Но мы станем сильнее. Число наших снова увеличится. Айрин говорит, что ты принесёшь нам славу.

Моё горло пересохло.

— Это её план? Держать меня здесь как символ Избранных?

— Плана нет, — уверяет меня Неле, её милое лицо невинно.

— Ну же, Неле. Ты слышала её раньше? Она использует меня, чтобы заманить Коэна и причинить ему боль.

— О нет. Ты её не знаешь. — она быстро подходит, становится на колени рядом с моим стулом и берёт мою руку. Мне становится плохо на желудке.

— Что она с ним задумала?

— Ничего! Мы не такие. Мы просто хотим жить в мире, Ева. Мы ненавидим насилие.

— Вы ненавидите… Неле, меня привезли против моей воли. Меня похитили, оглушили и…

— Это другое! — её хватка усиливается. — Нам пришлось привезти тебя, чтобы ты могла решить, хочешь ли ты быть с нами.

— Я не хочу, — резко отвечаю я.

— Но у тебя нет всей информации.

— Мне нечего…

— Ты не можешь быть уверена. Ты слышала только версию Коэна. Есть и другие. И когда Айрин их откроет, ты, возможно, изменишь своё мнение. Поймёшь, что он и его помощники бесчеловечны.

Мои колени. Именно это мне и нужно. Коэн, здесь. Рядом со мной.

— Я не хотела тебя злить. Я просто хотела сказать, что ты одна из нас. Ты всегда будешь такой. — её улыбка робкая. Такая юная. — Айрин прислала меня, чтобы помочь тебе подготовиться к твоей жаре.

— Подготовиться? — переспросила я.

— Она сказала, что скоро придёт время.

Мой желудок сжимается от боли. Мысли скачут, в голове мелькает масса ужасных вариантов.

— Как мне подготовиться?

— Церемониальные отметины. — она достаёт небольшой флакон с густой чёрной жидкостью. Когда она подносит его ближе, я замечаю, что на самом деле это скорее тёмный синий. Или зелёный.

— Не переживай, когда нанесёшь, цвет станет ярче.

— Нанести… на что?

— На твою кожу. Ты не знаешь эту традицию?

— Я была оборотнем всего минут двадцать.

— Ах… ну… — она смотрит на дверь, явно думая, стоит ли позвать Айрин.

— Мне… мне всё равно на традиции. — я кусаю язык. — Эти отметины не нужны.

— Но обычаи оборотней важны. И если ты не… Айрин может рассердиться. — в лёгкой дрожи её голоса я слышу то, чего Неле не произносит. На меня. А этого я точно не хочу.

Айрин действительно потрясающая женщина, к слову.

— Ева…

— Это не моё, чёрт возьми… — я резко прерываю её. Глубоко вздыхаю. Похищение в сочетании с жарой сказывается на настроении не лучшим образом.

— Неле, не могла бы ты называть меня Сереной?

— Ты хочешь носить имя, которое тебе дали люди? — на её лице появляется недоумение.

Серена имя, которым меня называет сестра. Имя в моём аттестате. Имя, которое Коэн шепнул мне на ухо прошлой ночью. Ева имя, которое Фиона выбрала для меня, когда я была ребёнком, но оно принадлежит той, кто была во власти чужой милости и не существует даже в своих воспоминаниях. Серена была спонтанным выбором медсестры, но оно стало моим, потому что я сделала его своим. Всё, что я построила, связано с этим именем.

— Да. Именно так. — я смотрю на флакон в её руке. — Как мне быть уверенной, что это не яд?

— Это не яд! — она намазывает большую порцию густой субстанции на внутреннюю сторону своего запястья. Когда она убирает излишки, остаётся тёмный, сияющий зелёный цвет. Он напоминает мне лес ночью. Он напоминает мне кровь оборотня.

— Можно мне? Айрин научила меня только ради тебя. Я хорошо умею это делать.

Я киваю и позволяю ей провести меня в ванную.

***

Четыре часа спустя дождь всё ещё не прекращается, и Айрин вручает мне письмо Фионы.

Она зовёт меня с нижнего этажа и просит выпить с ней чашку чая, снова обращаясь ко мне «дорогая». Я надеваю худи, который Неле приготовила для меня, и выхожу из комнаты, на мгновение задерживаюсь у окна в коридоре, прижимая пылающий лоб к холодному стеклу.

Эта температура ужасна. Живот сводит судорогой. Мне срочно нужна новая одежда. Мысли ускользают, их трудно удержать и невозможно поймать. Иногда мне удаётся ухватить одну мысль, и я поражаюсь, насколько она далека от безумной тёти, которая хочет использовать меня, чтобы доказать, что оргии с оборотнями на самом деле прекрасны.

Чаще всего в голове всплывает лишь большая грубая рука, обхватывающая мои бёдра. Шероховатое ощущение щетины на шее. Нежный поцелуй на плече. Моё гнездо в хижине Коэна.

Появились новые люди, в том числе три мужских оборотня, что увеличивает их число до чертовски многого. Все они пахнут испорченным. Мне нужно принять душ. Мне нужно зарыться лицом в футболку, которую я ношу, и ощутить запах Коэна. Мне нужна гормональная инъекция, и немедленно!

— Представить тебя? — спрашивает Айрин, когда я сажусь за стол. — Скоро тебе придётся принять решение.

Жадные взгляды мужчин невозможно игнорировать. Они толпятся у входа, явно нервничают, зрачки расширены. Возможно, я сделала все правильно, когда я разбила керамический дозатор мыла в ванной и положила острый осколок в карман.

— Нет. Я хочу прочитать письмо и уйти.

Она удивляет меня, сразу вручая письмо.

— И фотографии тоже, — говорю я.

— Ты их уже видела.

— Но я хочу посмотреть ещё раз.

— Ладно.

— Как мне знать, что письмо подлинное?

— Никак. Придётся решать самой, но благодаря твоим родителям ты умная девушка. Уверена, ты справишься.

Письмо не адресовано мне.

Первое, что бросается в глаза, обращение «Дорогая Айрин» написано красивым, аккуратным почерком. Мой собственный почерк косой и корявый, трудночитаемый. Выглядит как ЭКГ-кривая, как всегда говорит Мизери. Но этот почерк живой. Девчачий. Почерк моей матери.

Дорогая Айрин,

Я не знаю, получишь ли ты это письмо и когда. Я даже не знаю, жива ли ты ещё. Прошло около трёх недель с тех пор, как наши пути разошлись. Как мы договорились, я буду говорить расплывчато о именах и местах, на случай если Северо-Западная стая перехватит письмо. Не вдаваясь в подробности, я искренне надеюсь, что время разлуки для вас было менее тревожным, чем для нас.

Сначала путешествовали только К., П., Е. и я. Через несколько дней мы встретили ещё троих Избранных в бегах и объединились. Большая группа даёт нам возможность устраивать ночные дежурства, чтобы убедиться, что нас не окружат и не нападут. Сейчас нам нужно как минимум еще два человека, чтобы оставаться на страже. К счастью, только Е., Х. и я люди. С нашими слабо развитыми чувствами мы мало что можем сделать. Х. иногда помогает мне заботиться о Е., хотя она всё ещё недоверчива к мужчинам.

Мы обосновались в одном из наших старых тайников, самом удалённом, который только могли достичь. Ты, наверное, помнишь, что наша подруга Г. несколько лет назад родила там ребёнка. Какое чудесное воспоминание, когда мы смотрим в лицо этой суровой зиме.

Ты, наверное, хочешь узнать о любимой Е. Честно говоря, я жалею, что привела её. Она глубоко несчастна, настолько, что, возможно, даже регрессирует. Ест мало, почти не обращает на нас внимания, а иногда вообще не говорит, даже если её о чем-то спрашивают. В первые дни после побега она часто спрашивала о друзьях, но теперь перестала. Она так замкнута, что другие порой дразнят её и называют «неуклюжей». Говорят, что ей нельзя доверять выполнение приказов, опасаются, что она может раскрыть наше местоположение и не справиться с опасностью.

Помнишь битву при Глейсир, прямо перед тем, как мы ушли? Так много крови, так много смерти. Я пыталась защитить Е., но с тех пор она уже не та. Я просто хотела, чтобы она росла с отцом. Истинное величие К. постоянная часть моей жизни, и Е. тоже заслуживает быть вдохновлённой им. Но в последние дни у него почти нет времени для неё. Я стараюсь каждый день проводить хотя бы немного времени с ней, играть, рисовать, обниматься. Но достаточно ли этого? Возможно, ей было бы лучше в другом месте? Моя любовь к ней безгранична и сильнее моей гордости.

Как ты, наверное, уже догадалась, поэтому я пишу тебе. У тебя и Е. особая связь, и когда ты находишься в безопасном месте, я не могу не думать, что она тоже должна быть там.

Есть и другой вариант. Мы получили известие, что новый Альфа Северо-Западной стаи предложил выслушать всех добровольно сдающихся Избранных и пощадить жизнь тех, кто не участвовал в нападении. К. говорит, что он незаконный Альфа и ему нельзя доверять. Но я слышала слухи от людей, которые успешно приняли это предложение. Неужели он проявил бы милость и к Е.? Было бы глупо ожидать, что он сдержит слово?

Сообщи мне, что ты думаешь об этом. И что бы ты ни решила, не позволяй тону этого письма обескуражить тебя. Времена трудные, но если мы будем следовать указаниям К., мы всё переживём.

С любовью, Фиона

Я дочитываю письмо, и, похоже, мой тайминг идеален. Ведь я кладу письмо на стол как раз в тот момент, когда Айрин говорит:

— Ах, вот и он. Добро пожаловать.

В комнате больше полдюжины людей, но его взгляд сразу падает на меня, словно я центр его вселенной. Сила его облегчения так ощутима, что мне кажется, её чувствуют все присутствующие. Даже Айрин отступает, прежде чем взять себя в руки и добавить:

— Мы уже сегодня утром отправили наше местоположение. Ты задержался дольше, чем ожидалось.

Входит Коэн.

Он промокший насквозь от дождя, руки связаны впереди, предплечья и шея покрыты зелёной кровью, смешанной с красной. Так же кровь стекает медленно к виску, прилипая к густым волосам. Прямо под виском идёт глубокий порез по правой скуле. На нём чёрная футболка и чёрные штаны, так что невозможно понять, насколько серьёзны его раны.

Я не могу поверить, что он пришёл один. После всего, что он рассказал мне о своей матери, он совершил ту же ошибку. Он явно в меньшинстве и сам не сможет выбраться из этой ловушки.

И всё же его улыбка и небрежное: «Спасибо за приглашение» на мгновение вселяют в меня уверенность, даже когда за ним входят ещё три оборотня.

Джесс и её двое друзей, явно чрезвычайно гордых тем, что они могут выдать Альфу Северо-Западной стаи. Они кланяются перед Айрин. Когда она даёт знак Коэну сесть, младший из них толкает его, и он спотыкается вперёд.

Младший радуется примерно три секунды. Затем Коэн резко разворачивается, использует связанные руки, чтобы ударить его в подбородок, и сбивает его с ног ногой.

Каждый оборотень в комнате занимает боевую позицию, готовый вмешаться, но Коэн почти не обращает на это внимания.

— Скажи своим друзьям держаться подальше, — приказывает он Айрин, даже не запыхавшись.

— Альфа… — щёлкает языком Айрин. — Ты что, в положении выдвигать требования?

Единственный ответ Коэна взгляд на молодого оборотня, сжавшегося на полу и державшегося за кровавую челюсть.

— Поняла. — Айрин тихо смеётся и подставляет Коэну стул. Она как паук, который ждёт правильного момента, чтобы схватить свою сочную добычу, и я хочу его предупредить, но рот не открывается.

— Как я вижу, твои мальчишки совсем не прочь взять дело в свои руки, — говорит он, оглядывая явное возбуждение мужских оборотней.

— Они готовы служить, да. Хочешь чай, Альфа?

— С удовольствием. Чай, два кусочка сахара.

— Неле? У нас… нет? К сожалению, чая нет. Можем предложить что-то другое?

Коэн откидывается на спинку стула.

— Леди, к черту тебя и твой чай.

— Ох, такой враждебности не нужно, — укоризненно отвечает Айрин. — Мне очень понравилось проводить время с твоей парой.

— Поздравляю. Но моя пара, похоже, не ценит твоё общество. Она плачет и пахнет так, будто в беде.

Я поднимаю руку к щеке. Она промокла от слёз.

— Вы со мной никогда не встречались, верно? — спрашивает Айрин, оценивающе глядя на него, возвращаясь на своё место.

— Мы оба знаем, что в противном случае кто-то из нас сейчас здесь не был бы.

— Верно. Наши семьи вряд ли одобрили бы дружбу между нами. Ох, как невежливо с моей стороны, я даже не представилась. Меня зовут Айрин. Думаю, ты знал моего брата, Константина.

Её улыбка высокомерная, даже дружелюбная. Слишком дружелюбная. С моего места я вижу, как она сжимает правую руку на коленях так сильно, что белеют костяшки пальцев. Она едва сдерживает ненависть.

— Ах, по выражению твоего лица вижу, что ты ничего не знал.

— У нас был список его братьев и сестер, но тебя там не было. Если бы я знал, что здесь ещё есть родственники Константина, мы встретились бы раньше.

— Да. Сейчас мне не избежать роли лидера, но раньше я оставалась незаметной. Я была очень молода и не любила находиться в центре внимания. Но потом… Ты знаешь, что произошло. — она поворачивается ко мне. Прежде чем я успеваю отступить, она кладёт руку на мою. — Но как я могу жаловаться, если наконец воссоединилась со своей племянницей? Семья должна держаться вместе, верно? Так хотел бы её отец.

Коэн вошёл в эту комнату, связанный и избитый, но теперь я впервые вижу настоящую напряжённость в нём. И внезапно я больше не могу игнорировать правду, которая впилась в мой мозг за последние часы.

Мой отец убил мать Кона.

Мой отец убил отца Кона.

Мой отец убил тысячи оборотней, включая семьи Бренны, Аманды, Соула и Йормы.

Мой отец причина, по которой Коэну пришлось стать альфой в пятнадцать лет.

Мой отец.

— Коэн, я…

Я не знаю, что делать. Не знаю, что сказать. Мне так жаль. Я всё исправлю. Нет хороших слов закончить это предложение. Поэтому я просто смотрю на него, молю, чтобы он встретил мой взгляд.

Когда он это делает, его тёмные глаза абсолютно пусты.

Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь. Пожалуйста, Коэн, скажи хоть что-нибудь.

Его лицо остаётся закрытым. Челюсть сжата, грудь поднимается и опускается с каждым глубоким вдохом.

Внезапно накатывает волна тошноты, сжимает горло. Мне так жаль. Мне так жаль.

— Нет причин плакать, дорогая, — Айрин похлопывает меня по плечу. — Мы просто разговариваем. Дай угадаю, ты чувствуешь вину за то, что произошло между твоим отцом и стаей Коэна. Возможно, думаешь, что должна ему что-то. Но ты знаешь лишь маленькую часть истории. Письмо, которое ты только что прочитала… Хочешь, я расскажу, что произошло после того, как оно было отправлено?

Я киваю, глубоко пристыженная. Она пытается снова втянуть меня в свои игры, и я позволяю. Потому что мне нужно знать.

— Письмо попало к другу, из соображений безопасности. Я прочитала его только через несколько месяцев после написания. Но Фиона… она умерла менее чем через двадцать четыре часа после отправки. — Айрин наклоняет голову набок. Она и Коэн смотрят друг на друга так, что я не могу понять. Двое людей, которые сделали невозможный выбор. Двое людей, на которых повлиял прошлый опыт.

Затем Айрин улыбается мило и спрашивает:

— Просто из любопытства, Альфа. Как долго ты знаешь, что убил её мать?

Глава 30

Она предназначена для него, но их совместная жизнь едва ли могла быть более невозможной.

Я задерживаю дыхание. Стараюсь не двигаться. Мышцы напрягаются так, будто должны удержать моё тело, чтобы оно не развалилось, и чтобы внутренности с кровью не вылились на пол.

Затем Коэн говорит:

— Я догадывался об этом уже несколько дней.

И это рвёт меня изнутри.

— Что? — мой голос звучит пронзительно. Возможно, поэтому Коэн игнорирует мой вопрос. Он не смотрит на меня, продолжает разговор с Айрин спокойно, безразлично, словно тема едва ли стоит обсуждения.

Сломанные котлы отопления.

Погода.

То, что он убил мою мать.

— И всё же ты ей ничего не сказал. Какой же ты эгоист, — произносит Айрин с издевкой.

— Я хотел быть полностью уверен, прежде чем сообщу ей, что один или несколько её родственников были высокопоставленными членами культа с бесчисленным количеством жертв.

Айрин ухмыляется.

— Теперь ты можешь быть уверен. Скажи ей, что произошло той ночью. Избранные тоже хотят знать, не так ли, друзья мои? Наш единственный ориентир это разлагающиеся трупы.

— Ладно. — Коэн глубоко вздыхает. Поворачивается ко мне. Кладёт связанные руки на стол, опирается локтями и спокойно смотрит мне в глаза.

И начинает рассказывать.

— Каждое нападение на секту, каждая попытка найти тех, кто участвовал в рейдах на Северо-Запад, были под моим руководством. И да, именно я убил Константина. Но это ты уже знала, Серена. — он приближается ещё чуть ближе. — Мы нашли его в заброшенной хижине на севере. Он знал, что мы его окружили, и отправил своих женщин вперед, чтобы выиграть время. Мы пробивались к нему сквозь их сопротивление. Когда я нашел Константина, он был в облике волка. Я заставил его снова принять человеческий облик и позже забрал его тело в нашу территорию. Я вырезал его сердце и оставил остальное на утёсе для стервятников и других падальщиков. Вот и вся история. Не больше, не меньше.

Моё зрение расплывчатое, из-за слёз или жары, я не могу сказать.

— Мне всё равно на него. Он это заслужил. Но что насчёт… — я не могу мыслить, шум в ушах гудит так сильно. Я ненавижу себя за то, что благодарна Айрин за то, что она задаёт вопрос, на который я не могу решиться.

— Что насчёт Фионы, её матери? Ты тоже её убил?

На самом деле я замечаю лёгкую паузу. Челюсть Коэна сжимается. Через мгновение он говорит:

— Я не буду тебя обманывать. Возможно.

Айрин фыркает с пренебрежением:

— Ты убил так много людей, что уже не можешь вспомнить их всех?

— Не знаю. Вы отдали Константину так много человеческих женщин, что я мог потерять счёт.

— Что… что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня. Взгляд лишён всякой ярости, которую он проявлял, рассказывая о Константине.

— Когда я сказал, что он отправил своих женщин, чтобы выиграть время, Серена, я говорил это всерьёз. Если ты уверена, что твоя мать той ночью была с Константином…

— Мы уверены, — говорит Айрин.

— Тогда да. Тогда я убил её. — Коэн сожалеет, но не раскаивается. В его глазах я ясно читаю, он снова сделал бы всё так же. И что это снова принесло бы ему печаль.

Айрин кивает, и её губы искривляются в горькой, довольной улыбке.

— Это был ты? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Или Йорма? Или Аманда? Или…

— Это был я, Серена. — его голос точен. Пронизывающе ясен. — Я Альфа северо-запада. Каждый ход, каждое нападение, каждая смерть одобрены мной. Мои помощники всего лишь продолжение моих рук. Неважно, порезал ли я горло твоей матери лично или нет, я убил её. Разве мне нужно это объяснять? Ты так мало знаешь о своих людях? Что я тебе говорил?

Мы не люди.

Всё внутри меня сжимается.

— А что со мной? Почему ты меня не убил?

— Ты не стояла между мной и Константином, Серена. — его глаза на мгновение напряжены. Как будто он сканирует черты моего лица, каталогизирует их, сравнивает с образом в голове. Его голос теряет часть холодности. Он что-то вспоминает.

— Ты пряталась.

— Что?

— В шкафу. Там была человеческая девочка с тёмными волосами. Она была измождённая до костей и отказывалась говорить. — он ищет в моём лице, стирает годы с моего лица.

— Ч-что с ней случилось?

Он глотает:

— Я отдал её в руки человеческой опеки.

— Это была… я? — шепчу я.

Задержка.

— Когда Лоу мне рассказал, что есть гибриды, мы сразу обратились в службу по делам детей, чтобы найти детей культа. Нам сказали, что ни один из них не подходит.

— Как…

— Ложь. Вероятно, кто-то тебя обследовал, узнал, что ты гибрид, и сообщил губернатору Дэвенпорту. А потом… ты появилась в Париже примерно в шесть лет. Но девочка, которую я отправил в службу по делам детей, была на несколько лет младше.

— Тогда… если это была я… где я была все эти годы?

Его челюсть скользит из стороны в сторону.

— Я не знаю, — говорит он.

Мои губы дрожат. Слова даются с трудом.

— Как… как ты можешь не помнить, убил ли ты мою мать? Встречался ли со мной, когда я была маленькой?

— Серена. — он смеётся с фырканьем, но выглядит так же потрясённым, как и я. — Я убил так много людей. Я сделал много детей сиротами.

Кажется, будто он убивает меня. Как будто вырезает моё сердце из груди.

— Ты когда-нибудь задумывалась, — резко спрашивает Айрин, — не было бы им лучше с нами, чем с людьми, которые никогда не заботились бы о них так, как мы?

Тишина. А он? Возможно, он тоже уже не помнит.

— Значит, ты убил моих родителей. А потом нашёл меня. А потом… оставил меня одну.

Он не отступает, не отвлекается. Просто кивает. Признаёт.

— Да, Серена, я это сделал.

Я качаю головой. Пытаюсь вытереть слёзы со щёк, но не получается. Слишком много слёз льётся по лицу.

— Как ты себя чувствуешь, Ева? — отвратительно дружелюбно спрашивает Айрин.

— Я не знаю. Я… я… — я не могу взглянуть на Коэна. Не хочу.

— Мне грустно. И я… я так злюсь, и ты даже не… Она была моей матерью, единственным человеком, которому я когда-либо была нужна, а ты даже не можешь вспомнить, убил ли ты её…

Я замираю, когда слышу, как что-то передают через стол. Мелькаю сквозь слезы. Вижу это, совершенно неуместное, розовое и милое, лежит на письме моей матери.

Нож. Мой нож. Тот самый, который дал мне Коэн, чтобы я могла защитить себя. Которым я отбивалась от Джесс. Как он здесь оказался?

— Насколько ты злишься, Серена? — спрашивает Айрин. — На этого мужчину, который хладнокровно убил твою семью? Он украл у тебя детство и дом, и даже не остался достаточно долго, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Если бы он не убил Фиону, мы могли бы быть вместе. Не было бы сиротского приюта. Ни вампиров. Ни Северо-Западной стаи. Ты могла бы быть счастлива. Но Коэн забрал у тебя всё это. Так что позволь мне спросить снова… Насколько ты злишься?

— Я не… — начинаю я, качая головой, и вдруг замолкаю.

Медленно поднимаю взгляд на Коэна. Его лицо не выдаёт бурю эмоций, что бушует во мне. Насколько я злюсь?

Очень. Очень сильно.

— Вот. — нож каким-то образом оказывается в моей руке, уже разложенный. — Этот человек был зол и причинил боль тебе и твоей семье. Теперь, когда ты злишься, Ева, что ты будешь делать?

Это сон. Кошмар. Я не могу быть в реальности, когда сжимаю пластиковую рукоять и шагаю вокруг стула Айрин, ошеломлённая, но решительная.

Но я знаю, что должна сделать.

Я знаю, что это правильно.

Кто-то отодвигает стул Коэна в сторону, чтобы я могла лучше дотянуться. Четыре руки удерживают его на стуле, но это совсем не нужно. Коэн не защищается, не пытается вырваться. Он ни на что не реагирует, не пытается убедить меня, что я преувеличиваю. Он просто сидит и смотрит на меня, будто я королева. Его жизнь в моих руках. Ему даже в голову не придёт сопротивляться. Если я решу вырезать его сердце, он просто разорвёт грудную клетку и ляжет передо мной.

Мои руки дрожат, но не слишком сильно. Я могу сделать то, что нужно.

— Это твоё законное право, — напоминает Айрин. — Он тебе это должен.

Я киваю. Это правильно.

— Прости, — шепчу я Коэну, позволяя кончику лезвия скользнуть по мягкой стороне его шеи. Я целовала это место. Лизала. Лицом зарывалась туда.

Я крепче сжимаю нож. Мне жаль, думаю я.

Одним резким движением разрезаю веревки, связывающие его запястья.

Глава 31

Девочка была крошечной. Он оценил её возраст примерно в три года, но люди говорили, что она старше. В то время он мало что понимал в детях и ничего в людях, поэтому верил им.

Она вцепилась в него, маленькие тощие ручки обвили ему шею. От неё шёл резкий химический запах, словно ей дали что-то, чтобы успокоить.

— С другими детьми так же поступали, — мрачно пояснил ему человек из службы опеки.

Девочка дремала у него на руках, и, когда он передавал её дальше, то подумал: «Неужели это ошибка?»

Когда мужчина принял малышку, он заметил, что его руки оставляют на её футболке ярко-зелёные пятна.

Прошло много лет, он всю жизнь имел дело с решениями своих родителей, и потому Коэн не мог повторить их ошибок. Жар и возбуждение, должно быть, помешали мне понять это раньше, но вдруг всё стало ясно, когда в комнату ввалились несколько больших волков.

Через окна.

Через закрытые окна.

Я насчитала четверых, а потом всё превратилось в хаос. Дожди осколков бьющего стекла. Падающая мебель. Крики, рёвы и треск ломающихся костей. Всё происходило так быстро, что моя первая реакция, когда сильная рука обхватила меня за талию, ударить в ответ.

Только потом я поняла, кого ударила, и выдавила.

— Прости

— Чёртов острый локоть, — проворчал Коэн.

Джесс и ещё одна охранница, которая его привела, лежали у его ног. Третья охранница была снаружи и её преследовал рыжий волк Йорма.

— Где Айрин? — спросил он единственного из секты, кто не превратился в волка. — Я не хочу повторяться. Где, чёрт возьми…?

— Я не знаю! Я не знаю! — завопил тот.

Коэн пробормотал что-то про пустую трату времени и швырнул меня за собой.

— Соул! Сюда! — коронная команда. Коричневый волк быстро уложил своего серого противника и повернулся к нам, перепрыгнул через бесчувственное тело Джесс, встал рядом со мной, оголив зубы. — Оставайся с ней.

— Что? Коэн? — схватив его за запястье, спросила я. — Куда ты идёшь?

— Искать Айрин.

— Если найдёшь людей, пожалуйста… — словами объяснить не успела.

— Серена. — на мгновение он прижал лоб к моему. — Мы людям не причиняем вреда, если это можно избежать.

Наши взгляды встретились. Я кивнула, и он тоже. Я почувствовала, как он берёт мою руку и что-то туда кладёт, розовый нож.

Через секунду его чёрная, блестящая шерсть погрузилась в самое пекло сражения. Его пасть сомкнулась на бедняге, что пытался его удержать, затем он уловил запах Айрин и бросился за ней. Я не сводила с него глаз, пока не услышала рыдание позади.

С какой скоростью могла, бросилась в гостиную, где нашла Неле и её семью, прижавшихся в угол с двумя человеческими детьми. Когда я подбежала и опустилась перед ними на колени, все вскрикнули от ужаса.

— Это я, — заговорила я, — Неле, мы раньше встречались. Я никогда не причиню тебе вреда, ты же знаешь? — демонстративно отложила нож и подняла руки. — Всё в порядке. Они не из-за вас здесь. Соул, не смотри так, будто ты жаждешь стейк, окей?

У меня разрывалось сердце, когда Неле, с глазами, полными слёз и паники, подняла на меня взгляд. Неужели и тогда, в шкафу, я так же смотрела на нее? Разве Фиона не сунула меня в тот шкаф и не сказала, что всё будет хорошо?

— Неле, я клянусь, тебе и твоей семье ничего не угрожает. — часть напряжения покинула её тело. — Но держитесь подальше от волков.

— Они убьют нас, — сказала её мать. — Они пришли, чтобы…

— Они пришли, чтобы вернуть меня, — перебила я.

— Откуда ты так уверена? Ты же слышала, что он говорил? Он убил твою мать.

Я стиснула зубы.

— Разве я не дочь Константина? — все округлили глаза, и я продолжила, — Доверьтесь мне.

Похоже, это помогло. Они перестали ждать, что им сейчас же вырвут печень.

— А Айрин? — спросила Неле тихо.

— Её нет, — ответила я. — Она убежала.

— Навредят ли они ей? — её голос сдулся.

— Не знаю. — Соул издал короткое предупреждающее рычание. — Возможно.

— Но она твоя единственная семья.

Я фыркнула.

— Ты видел того большого парня? — она кивнула. — Он гораздо ближе к моей семье, чем…

— Серена! — Аманда ворвалась в комнату, совершенно голая, в брызгах крови и других непристойных субстанций, которые вообще не должны были оказаться вне какого-либо тела.

— С тобой всё в порядке? — я судорожно осмотрела её конечности.

— Да. — она улыбнулась. Соул толкнул её носом в бок и выглядел так же встревоженно. — Давайте, ребята. Все это не мое. Ты в порядке, Серена?

— Бой там, он…? — в хижине повисла тишина. — Они…?

— Да. И других преследуют. Айрин и другой волк, что сбежал. Серена, мы так за тебя боялись. Чёрт, у тебя кровь. Похоже, только царапина. Давайте проверим, не сломано ли у тебя что-нибудь. — она осторожно ощупала мой скуловой отросток и тут же отдернула руку.

— Серена.

— Что?

Её рука коснулась моего лба. Внезапно меня охватило такое сильное желание сломать ей запястье.

— Что они тебе дали? У тебя ведь жар.

— Я в порядке.

— Совсем не в порядке.

— Нет. Но, пожалуйста, не трогай меня. — она уставилась на моё лицо. Мне действительно очень жарко.

— Что за херня? — по её лицу читается растерянность.

— Просто не хочу, чтобы меня касались…

— Серена! Серена!

И вот, как говорят, всё кончено.

***

Когда я вновь открываю глаза, вокруг темно. Та слабая, но настойчивая головная боль, которая в последнее время верно следовала за мной, как золотистый ретривер, исчезла. На ее месте разразилась драконья мигрень, бьющая по вискам. Ясное доказательство того, что я мертва и что моё тело продали в иниверситет для студентов-медиков, жаждущих сверлить черепа.

Но всё же.

Если бы я очнулась в каком-нибудь другом углу вселенной, мне бы немедленно пришлось свалиться с кровати и побрести в туалет, чтобы выплюнуть слизистую желудка. Но тот, кто привёз меня сюда, оказался предусмотрителен и оставил меня в единственном месте, где мои враги не смогут вызвать рвотный рефлекс.

В комнате Коэна.

Его запах для меня как морфий. Я зарываю лицо в его подушку, глубоко вдыхаю несколько раз, а потом иду в ванную. По дороге к гостиной останавливаюсь у кровати, вдыхаю ещё, и, спускаясь по коридору, ощущаю себя заново рожденной.

Я жду, нет, я хочу, чтобы Коэн был один. Но вместо этого все возможные места для сидения заняты шестью людьми. Трое ближайших помощников Коэна и Сэм, Лайла и Каролина.

Я застываю в дверях, и ясная, хрустальная мысль пронзает меня всей сущностью: как они смеют быть здесь?

Мгновенно за ней следует: я их убью.

Что? Нет. Я так не сделаю.

На всякий случай отступаю на шаг, прислоняюсь к стене и напоминаю себе, что не хочу убивать этих людей. Напротив, мне важно, чтобы они остались живы. Тем не менее инстинкт шепчет: пусть исчезнут, не лезут в моё пространство, не распространяют здесь свои запахи, не шумят своими слишком громкими голосами и не занимают наши…

Ладно. Наверное, это очередная штука из-за жары.

Я отталкиваю эту мысль обратно туда, откуда она пришла, и прерываю разговор:

— Вы нашли Айрин?

Вмиг все семь пар глаз обращаются на меня. Шесть пар ног вскакивают, подходят, окружают меня вихрем. Все хотят знать, как я, говорят, что я была без сознания часами, пытаются потрогать мой лоб.

Мой отец напрямую ответственен за смерть их друзей и семей, и всё равно они здесь… и не желают мне зла. От этой мысли у меня в горле образуется ком.

Я игнорирую его и сосредоточиваюсь на Коэне. Я не вызываю у него никаких чувств. Он сидит на табурете, который кто-то принес с террасы, с широко расставленными ногами, локти опёрты на бёдра, и говорит остальным монотонным тоном:

— Отвали́те, оставьте её в покое, чёрт возьми.

Пара вздохов.

О, да.

Аманда указывает на место на диване, которое она освободила.

— Я совсем забыла про, эээ, про гиперчувствительность.

Я сажусь, и все смотрят на меня так, будто я могла забыть, как правильно выполнять сложное движение под названием «присесть». Их удивляет, что мой зад касается обивки дивана. Обидно. Только Коэн выглядит слегка раздражённым.

— Со мной всё в порядке, ребята.

— Тем не менее я бы хотела тебя осмотреть, — говорит Лайла. — Я взяла с собой инструменты.

Слава богу, настало время укола. Я не могу дождаться, когда наконец избавлюсь от всех этих симптомов жары.

— Да. Но сначала…

— Нет, мы не нашли Айрин, — прерывает меня Коэн. — Несколько миль мы прослеживали её запах, но дождь стёр след. В хижине было восемь волков. Четверо из них мертвы. Джесс ранена и всё ещё без сознания. Один волк сбежал, других мы захватили и допрашивали, но похоже, они ничего не знают. Мы опросили всех, кто контактировал с семьёй, где она выросла, и все шокированы её связью с сектой. Шестеро людей сейчас на территории севера-запада и находятся под наблюдением, потому что… — он замечает моё нахмуренное лицо и продолжает — …потому что Айрин пропала. Неясно, насколько она им близка. Или что ещё хуже, не решит ли Айрин, что люди слишком много знают, и не прикажет ли их убить. Мы также связались с органами опеки. Пока что они не наши пленники, а гости. Они боятся, но им не причинят вред. Это суть, но если хочешь знать больше, есть отчёт… — он смотрит на Йорму, который выглядит крайне самодовольно, — который меня просили составить. И это ещё не все. Я имею в виду сектантов. Они были не все в хижине. Мне сказали, что там…

— Свышe пятидесяти, да.

— Мы тратим значительные ресурсы, чтобы разыскать остальных. Хочешь ещё что-нибудь узнать, прежде чем разрешишь Лайле убедиться, что ты не умираешь? — последние слова звучат напряжённо.

Я правда не хочу чтобы у него началась истерика, но…

— Вы не могли бы… Кто-нибудь присмотреть за ними? За людьми, я имею в виду.

— Я, — отвечает Аманда.

— Могла бы ты проследить, чтобы Неле могла связаться со мной, если понадобится?

— Кто?

— Самая младшая из всех девушек. Длинные рыжеватые волосы, веснушки. На случай, если ей что-то понадобится.

Аманда смотрит на Коэна, он кивает.

— Сделаю, — отвечает она.

— Спасибо, Аманда, я очень это ценю. Кстати, с тобой всё в порядке? Было ли…

— Серена, — рыкнул Коэн. — Клянусь на чёртовом…

— Я уже иду, я иду.

***

— Мне очень жаль из-за того, что произошло в клинике, — говорит Лайла, как только мы попадаем в комнату Коэна.

— Не кори себя. Нам не стоит обвинять друг друга за то, что мы сделали в условиях абсолютной необходимости.

Она улыбается, но в её глазах блеск влаги.

— Я была в таком состоянии, что даже не могла нажать на кнопку вызова, и…

— Поверь, ты сделала всё, что могла. Я бы обняла тебя, чтобы показать своё отношение к ситуации, но мысль коснуться кого-то, кто не… Ну, лучше не надо. Обсудим это после укола.

Лайла кусает нижнюю губу.

— У меня для тебя не очень хорошие новости, Серена.

Мое настоящее имя звучит так чертовски приятно, что я сначала не в полной мере осознаю, что она сказала. Когда понимаю, мне становится холодно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты слишком близко, Серена.

— Слишком близко к чему?

— Слишком близко к тому, чтобы войти в пик жары.

Это должно быть шутка, да?

— Прошло меньше 24 часов с той минуты, как мы собирались сделать инъекцию.

— Я знаю. Но, честно говоря, учитывая, как у тебя всё быстро развивается, мне кажется, что утренняя инъекция вряд ли бы уже подействовала.

— Но ты ведь даже меня не осмотрела. Откуда такая уверенность?

— По твоему запаху. Твои зрачки постоянно расширены. Твой пульс в покое заметно быстрее, чем вчера, дыхание… и когда ты в последний раз что-то ела или пила?

— Не знаю. Наверное…

Сегодня утром? Нет. Вчера? Должно быть, я что-то ела и пила, но…

— Ты хочешь пить? Ты голодна? Принести тебе что-нибудь?

Я торопливо качаю головой.

— Нет, спасибо.

Чёрт.

Чёрт!

— Это нормально?

— Для волчицы на почти пике жары? Абсолютно. Когда она действительно начинается, тебе нужно пить как можно больше, иначе у тебя быстро наступит обезвоживание, а это превращает последующие дни в ад. Мы привезли запасы…

— Мы? — волна ужаса тянет за внутренности. — Все в курсе?

Она наклоняет голову.

— В данный момент не найдется ни одного оборотня взрослого возраста, который бы этого не заметил.

Я падаю на матрас. Может, я бы могла украсть вилку на кухне, упасть на неё, и быстро и милосердно умереть.

— Это не страшно, Серена. Сейчас твой запах для оборотней очень привлекательный.

Вероятно, было бы проще закупиться пираньями и надеяться, что они меня сожрут.

— Это свидетельство доверия Альфы к свои помощникам и членам стаи, — начинает Лайла, — Что он позволяет им находиться в хижине так близко перед твоей жарой и в присутствии своей па… — она поправляется, — в твоём присутствии. И это доказательство того, как сильно они уважают его и тебя.

— А что, если ты всё-таки сделаешь мне укол? — сажусь я. — Почему бы хотя бы не попробовать?

— Это может продлить твою жару или сделать её болезненнее. Хуже того, это может повредить твою репродуктивную систему.

— А если я готова рискнуть?

— Серена. — она смотрит мне прямо в глаза. В её взгляде звучит: слушай внимательно. Здесь решаю я. По-своему она так же пугающа, как Коэн. Даже более пугающая. — Ни один порядочный врач не сделает тебе укол сейчас. Все что я могу тебе дать. — она поворачивается к сумке и вытаскивает маленькую пачку, — Вот это.

Пачка так легка, что я подумываю, не шутка ли это. Подношу к свету.

— Что это?

— Противозачаточные таблетки.

Я моргаю.

— Что? Я же не могу даже…

— Мы не уверены на сто процентов. Эти таблетки предотвращают беременность. Если ты захочешь этого, принимай их после того, как жара пройдёт.

— Как мне узнать… Когда жара закончится?

— Ты почувствуешь это, поверь мне.

Мне не хочется ей верить. И не хочется это знать.

— Лайла, зачем мне противозачаточные? Существует ли вообще какой-то «асексуальный» способ размножения… я не могу же просто забеременеть от того, что впаду в жару, правда?

Она встаёт, кладёт на тумбочку Коэна карточку.

— У тебя есть мой номер. Если появятся вопросы звони. В любое время.

— Лайла, я ничего из этого не понимаю.

— Если я не подниму трубку, это сделает Сэм. Но обычно процесс идёт интуитивно.

— Лайла!

Наконец она останавливается, смотрит к двери и тихо говорит:

— Я никому не скажу. И ни один из помощников не будет говорить об этом.

— Я… почему это звучит так, будто вы уже говорили об этом?

Она глотает.

— Я знаю, тебе стыдно, но в этом нет ничего постыдного… Мы не люди, Серена.

Мы не люди.

— Мы иначе относимся к своему телу. Я знаю всех в комнате рядом. Я знаю Коэна. И… это последнее, чего бы я ему пожелала.

От чьих слов это ещё звучало? Ах да. Бренна. Конечно.

— Похоже, это распространённое мнение, — говорю я тихо.

— Я не о тебе. Очевидно, что он с тобой так счастлив… — Лайла замолкает.

— Счастлив? — во мне поднимается смех. — Этот парень, который постоянно выглядит так, будто вот-вот лопнет от напряжения?

Лайла качает головой.

— Когда я услышала, что он нашёл свою партнёршу и что его чувства не взаимны, я сначала подумала, что это, может, счастливый случай. Я знала с самого начала, что для Коэна стая стоит превыше всего. Она всегда была для него в приоритете. И выбор между тем, чтобы отказаться от стаи ради пары, или отказать паре ради стаи… Для любого Альфы выбор ужасен. Но если бы он в вашей ситуации выбрал стаю, ты бы от этого не пострадала. Он ведь тебе все равно не нравился. Это облегчало ему принятие решения.

Она глотает.

— Но это, жара, всё, что теперь тебя ждёт… это меняет правила. Теперь у Коэна есть выбор: либо уважать обет, либо позаботиться о благополучии своей пары. И если ты ему важна, он никогда не скажет «нет».

— Но я никогда не просила его об этом. Я не…

— Ты правда думаешь, тебе нужно просить его об этом, Серена?

Я забираю своё одеяло и сжимаю зубы.

— Дело в том… он нам тоже нужен. Северо-Запад нуждается в Коэне по тем причинам, которые я тебе только что описала. И потому я никому не скажу.

Вдруг я замечаю, как её губы дрожат.

— Никто никогда не узнает, где он проведёт ближайшие дни. Некоторое время он будет твоим, Серена. Но потом ты отпустишь его и вернёшь нам обратно. Воспринимай это как временную сделку.

Её последняя, печальная улыбка.

— Я всегда говорю дочери, что ложь рано или поздно всплывёт. Надеюсь, я не права.

Через несколько минут в хижине стихает.

Все расходятся — кроме Коэна.

Глава 32

Неприлично. Пошло. Возмутительно. Неприлично в самом лучшем смысле. Именно эти слова пришли ему в голову.

Душ ощущается так, будто тысяча перьев скребут меня с головы до ног, но пахнуть кровью, грязью и чаем, который сварила моя безумная тётка, куда хуже этой боли, так что я сжимаю зубы и продолжаю.

Жара, пожалуй, не самое плохое слово, чтобы описать моё состояние. Я надеваю майку без рукавов и шорты, и всё равно потею в прохладном ноябрьском воздухе. Когда вхожу в гостиную, Коэн стоит ко мне спиной и говорит по телефону о том, как заводить друзей и влиять на людей. Самые обычные альфа-разговоры.

Я облокачиваюсь на дверной косяк и какое-то время просто наслаждаюсь видом, пока он не замечает меня. Видимое напряжение в его широких плечах сжимает мне грудь. Но, должно быть, он чувствует мой запах, потому что резко оборачивается, и кажется, будто его чувства переворачивают сам воздух в комнате, вынуждая его двигаться ко мне…

Телефон выскальзывает у него из руки, падает на деревянный пол с глухим стуком. Несколько деталей отлетает в стороны, но он даже не смотрит на них.

— Кажется, ты уронил телефон, — замечаю я, указывая на пол.

Он продолжает смотреть только на меня. И вдруг я остро осознаю собственное тело. Как ткань одежды липнет к коже. Как обнажённые участки дышат холодом. И как темнеют и сверкают глаза Коэна.

Без малейшего колебания он пересекает комнату и поворачивает мою голову, чтобы рассмотреть шею. И тут я вспоминаю.

— Пятна? — я провожу пальцем по зелёной, словно нарисованной ленте у основания ладони. — Это не кровь. Просто краска.

— Кто это сделал?

— Неле.

— Человеческая девушка тебя пометила?

— Айрин приказала. Ну, знаешь, что бывает, когда тебя незаконно держат и начинают требовать всякую чушь… Ты бы и рад послать их к чёрту, но потом думаешь: «Стоит ли?» Может, проще пойти им навстречу в чём-то мелком, чтобы потом, когда ты откажешься, скажем, грабить с ними банк, они не восприняли это слишком лично…

Коэн?

Проходит несколько секунд, видимо, стоящих ему немалых усилий, прежде чем он отводит взгляд от моей шеи. Его кадык вздрагивает, дергается вверх-вниз.

— Я просто не пойму, ты из-за этого злишься или…

Он делает шаг назад, откашливается, прячет руки в карманы.

— Не злюсь, — отвечает хрипло.

— Отлично. Значит, я не стою перед тобой как ходячее оскорбление. А что вообще значат эти пятна?

— Это метки твоих желез. — он облизывает губы. — Их используют во время брачных церемоний.

— Верно. У Айрин были большие планы насчёт моей течки. Я приняла душ, но метки не смылись.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Взгляд Коэна становится диким, хищным. Как будто он зверь, выжидающий малейшее движение добычи.

— Коэн? Ты как-то странно реагируешь на эти метки.

— Верно, — говорит он и, хотя вроде бы отступает, оказывается ещё ближе. — Они сделали такую метку на твоей спине?

— Да. Но, может, она уже смылась. — я поднимаю волосы. — Можешь проверить…

— Не делай этого.

Я замираю.

Он тихо выдыхает.

— Эти метки… — он проводит рукой по волосам. Несколько раз открывает рот, прежде чем наконец выдавливает. — Они красивые.

— Красивые? — моё лицо вспыхивает. — Это ведь не то слово, которое ты хотел сказать.

— Нет. — его челюсть напрягается.

— Я могу потереть сильнее. Или заклеить.

— Абсолютно, блядь, нет.

Но в уголках его рта появляется сдержанная, растерянная и обезоруживающая улыбка, которую я, наверное, унесу с собой в могилу. Всё это сплошное безумие. Чтобы отвлечься, я приседаю и поднимаю телефон. Экран треснул.

— Вот. Хочешь перезвонить?

— Это был Лоу. Я напишу ему позже. Скажу, что ты на меня напала.

— Очень правдоподобно. Ты сказал ему, что я исчезла?

— Да. И сразу пожалел. Вампирша требовала новостей каждые десять минут.

— Ты дал ей свой номер или она сама узнала?

— Второе.

Неудивительно. Я смотрю на свои пальцы ног. Несколько секунд изучаю их.

— Можешь, пожалуйста, не рассказывать ей об этом? — я делаю неопределённый жест, подразумевая весь этот… нейрохимический сдвиг. — Она потом мне мозг вынесет.

Коэн скрещивает руки и делает суровое лицо.

— Сомневаюсь, что кто-то, кто регулярно занимается межвидовым сексом, может строить из себя моралиста. И вообще, ей редко нужно что-то спрашивать, чтобы всё понять.

Он прав. Но я чувствую себя… как под лупой. Без защиты.

— Почему тебе стыдно, Серена? — спрашивает он, искренне недоумевая.

— Не знаю. — пытаюсь рассмеяться, но выходит что-то вроде фырканья. — Наверное, проще переживать о том, что подумают другие, чем о… настоящем дерьме.

— Например, о каком?

— Например, о том, что мой отец убил твоих родителей. А ты моих.

Не могу поверить, что всё это умещается ровно в десять слов.

Наше прошлое переплетено навеки. И ещё есть дополнительные причины, почему у нас с ним никогда ничего не получится. Будто нам нужны были ещё какие-то. Но всё это часть запутанного клубка вопросов, который я даже не начинала распутывать.

Сержусь ли я на него за то, что он сделал?

Ненавидит ли он меня?

Злюсь ли я?

Что из всего этого этого вина?

Должна ли я расплачиваться за грехи своих родителей?

Могу ли я простить?

Может ли он?

И есть ли вообще, что прощать?

Он так же растерян, как и я. Не знает, что делать со всеми этими невозможными мыслями. Смотрит на меня беспомощно, с какой-то усталой обречённостью и произносит:

— Ну и парочка, правда?

Я смеюсь.

Глухой, низкий звук, вырывающийся из его груди, тоже можно принять за смех. Мы смотрим друг на друга без осуждения, без страха быть осуждёнными. В этом странном подвешенном состоянии я могла бы провести целое столетие.

— Я бы сделал всё то же самое снова, — бормочет он, не отводя от меня взгляда. — Даже теперь, зная, что причинил тебе боль. И жалею об этом сильнее, чем о чём-либо в своей жизни.

Мы не люди.

Его боль тяжким грузом ложится мне на грудь.

— Я не хочу, чтобы ты… если, глядя на меня, ты видишь Константина, я не хочу, чтобы ты…

— Серена, — он качает головой. — Когда я говорю, что сделал бы всё то же самое, я имею в виду, что через всё я бы прошёл снова, если бы это вновь привело меня к тебе.

Прекрасная мысль, что ошибки наших родителей имеют на нас не больше влияния, чем взмах крыла бабочки.

Что у нас есть выбор.

Что, возможно, у нас ещё не кончилось время.

Слишком красивая мысль, чтобы быть правдой.

Я поднимаю кулаки.

— Правая или левая?

Он фыркает.

— Чёрт с этой дурацкой игрой.

— Ты правда хочешь отказаться от возможности выбрать один из двух призов, каждый из которых имеет неоценимую… эмоциональную ценность…

Он берёт мою левую руку, осторожно разгибает пальцы и, удерживая мой взгляд, подносит ладонь к своим губам и…

— Ай!

— Вот что ты получаешь, — шепчет он, и его губы едва касаются нежного следа укуса, который он оставил. Я стараюсь сдержать дрожь, когда они скользят ниже, к отметке на внутренней стороне запястья. Его глаза становятся странными, когда он делает глубокий вдох.

— Убийца, — пробормотал он. — Ты пахнешь…

— Хорошо? Плохо? Как мокрая собака? Или как жареное тесто?

Он отпускает мою руку, проводит языком по губам.

— Близость. Ты на вкус… как близость.

И я тоже чувствую эту близость.

— Ты выбрал левую. Значит, получаешь премиум-приз…

— Хватит этой ерунды.

— Ладно. Тогда я тебе кое-что покажу. Пойдём.

Он следует за мной в спальню, но когда я тянусь к дверной ручке, он хватает меня за запястье.

— Подожди секунду, — просит он. Голос хриплый, будто в тумане.

— Почему?

— Твой запах здесь… слишком сильный. — ему нужно больше секунды, но всё же он справляется, возвращая себе контроль.

Вести его в свою комнату кажется чем-то грандиозным, почти судьбоносным. Наверное, это глупо. Это ведь не ипотека, оформленная на двоих. Я даже не прошу его быть моим экстренным контактом на занятия спиннингом. Так что то, что я снова задерживаю дыхание, не имеет никакого смысла.

Задерживать дыхание совершенно нелогично.

И всё же я делаю именно это.

Я нервно переплетаю пальцы, пока он осматривает странное, почти крепостное сооружение из подушек, вязаных пледов и стёганых одеял. Всё вокруг мягкое, уютное, плюшевое. Вчера вечером я передвинула кровать в нишу у окна и повесила над ней гирлянду. Ту самую, что, кажется, ещё когда-то оставила Ана. Свет от лампочек тёплый, мягкий, гораздо приятнее беспощадного света потолочной люстры. И, к тому же, в нём не так заметны многочисленные вещи, которые я стащила у Коэна.

— Помнишь, Лайла говорила что-то про инстинкт гнездования? — мой голос дрожит. — Так вот, я, похоже, в полном разгаре. Честно, я даже рада, что это новое стремление всё складировать всего лишь временная фаза. И… — я замечаю, что лавандовая бархатная подушка лежит не на своём месте. — Прости, тут немного… — я подхожу ближе и переставляю её несколько раз, пока всё не выглядит идеально. За этим, как домино, следуют ещё десятки мелочей, которые тоже нужно срочно исправить. Минуту, или, может быть, семнадцать минут спустя на меня накатывает момент прозрения. Я поднимаю взгляд на Коэна.

— Я совсем поехала, да?

— Я… думаю, это совершенно нормально, — отвечает он. Необычно дипломатично для него.

— Боже. А тебе… тебе нравится?

Он без выражения смотрит на кровать, и мой единственный ещё живой мозговой нейрон тут же решает, что это неодобрение.

— Я могу всё поменять. Прямо сейчас, если ты…

— Не трогай. — он вздыхает. — Уверен, всё выглядит прекрасно. Просто… мои инстинкты сейчас не совсем про красоту и архитектурное совершенство.

Я хмурюсь.

— А про что тогда?

— Про вещи, куда менее благопристойные. — его смешок звучит как полустон. — Меньше о строительстве гнёзд и больше… о том, чтобы их разрушать.

В сущности, в этом и суть любого гнезда, не так ли? Я построила его будто во сне, в каком-то отрешённом трансе, как робот на автопилоте. Пока я одержимо перекладывала каждую подушку, разглаживала каждый плед, внутри всё это время звучал один и тот же вопрос зачем? Что должно произойти, когда оно будет закончено?

И вот теперь становится очевидно: я строила всё это для Коэна. Чтобы он…

— Да, — вырывается у меня.

Я, пожалуй, не должна быть так удивлена.

— Что было у тебя в правой руке? — спрашивает Коэн хриплым голосом. Он стоит прямо за моей спиной. Ещё ближе, чем минуту назад.

— Что?

— Если бы я выбрал правую руку, что бы я получил?

— Ничего настолько захватывающего, как куча одеял.

— Позволь мне самому решить, — говорит он.

Я поворачиваюсь к нему.

— Я бы тебе что-то сказала.

— Что именно?

— Не могу сказать. Иначе ты получишь оба приза.

— И что, это плохо?

— Нереалистично. Я же говорила, настоящая жизнь требует выбора.

Он раздражённо рычит и опирается на стол.

Боль со всех сторон пронизывает тело. Уют, голод, сердечная рана, любовь и непреодолимое желание… всё это бурлит внутри, смешивается, превращаясь в сплошной хаос под сердцем.

Возможно, этот вечер исключение. Может быть, сегодня не будет ничего страшного в том, чтобы обойти правила реальной жизни.

— Я бы сказала тебе, что… что ты не должен делать то, что собираешься сделать. — моё сердце бьётся медленно, тяжело. Лихорадочно. — Если ты поможешь мне выдержать жару, это будет стоить тебе слишком дорого. Если когда-нибудь Ассамблея узнает, это станет катастрофой. Поэтому я бы сказала, спасибо, я ценю твоё предложение, но не могу просить тебя об этом.

— Тебе не нужно…

— …просить меня. Ага. Именно это ты бы и сказал. А я бы немного поспорила. Сказала бы, что готова пройти через это сама, потому что не хочу, чтобы ты потом сожалел.

— Ты не можешь…

— Но ты бы всё равно меня раскусил. И тогда я бы спросила, не поручил ли ты кому-нибудь заменить тебя на время твоего отсутствия. А ты бы ответил… Аманда?

Он кивает, недовольно, по-своему очаровательно.

— И тогда я бы сказала тебе, как… — я делаю глубокий, дрожащий вдох. — Я бы сказала тебе, какой беззащитной я себя чувствовала весь этот год. Как будто у меня больше нет жизни. Нет личности. Лишённая своих целей, своей силы, даже своего тела. А теперь ещё и самого личного. Через несколько часов я слечу с катушек. Я стану существом, которое живёт только инстинктами. А ты, как всегда, будешь заботиться обо мне. Ты… ты поцелуешь меня, будешь касаться меня, будешь меня трахать, потому что это то, что мне нужно. И я пронесу эти воспоминания через всю жизнь. Тебя, исполняющего мои желания. Но я бы попыталась объяснить тебе, что… я хочу большего. Я хочу настоящих воспоминаний о нас. Не потому, что нас загнали в угол биология или обстоятельства, а потому что мы действительно хотим быть вместе. Поэтому я, пока ещё в состоянии себя контролировать, попросила бы тебя поцеловать меня и…

Коэн не подходит ко мне. Он лишь протягивает руку и, схватив меня за запястье, притягивает к себе. Я не сопротивляюсь и падаю прямо в его объятия.

— Да? — шепчет он.

Я киваю. Он наклоняется ко мне, берёт моё лицо в ладони, большим пальцем приподнимает подбородок и его губы касаются моих.

Потом пауза.

И ещё.

Мы застываем на пороге чего-то огромного. Я чувствую его повсюду. Его запах, ровное тепло его кожи, его пальцы, скользящие к моим рёбрам.

— Хочу кое-что прояснить, Серена, — его голос хриплый, почти срывается. — Я ни о чём из этого не пожалею. Поняла?

— Поняла.

Наши губы соединяются. И у меня возникает ощущение, будто мы сделаны из одного вещества. Я и он отдельные от остальной материи вселенной.

— Думаю… будет больно, Коэн.

— Потом да. Но сейчас нет.

— Сейчас нет.

Наш первый поцелуй примерно такой же «романтичный», как и наше первое знакомство, первая ночь, проведённая вместе, мой первый выход к морю с ним. У нас вообще всё либо сомнительное, либо вовсе катастрофическое. Но, пожалуй, в этот раз вина моя. Нетерпение. Несогласованность. Надо было обдумать всё лучше, но всё заканчивается тем, что мои зубы задевают уголок его рта, а щетина приятно колет кожу.

Мы делим одно дыхание. Моя верхняя губа скользит по его нижней, выше я не осмеливаюсь. Он не отвечает на поцелуй, но из его груди вырывается низкий, едва слышный стон.

— Серена, — выдыхает он и делает всё лучше. Я оказываюсь сидящей на столе, а он стоит между моими ногами. И дальше остаются только шершавое прикосновение его языка, горячее дыхание, жар наших разомкнутых ртов. Его пальцы запутываются в моих волосах, он меняет угол, его язык ласкает мой. На вкус он как чистая, выжатая до капли версия его запаха. Я смеюсь ему в губы, одурманенная, а он рычит:

— Что?

— Просто… — но он не даёт договорить. Углубляет поцелуй, его рука скользит под мою майку, и волна желания заставляет меня вскрикнуть. Я хватаю его за предплечья. Когда он присасывается к железе на моей шее, я резко выдыхаю:

— Для человека, который двадцать лет никого не целовал, ты не так уж плох, как… ух!

Он швыряет меня в гнездо так, что из меня выбивает дыхание. Я лежу на животе, ноги раскинуты, смеюсь без воздуха:

— Это было компли…

Мои шорты и трусики сдёргиваются решительным движением. Матрас прогибается между моих бёдер.

— Я же пошутила!

— Я тоже, — говорит он мрачно и целует меня в поясницу.

Я дрожу. Хочу вдохнуть, но горло не слушается.

— Я заметил их ещё тогда, когда увидел тебя впервые. И с тех пор не мог забыть.

Он просто смотрит. Я извиваюсь, когда он упирает большие пальцы по обе стороны от позвоночника.

— Ямочки. Такие милые. Просятся, чтобы их укусили. — он склоняется и проводит языком по правой ямочке. — Давай, Серена.

— Ч-что?

— Ты же сказала, что шутишь. Шути дальше.

Я бы написала ему целую комедию, если бы его руки не сжимали мой зад так, что в голове звенит, как…

— Телефон, — вырывается у меня.

Коэн рычит, будто слышит, но не останавливается. Я оборачиваюсь. Его веки полуприкрыты, дыхание тяжёлое, руки напряжены, готовые, сдерживаемые. Его пальцы скользят к моим ягодицам.

— Коэн, — выдыхаю я, — это твой…

— К чёрту телефон, — отрезает он, раздражённо наклоняясь, чтобы облизать вторую ямочку, и…

— Это может быть Неле! А может они нашли Айрин, или…

Он стонет у меня на коже. Потом вцепляется зубами, прямо в левую ягодицу, как будто это спелый плод.

— Коэн!

— Прости, — говорит он. И делает это снова.

— Коэн!

— Я же сказал прости.

Я переворачиваюсь, как раз в тот момент, когда он выходит из комнаты, и успеваю заметить его маленькую, едва заметную улыбку.

Звонит Лоу. Хочет узнать, не взорвался ли у Коэна тостер и не убил ли его.

— Всё в порядке. Серена на меня напала, — слышу я его голос. Пауза. — Я же говорил, она выбила у меня телефон из рук. Что тут непонятного?

Я зарываюсь лицом в подушку, давлю в себе смех. И вот в этом гнезде, пахнущем Коэном, слушая разговор о волчьих законах и человеческих ведомствах, я засыпаю.

Глубоко. Спокойно.

Глава 33

Значит, вот оно. То, для чего он был рожден.

Я просыпаюсь, когда еще темно. Чувствую себя отвратительно. Моя кожа зудит. Я выгибаюсь на матрасе и прижимаю ладонь к животу. Что-то горячее пульсирует внутри меня, и если я позволю этому разорвать меня на части, возможно, оно перестанет терзать мои внутренности. Я мокрая. Вся в поту. Пряди волос прилипли к горлу.

Внутренняя поверхность моих бедер такая влажная, что я не хочу думать об этом. Это не может быть нормально, даже при течке. Должно быть, это моя облажавшаяся биология. Лайла, мне нужно позвонить ей. Может быть, у нее есть что-нибудь от боли.

Ты действительно собираешься позвонить ей посреди ночи? Разбудить женщину с маленьким ребенком, у которого, вполне возможно, режутся зубки, только потому, что у тебя бу-бу? Ты такая эгоистка?

Судорога во всем теле разрывает меня надвое, и... Да, я собираюсь, черт возьми.

Номер Лайлы на тумбочке через коридор. Я могу добраться туда. Я могу подняться на Скалистые горы. Я могу доплыть до открытого космоса. Возможно, я даже смогу делать все это и вести себя достаточно тихо, чтобы дать Коэну поспать. Он обнимает меня, прижимаясь грудью к моей спине, и я осторожно проскальзываю под рукой, которой он обвил мои бедра. Я замираю, когда его хватка на мне усиливается, но это рефлекторно, и мгновение спустя я свободна.

Сидеть сложно. Не хватает воздуха. У меня кружится голова, поэтому я немного отдыхаю и умоляю свое бешено колотящееся сердце успокоиться.

Ты можешь дышать, Серена.

Потом я слышу:

— Серена.

Черт. Разбудила Коэна.

— Я просто иду в ванную, — вру я. Получается невнятно, цепная реакция из гласных и мягких согласных, поэтому я добавляю:

— Иди обратно спать, — прилагая усилия, чтобы лучше выговаривать слова.

— С тобой все в порядке?

Его голос скатывается по моей коже. Заставляет то, что пульсирует внутри меня, сладко мурлыкать. На секунду это кажется почти приятным.

— Ага. Не волнуйся.

Плохая идея отвечать Коэну и одновременно пытаться встать. Я не в состоянии это сделать. У меня от этого только подгибаются колени и еще сильнее стучит в голове.

Я помню, как когда-то давно я могла ходить и жевать резинку. Ах, былая слава.

— Серена.

Шорох за моей спиной. Матрас прогибается, когда вес перераспределяется. Коэн, всегда готовый мне помочь, с легкостью садится рядом. Его рука обхватывает мое предплечье, чтобы притянуть меня обратно к нему, и его прикосновение, чистый экстаз. Все мое тело сжимается.

— Что...

Он затихает. Становится так тихо, что я задаюсь вопросом, не чувствует ли он себя тоже плохо. Я поворачиваюсь, чтобы вглядеться в его лицо в полутьме, и после долгой паузы слышу, как он говорит: “Черт”.

— Прости, — выпаливаю я. — Я не хотела...

Устроить беспорядок на кровати.

Превратить все в месиво.

— Я пойду... приму душ, позвоню Лайле, разберусь с этим и...

— Серена, иди сюда.

Он снова притягивает меня к себе, целуя губами висок. Я на грани слез, сама не знаю почему.

— Может, ты поможешь мне дойти до ванной...

— Тише, убийца. Я держу тебя.

Он обнимает меня. Я чувствую себя грязной, потной, скольской и не хочу опираться на него, но каждый дюйм контакта чистый рай.

— Koэн?

— Расслабься.

— Я действительно неважно себя чувствую.

— Я знаю.

Он утыкается носом мне за ухо. Мое сердце готово взорваться от радости.

— С тобой все будет в порядке. Я сделаю так, чтобы с тобой все было в порядке.

— Мне нужно позвонить Лайле...

— Милая.

— Просто мне нужно...

— Ты должна делать то, что я тебе говорю.

Его голос нежный и твердый одновременно, командующий именно так, как мне нужно. Это успокаивает мою тревогу. Ослабляет мое беспокойство. Аромат Коэна такой приятный, что мое тело расцветает в его объятиях.

— Видишь, убийца, мы можем это исправить.

Он облизывает железу на моей шее, и я прижимаюсь к нему. Это блаженство.

— Тебе не нужно звонить Лайле. И тебе определенно не нужно держаться подальше. Ты знаешь, что тебе нужно?

Я качаю головой. Его прохладные губы прижимаются к моей разгоряченной, покрытой пятнами щеке.

— Тебя нужно трахнуть, Серена.

О.

В этом столько смысла, что я наконец-то могу осознать последние несколько минут. Конечно. У меня начинается течка. Все, что мне нужно, здесь, в этой постели. Как я не поняла этого раньше?

— Я ... я забыла?

— Я не думаю, что в пике твоей жары ты будешь в самом ясном сознании.

Его смех мягко отдается у меня в горле.

— Значит, мне просто нужно ... ?

— Будь я проклят, да. Я позабочусь об этом. Хорошо?

— Пожалуйста.

Я киваю в отчаянии, напрягая весь мозг. Это все, чего я хочу. Я опустошена, и он собирается заполнить меня до краев. Перспектива радует меня. Перед глазами все меркнет.

Мысль о воде, плещущейся о мое тело, вызывает у меня желание выколоть глаза, но:

— Могу я ... принять душ?

Коэн глубоко вдыхает. Переворачивает нас, пока не оказывается надо мной, бормоча что-то о том, как “чертовски невероятно” я пахну. Покусывает меня за челюсть, зубы слишком сжаты, это немного опасно. Он мог бы причинить мне боль, но никогда этого не сделает.

— Подожди. Прежде чем мы... Я пойду в душ.

Коэн приподнимается на руках и озадаченно смотрит на меня сверху вниз.

— Что?

Ты раздражаешь свою пару, шепчет мне на ухо назойливый голос. В твоем гнезде, не меньше. Что с тобой не так? Я пожимаю плечами и снова говорю:

— Тебе бы больше понравилось, если бы я помылась.

Тихое фырканье.

— Я бы не сильно этого хотел.