Секретный ингредиент Маргариты

Глава 21 Разоблачение

— Марго, всем пофиг, поняла? Людей заботит только их собственная жизнь. Плевать им на других. Пару дней помусолят и забудут!

Я протираю костяшками глаза. На пальцах остается след от туши. После вечеринки у Дианы я так устала, что завалилась спать, не смыв макияж и не переодевшись.

— Ты о чем?

Свешиваю руку с кровати, в полудреме пытаясь нащупать кружку. Во рту неприятный липкий привкус, будто вчера я одна осушила всю бутылку текилы.

— Про клуб! Стой… Ты еще не заходила в Telegram?

Плохое предчувствие закрадывается под ребра и начинает царапать сердце острыми ноготками. Рывком сажусь на кровати и сбрасываю звонок. У иконки Telegram замечаю сто с лишним новых сообщений. Нервно попивая водичку, просматриваю чаты.

От Вики: Пошли они все на…

От главы переводчиц: Офигеть! Ты почему не рассказывала?

С незнакомого номера: Всегда знала, что ты шлюха.

Сползаю с кровати, протирая пол любимым платьем. Нет-нет! Пожалуйста, только не то, о чем я думаю!

Открываю чат потока, и на меня сыплется гора сообщений с моим именем:

Марго, прости, но это переходит все границы. Кажется, нам придется сменить старосту.

А ты в приемной комиссии так же танцевала, чтобы тебя на бюджет взяли?

Оставьте ее в покое! Может, у нее проблемы с деньгами!

Как Jacquemus и Saint Laurent покупать, так проблем нет.

Лучше уж ходить с палью, чем вот так перед мужиками голой жопой светить, imho*.

Как будто на пляже ты голой жопой ни перед кем не светишь!

Вдох. Воздух застревает в легких. Я не могу выдохнуть. К горлу подкатывает комок. Дрожащими пальцами я пролистываю переписку вверх и наконец нахожу то, что так боялась увидеть. Пересланный пост из подслушки универа. Жирным шрифтом красуется заголовок «Грязные делишки старосты филологов». На видео стройная девушка в розовом костюме танцует у пилона. До боли знакомый зал «Абсента». Яркие софиты. Неон пронизывает клубы дыма, но они не скрывают моего лица, когда с него падает маска.

Миллион молний разом прошивают меня насквозь. Роняю телефон. Падаю на пол навзничь. Комок в горле разбивается на сотни соленых капель, и они градом сыплются у меня из глаз.

Это конец.

Конец моей репутации. Конец счастливой жизни, которая последнее время и так полна проблем.

И я знаю, из-за кого. Воронцов. Во всем виноват он. Только у него было это видео, и только он мог его слить.

Пять дней я упорно делаю вид, что окружающий мир для меня не существует.

Не отвечаю на оскорбления, сыплющиеся в личку. Слова поддержки тоже пропускаю мимо ушей. Половину из них пишут лицемеры, половину — наивные дуры, которые понятия не имеют, каково это — знать, что весь вуз считает тебя проституткой. Интересно, эта новость уже дошла до деканата? Уверена, кто-нибудь из преподавателей да подписан на подслушку. Меня отчислят? Придется как-то признаться отцу…

От одной мысли об этом, мое сердце проваливается в пятки, пробивает пол, опускается в ад, оттуда уносится в бездну космоса и по новой мчится вниз.

Если отец узнает, скандала будет не избежать. Мне придется вернуться в свой маленький городишко, устроиться на «нормальную» работу и похоронить все заветные мечты о красивой жизни.

Нет, лучше уж быть стриптизершей, но остаться в Москве.

Из дома за последние дни я выходила только на работу и в ближайшую «Пятерочку», чтобы пополнить запасы кукурузных хлопьев и мороженого. По вечерам стабильно плакала над сопливыми романами про подростков, где один неизлечимо болен, а другой готов свое сердце отдать, лишь бы спасти любимого. Избитый, ничем не примечательный сюжет, но сейчас мне нужны именно такие книги. Чтобы был повод выпустить эмоции и притвориться, что рыдаю я вовсе не от отчаяния и не из жалости к себе.

Я потеряна, напугана и обижена. Но больше всего — разочарована.

Я ведь знала, что ранит больнее всего тот, кто стоит вблизи, но все равно подпустила Воронцова. И поплатилась за это.

Паша отправил мне с десяток сообщений о том, что видео опубликовал не он. И вообще, Воронцов понятия не имеет, как оно оказалось в сети. Ложь в сахарном сиропе. Какой бы сладкой она не казалась, глотать я ее не собираюсь.

Прочитав все сообщения и не ответив и словом, я заблокировала Пашу во всех социальных сетях. Пусть идет к своей гадюке Дианке. Каждой твари по паре.

Но Воронцова, видимо, такой расклад не устроил. За эти пять дней он звонил мне раз пятьсот, даже приезжал домой с огромным букетом Эсперанс. Я выглянула в окно и показала фак. Дверь не открыла.

А теперь смотрю на его фотку с Дианкой у нее в истории и с ненавистью сжимаю в руке ложку. Закидываю в рот пару кукурузных колечек с молоком, слышу хруст и представляю, что это ломаются Пашкины кости. Так уж он мило улыбается позади Дианки! В одной руке пакет с фаст-фудом, в другой — подставка с двумя стаканчиками кофе. На фоне набережная и розовый закат. Облачка такие умиротворенно-нежные, что аж блевать хочется.

Мне бы и Дианку заблокировать, перестать смотреть ее истории, забыть Пашку и начать жизнь с чистого листа. Но я не могу отпустить Воронцова, хоть и знаю, что надо.

Ненавижу его.

Но люблю так же сильно.

Порой я сама себя не понимаю. Как я могу испытывать к одному человеку такие противоречивые чувства? Как я могу надеяться, что все наладится, если сижу на самом дне бездны с перебитыми крыльями? Зная, что перебил мне их он.

Мне так хочется взлететь, но для этого нужны новые крылья. И отчего-то кажется, что подарить их мне может только он — Воронцов.

Какая глупость! Святые шпильки, я сошла с ума!

Звонит телефон. Воздух разрезает «Императрица» Ирины Аллегровой, и на экране высвечивается смешная фотка Королевой. Под глазами у нее голубые патчи. Между носом и губами, сложенными трубочкой, Вика сжимает ашку. В руке — бокал шампанского, которое она через секунду разольет себе на пижаму, и после этого я еще долго буду над ней смеяться. Эта фотка с нашей первой совместной ночевки всегда поднимает мне настроение, но сейчас я лишь закатываю глаза и сбрасываю вызов. Я уже сказала ей все в сообщениях: ни в какой бар я не пойду. У меня слишком много домашки и слишком мало сил.

Отодвигаю на край стола тарелку с хлопьями и принимаюсь за конспекты. Табло в нижнем углу ноутбука показывает, что я только на пятидесятой странице из четырехсот с лишним. И черт же меня дернул взять дополнительное задание по лингвострановедению! Сдала бы одну презентацию, как все, и не мучилась бы теперь. Но Кристен-Принстон слезно попросила нашу группу поучаствовать в конференции, которую она организует на следующей недели, и я не смогла отказать.

Темой своего доклада выбрала влияние творчества Байрона на Пушкина. Думала, ограничусь сравнением пары их произведений, но заботливая Кристен скинула мне огроменную книгу Жирмунского с подробным анализом чуть ли не каждой строчки «восточных» поэм. Так называют произведения Байрона об экзотических восточных странах. Главный герой там, как правило, загадочный романтик с темным прошлым и восхитительными черными кудрями. В «Корсаре», например, одной из этих поэм, герой очаровывает туземку, она признается ему в любви, но получает отказ. В пламенном монологе красавчик говорит ей, что на родине его ждет другая девушка. Смело, с учетом того, что он сидит в плену, а туземка — единственный человек, который может помочь ему выбраться. У бедняжки наверняка сердце кровью обливается.

Но лучше услышать правду, чем страдать от крошечного осколка надежды, прячущегося где-то в груди и не дающего нормально дышать.

Как жаль, что не все способны быть такими же смелыми, как герои Байрона, да, Воронцов?

Хлопок. Я вздрагиваю. Это дверь закрылась от сквозняка. Поднявшись из-за стола, я открываю ее и подставляю тапку. Только вернувшись к рабочему месту, вспоминаю, что живу одна, а значит никто не будет ругать меня за закрытую дверь, как это делал отец. Никто не будет кривить рот в противной ухмылке, когда я скажу, что не получила грамоту первой активистки класса, потому что поучаствовала только в пяти конкурсах из шести. Никто не отчитает меня за то, что я не взвалила на свои плечи все проекты, которые мне предлагали преподаватели в вузе. И даже если я не напишу статью для конференции Кристины Николаевны, никто не лишит меня интернета за «недостаточное рвение» к учебе.

Я давно живу отдельно. С чего мне бояться отца и соблюдать правила, которые он годами вбивал мне в голову?

Буквально. Он давал мне подзатыльники дневником, если видел ошибку в моей тетради. Одну дурацкую пропущенную запятую или «о» с кривым хвостиком, которую учительница приняла за «а». Я до жути боялась показывать ему четверки за домашнюю работу, ведь у меня была «уйма времени», чтобы проверить все свои «каракули» и исправить те места, где я «отключила мозг». Если отец все же находил четверку, я лишалась сладкого на несколько дней.

Но однажды в восьмом классе мне влепили три за диктант. После уроков я позвонила маме, чтобы она рассказала отцу. Я боялась представить, что будет, если он узнает оценку при мне, открыв электронный дневник. Полдня я слонялась по городу. В квартиру зашла на подкосившихся от страха ногах. После недолгого разговора отец затащил меня за волосы в ванну и облил ледяной водой. Я ударилась коленкой о бортик, но ревела не от боли, а от обиды. «Я столько в тебя вкладываю! Хилый тройбан — все, на что ты способна?» — орал отец мне в самое ухо.

Мама кинулась меня спасать. Она попыталась оттащить отца назад, но с ее хрупким телосложением сделать это было сложно. Кажется, отец заехал ей локтем по лицу, на секунду отвлекся на ее всхлип, и мне удалось ударить его ногой в живот.

— Дрянь бессовестная! Как ты смеешь⁈ — зарычал он, попытавшись опять на меня наброситься.

Маме удалось схватить его за руки и не дать ко мне приблизиться.

— Милый, дорогой, успокойся, — лепетала она. — Исправит она эту тройку. Я поговорю с учителем, если что. Даст ей дополнительное задание.

— Пусть учится сразу все делать на отлично! Исправить каждый дурак сможет. Убери от меня руки!

— Только не трогай Марго, — взмолилась мать, — пожалуйста, Сереженька.

— Я сам разберусь, что мне делать со своим ребенком!

Он развернулся ко мне, схватил со стиралки полотенце и ловким движением скрутил его в трубочку. Я смотрела то на вены, пульсирующие на его запястье, то на красные пятна, от гнева уже спустившиеся с лица на шею. Казалось, изо рта у него вот-вот пойдет пена.

Убрав от глаз мокрые волосы, я гордо вскинула голову.

— Давай, ударь меня! Ты ведь это любишь, папуля, повышать свою самооценку, издеваясь над слабыми?

Я не успела проследить, как полотенце разрезало воздух и хлестнуло меня по плечу. На следующее утро там образовалась алая полоса с синими подтеками.

— Сережа, прекрати! Я вызову полицию!

— Что ты сказала? — он развернулся к матери, отбросив полотенце на пол. — Против мужа пойдешь?

— Ты что с ребенком делаешь? Чокнутый!

— Рот закрой!

Он вмиг оказался рядом с мамой и сжал ее рукой за горло. Я услышала гулкий звук удара головы о стену.

— Что, защищаешь ее? — отец приподнял ее, как тряпичную куклу. Мама едва касалась пола кончиками пальцев.

— Отпусти, Сережа, мне больно!

— А мне не больно видеть, как она сосет из меня силы и деньги? А в обмен что? Никакой благодарности! Упырь сраный!

Я прислонилась спиной к дверному косяку. Сердце готово было выпрыгнуть из грудной клетки.

— Она же твой ребенок! Как ты можешь так с ней обращаться? — мать попыталась рукой ослабить его хватку, но отец был сильнее.

— Вот именно, ребенок! Пусть знает свое место! И ты знай! Дура!

Он с ненавистью сдавил ее шею, и в этот момент мы с мамой пересеклись взглядами. Два загнанных зайца в вольере с охотничьим псом. Пытаясь схватить ртом воздух, мама едва заметно кивнула мне в сторону коридора, и я сорвалась с места. Слышала, как отец помчался за мной, осыпая нас с мамой ругательствами. Я еле успела забежать в его кабинет и повернуть ручку, защелкнув замок. Кабинет — не считая туалета и ванной — был единственной комнатой в квартире, которая закрывалась. Отец долбил дверь так, что я боялась, еще чуть-чуть, и она слетит с петель. Забившись в дальний угол, я просидела там часа два, захлебываясь слезами.

Отец лишил меня интернета, сладкого и любых развлечений на месяц, а мать на следующее утро пошла на работу в водолазке с высоким горлом и толстым слоем тонального крема под левым глазом.

Зато ту четверть я закрыла на отлично. За всю школу у меня не было ни одной четверки среди итоговых оценок. В вузе тоже. Я всегда была идеальна.

До того злополучного дня, когда моя двойная жизнь перестала быть тайной.

— Каблукова!

Хмурясь, я отрываюсь от ноутбука и бросаю взгляд в окно. Мне показалось, что голос Королевой донесся оттуда, но этого не может быть. Похоже, пора устроить перерыв, а то мозг уже плавится от учебы.

Рассматриваю серые листья берез, грустно колышущиеся на ветру. Лучи заходящего солнца пытаются поднять им настроение, целуя ветви золотистым светом. Но солнце не греет. До зимы осталось каких-то пять дней.

— Маргарита, твою мать, Каблукова!

Все-таки не показалось. Я выглядываю в окно. На парковке с мелком в руке стоит Вика. Позади нее кривыми линиями выведено «Выходи за меня (зачеркнуто) на улицу!»

— Ты почему на телефон не отвечаешь? — вопит Вика, складывая руки рупором. — Убью нахрен!

Улыбка сама собой расцветает на моем лице. Настырная бестия! Свешиваясь из окна, машу ей рукой.

— У тебя десять минут, чтобы собраться! — Вика показывает мне кулак для пущего эффекта. — А то я одна в бар пойду!

Тяжело вздыхая, я ныряю обратно в комнату и направляюсь к шкафу. Ярко-розовый топ с глубоким вырезом — часть костюма для выступлений — молочные брюки и малиновые туфли на шпильке.

Байрон учил быть смелой, и я буду.

Через пару минут раздается звонок в дверь. Я впускаю Королеву, и та по-хозяйски вваливается в мою комнату, по пути отпивая чай из оставленной в коридоре кружки. Закидывает на диван синий рюкзак, усеянный блестками.

— Я у тебя сегодня переночую?

Королева расстегивает молнию, и на диван сыплются две ашки, палетка теней, голубая пижама с сердечками и какой-то блокнот. На последний я бы не обратила внимания, если бы Вика, взволнованно клацая ногтями, не поспешила спрятать его в рюкзак. Что это? Книга рекордов Королевой со списком самых противных девчонок вуза?

— Тебя выперли из дома за очередной сожженный пирог? — бормочу я, нанося на губы розовый блеск.

— Лейла позвала на ночевку свою новую подружку, — кривится Вика, затягиваясь. — У нее мама русская, папа испанец. Приехали в Россию на полгода. И угораздило же Лейлу с ними пересечься! То ли в книжном, то ли в библиотеке где-то… Опять с этой девкой всю ночь на испанском галдеть будут.

— Лейла уже так хорошо знает язык? Она ж полгода только его учит.

— Сотри с лица эту восхищенную мину, будь добра! — Королева подтягивает к себе ноги, упирая латексные сапоги в светлый диван. Просила же разуться… — Мне и от родителей нервотрепки хватает. Лейла такая умница, — передразнивает она, — гордость семьи! Далеко пойдет. Вика, бери пример с младшей сестры. Бе! — Королева делает вид, что ее тошнит.

— Ну, она правда молодец.

Вика бросает на меня испепеляющий взгляд, которому бы позавидовал сам Люцифер.

— Иди к черту, Марго!

— Мы же в бар собирались.

— Иди уже куда-нибудь, а! — она кидает в меня подушку, но промахивается, и я, смеясь, выбегаю в коридор.

Три коктейля, выпитых в баре, уносят нас далеко и надолго. А если точнее, в караоке-комнату. Королева оплачивает аренду на два часа, с меня ни копейки не берет.

— Это мой вклад в твое ментальное здоровье, — пьяно хихикает она.

Готова поспорить, протрезвеет и попросит половину. Но пока я стараюсь не думать о деньгах, вопя в фонящий микрофон «Косички» Mary Gu:

Косички отрезала, причёска отстой,

Последний вагон уедет пустой,

Сегодня она не вернётся домой,

Хорошая девочка стала плохой.

Никогда не любила эту песню, но теперь задумываюсь: может, и мне стоит обрезать косички? Раз уж я и так известна на весь вуз как плохая девочка.

Под алкоголем и эндорфинами время летит быстро. Я чуть было не пропускаю будильник, напоминающий о скором начале смены в «Абсенте». С явным сожалением Вика прощается с растаявшим льдом в бокале, басами танцпола и симпатичным охранником на выходе.

— Ты уверена, что хочешь со мной? — я расталкиваю Вику, уснувшую в метро на моем плече. — Может, тебе дать ключи? Поедешь домой, отоспишься?

— Нет-нет, я в норме! — она хлопает себя по щекам, пытаясь придать лицу свежести, но вместо этого лишь смазывает помаду.

Мы ныряем в узкий переулок, ведущий к черному входу в «Абсент». Похоже, у Вики кружится голова. У двери она опирается рукой на байк Стархова и стоит так пару минут, пока я объясню охране, что эта чертушка в мини-юбке со мной. Наконец нас впускают, и Вика с небывалой резвостью несется навстречу Сангрии, выглядывающей из гримерки.

— Репетиция через пять минут. Переодевайся, — когда я оказываюсь рядом, Сангрия легонько шлепает меня по попе, подгоняя. — Сегодня я за хореографа.

— А Пина где?

Обычно она берет бразды правления, если хореограф по какой-то причине не может прийти.

— Написала, что опаздывает. Решает какие-то проблемы с документами.

— Неужели налоговая наконец-то засекла ее с Онликом? — усмехаюсь, пробираясь к костюмерной. Вика идет за мной следом.

— Если да, то под руку ей лучше не попадаться, — Сангрия скидывает бордовую мастерку, оставаясь в одном черном топе и велосипедках с красными вставками.

— Надеюсь, ее оштрафуют на пару лямов.

— Где твоя женская солидарность, Текила?

Я копаюсь в шкафу с костюмами и не вижу Сангрию, но готова поспорить, ее губы сейчас поджаты в упреке.

— Прости, не умею проявлять ее к сучкам.

Выуживаю из вороха вещей узкий топ с бантом и довольно улыбаюсь. Он цвета розового золота. Пине сшили его на днях, по слухам, за баснословные деньги. Представляю, как разозлится «фифа», увидев его на мне.

— Подержи, — впихиваю его в руки Вике. — И это тоже, — протягиваю розовые шорты и черные кожаные гартеры.

— Ты стала на нее похожа, — Сангрия появляется в проходе, с грустным скрежетом отодвигая ширму. — На Пину.

— Ты про волосы? — я протягиваю хвостик сквозь пальцы.

На второй день своей мини-депрессии я заметила, что корни сильно отросли, и решила это исправить. Обычно я освежаю цвет в салоне, но в этот раз мне жутко не хотелось куда-либо идти. Думала, куплю краску и… Купила осветлитель. Поняла это, только когда смыла его с волос. Теперь они идеально белые. Но мне нравится.

— Не только, — Сангрия вглядывается в меня так, будто нас разделяет не полумрак костюмерной, а толстая ледяная стена. Она прозрачная, но искажает все до неузнаваемости, как кривое зеркало.

— А про что еще? — я захлопываю дверцы шкафа и спешу выйти на свет к трюмо. — Я потолстела⁈

Обхватываю бедра руками. Да нет, у Пины пошире будут.

— Сдурела, что ли? Ты отлично выглядишь! — успокаивает меня Королева. — А вот мне бы диета не помешала, — кисло выдавливает она, щипая себя за бока.

— Успокойтесь, вы обе шикарны, — Сангрия упирает колено в пуфик позади нас. — Но послушай, Текила… Тебе не нужно становиться кем-то другим, чтобы быть счастливой.

Что она имеет в виду? Мое сходство с Пиной? Или мое желание вечно скрывать одну сторону себя, чтобы казаться идеальной, сильной, непобедимой?

Я пересекаюсь с Сангрией взглядом через зеркало. Серые глаза предостерегающе хмурые, как небо перед ливнем.

— Просто будь собой.

Будь собой? Танцуй, кайфуй, веселись, не думаю о мнении окружающих — делай, все, что хочешь. Живи полной жизнью!

Легко сказать! Правда, поселим мы тебя в вольер с проволокой под напряжением. Попробуешь выйти за рамки, и тебя тут же шибанет током. Вот оно — главное правило общества.

— Спасибо за великую мудрость!

Не выдерживая, я закатываю глаза. Сангрия медленно убирает ногу с пуфика, вздергивает брови. Обиделась? Ну а что еще я должна была сказать?

— Буду на втором этаже, — она взъерошивает каре и растворяется в темноте коридора.

Оставив костюм на трюмо и переодевшись в репетиционную форму, я выхожу следом. Вика плетется сзади, зевая.

— Тебе идет этот оттенок, кстати.

— А то! — я подтягиваю хвостик, улыбаясь своим мыслям. Убийственно холодный блонд — истинный цвет Текилы-killer.

Нет, я не стала похожей на Пину. Я наконец-то стала собой.

Всю репетицию Вика дрыхнет, свернувшись калачиком на диване в углу. Чутье заставляет ее проснуться за пару минут до появления Дамира. Менеджер окидывает придирчивым взглядом ее голубые сапоги, недавно царапавшие кожаную обивку дивана, затем смотрит на нас с девочками.

— Пина пришла? — его жесткие усы недовольно дергаются.

Неужели Дамир потерял свою золотую иголку в стоге сена?

— Пусть зайдет ко мне в кабинет, как появится, — он поворачивает руку с часами циферблатом к себе. — Пятнадцать минут до открытия. Переодевайтесь.

Вика желает мне удачного выступления и отправляется занимать лучшее место для охоты на мужиков — за баром. Мы с коллегами идем в гримерку — наносить глиттер и поправлять растрепавшиеся прически. Пина так и не появляется, поэтому за три минуты до выхода нам приходится экстренно менять рисунок. Сангрия переставляет меня в центр, и папикам с туго набитыми кошельками это приходится по вкусу. На проходке после шоу один засовывает мне «хабаровск» в топ, не забыв при этом сжать грудь своей грязной лапищей. Мне хочется дать ему шпилькой по яйцам, но я сдерживаюсь. С натянутой улыбкой упархиваю к следующему клиенту, напоминая себе о долге «Абсенту», который мне все еще предстоит выплатить. С той же мыслью соглашаюсь на випку, хоть запрос клиента и кажется мне странным.

— Какой-то извращенец хочет выпить коктейль с твоей попы, — докладывает мне Анфиса, когда я подхожу к ресепшену.

Чуть было не давлюсь водой, украденной по пути из бара. Кстати, Королеву я там не заметила. Надеюсь, никакой бегемот в поло не затащил ее в туалет.

— Коктейль уже отнесли в випку, но нужен кто-то, кто поставит его тебе на копчик.

Медленно хлопаю ресницами, пытаясь вообразить, как будет выглядеть эта конструкция.

Анфиса вертит головой по сторонам, ища в толпе свободного официанта. Я следую ее примеру, и тут натыкаюсь на Мишку. Это точно он. Рубашка с попугаями, куцый хвостик и красные очки на голове. Что он тут забыл? Неужели других клубов в Москве нет?

Я в маске, он меня не узнает. А даже если и узнает, скрывать мне уже нечего. Он был одним из первых, кто раскрыл мою тайну. И одним из тех, кто слил ее всему универу.

Подонок.

С Воронцовым на пару. Видеть их обоих не хочу!

Поспешно отворачиваюсь, нечаянно задевая локтем вазу. С грохотом, который едва перекрывает доносящаяся из зала музыка, она опрокидывается за ресепшн.

— Текила, е мое! — всплескивает руками Анфиса.

А я говорила, что это хрупенькое беленькое убожество долго тут не продержится.

Тяжело вздыхая и переступая через осколки, Анфиса выходит из-за ресепшена.

— Лонг, иди сюда! — она подзывает его рукой, и Лонгу приходится выйти из коридора для персонала в холл.

— Убирать не буду. У меня перерыв, кисунь! — он демонстративно откусывает круассан и запивает его кофе.

— Потом поешь, — Анфиса бесцеремонно отбирает у него бумажный стаканчик. Круассан Лонг в обиду не дает. — Дело для тебя есть.

— Никаких дел, кисунь! У меня заслуженный отдых! Ты видела, как я фонжи** сегодня сделал?

— Нет, господь уберег, — Анфиса сжимает его плечо и угрожающе шепчет ему на ухо: — Не согласишься, я расскажу Дамиру, как вы с Лешкой вчера…

— Эй! — Лонг давится круассаном. — Запретная зона!

— … бухали за баром в рабочее время, — Анфиса заботливо хлопает его по спине.

Лонг бросает на нее косой взгляд. Приняв это за согласие, Анфиса рассказывает ему про випку и коктейль. Пару раз сморщив нос, как крыса, Лонг наконец соглашается помочь. На лестнице, ведущей на второй этаж, он запихивает в себя остатки круассана и, выйдя в зал, принимается облизывать пальцы.

— Твоя любимая клиента-sugar mommy сегодня не пришла, можешь не стараться, — я борюсь с желанием переломать ему эти чертовы пальцы. Ужасно противный звук.

— Зато sugar-daddy тут полно, — хихикает он.

Лонг прав. Все восемь диванчиков заняты. Вокруг них клубится кальянный дым с разноцветными пятнами софитов. Будто кто-то разбросал самоцветы на водную гладь реки Стикс. На стенах горят зеленые огни, похожие на глаза древнего чудовища, выглядывающего из расщелин пещеры. Музыка гипнотизирует переливами низких аккордов, сплетенных с высокими нотами. Наверное, так звучит пение падших ангелов в чертогах Дантовского ада.

Мы проходим мимо дверей вип-комнат. Черная мягкая обивка с перекрестом ремней и металлическими цифрами в центре. Один, два, три… Мне вдруг становится холодно и неуютно, будто я бреду по тюремному коридору. И отчего-то кажется, что все заключенные здесь — невиновны. Хочется раскрыть двери нараспашку и выпустить их на волю.

Но я знаю, почувствовав свободу, они не сдвинутся с места. Большой мир светлый, но пугающий, а тут пусть и темно, но привычно.

И все же я решаюсь заглянуть в одну из комнат, дверь которой оказывается приоткрыта. И замираю в ступоре, не находя в себе сил ее захлопнуть.

На полу посреди зала на коленях стоит Пина. Она обнимает себя руками и мотает головой, прося Дамира не делать что-то. Что именно, я узнаю уже через секунду, когда его нога впечатывается в живот девушки. Всхлипывая, Пина опрокидывается навзничь, сжимаясь в клубок.

— Сучка неблагодарная! Решила сбежать от меня? Мало тебе было одного предупреждения? Тебе и загранпаспорт порезать? Я порежу!

— Не порежешь, — Пина приподнимается на локте, другой рукой убирая с лица тонкие белые косички. — Я забрала его из сейфа. И уже купила билет в Китай. Я сегодня же от тебя уеду!

— Да кому ты там нужна будешь? Шлюха!

Дамир вмиг оказывается рядом с Пиной и хватает ее за волосы. Девушка издает дикий вопль.

Я всегда думала, что сама была бы не прочь оттаскать Пину за змеиные косички, но теперь понимаю, что она такого не заслуживает. Сколько гадостей она бы мне ни делала. Ни одна девушка не заслуживает. Не заслуживает такого отношения от человека, которого любит, будь то парень, муж или отец.

— Там Пина с Дамиром! — кричу в спину Лонгу, заставляя его обернуться. — Он ее бьет! Надо вызвать охрану!

Лонг заглядывает в щель, видит очередной удар, который приходится Пине в ногу, и… оттаскивает меня от двери.

— Идем. Это не наше дело.

— Как это не наше? — я вырываю руку из его цепких пальцев. — Возможно, не мое, но твое уж точно! Она твоя сестра, Лонг!

— Двоюродная, — он плюет на руку и приглаживает грязные патлы. С таким беззаботным видом, будто за дверью ничего особенного не происходит.

— Да какая разница? Ты сам говорил, она тебе ближе матери! Если бы не Пина, где бы ты сейчас был?

Я вспоминаю историю, которой Лонг поделился как-то по пьяни на вечеринке. В шестнадцать он влюбился в девушку на десять лет старше него. Она была из Москвы, он сам жил в небольшом городишке в области. С полгода они переписывались, обменивались фотографиями, весьма откровенными. Мозгов у мальчика не было. Это и так было заметно, но после его рассказа я только в этом убедилась. Окончив девятый класс, этот придурок сбежал из дома с одним рюкзаком. Приехал сюрпризом к любви всей своей жизни. А у нее дома муж и ребенок. Девушка сделала вид, что Лонга не знает. Ошиблись дверью, мы ничего не заказывали. Стоило ему спуститься во двор, как она удалила все переписки.

У Лонга из знакомых в Москве была только Пина. Она приютила его у себя в квартире. Тогда Пина еще не съехалась с Дамиром, но уже начала с ним встречаться. Кое-как она уговорила взять Лонга на работу в «Абсент». Полгода он с голым торсом разносил напитки, потом стал частью танцевальной команды. Дамир боялся, что парень в стрип-клубе не будет пользоваться популярностью, но Лонг, наоборот, оказался одним из самых востребованных танцоров. Причем заказывают его не только девушки, но порой и женатые пары.

— Слушай, кисунь, — Лонг хватает меня за предплечье и все же отводит в сторону от випки. Убедившись, что клиенты на ближайшем диванчике увлечены танцем Сангрии на сцене, он произносит: — Да, Пина многое для меня сделала. Я ей благодарен. Именно поэтому я всегда выполняю ее просьбу: не задавать лишних вопросов. И что бы ни случилось, не лезть в ее личную жизнь.

— Серьезно, Лонг? — мне становится противно от вида этого слизняка в портупее. — А если он ее убьет?

— Не убьет, она его жена, — Лонг безразлично дергает плечом. До меня доносится исходящий от парня приторно-сладкий запах рафа, сейчас больше похожий на запах гнили.

Качаю головой, не желая верить в услышанное. Как он может так думать? Знает ли он, сколько женщин ежедневно подвергаются домашнему насилию? Скольких бьют, потому что «любят»? Скольких бьют, чтобы не ушла, не выбрала себя, а не «счастливый» брак, не призналась окружающим, что ее муж — монстр. Женщины годами не могут выбраться из плена, потому что люди оправдывают жестокость, поощряют ее, закрывают глаза на чужие проблемы и намеренно затыкают уши, когда другие кричат о помощи.

А что делать тем, кто даже закричать не может? Только молить о помощи взглядом, надеясь, что однажды кто-нибудь через щелочку в двери заглянет внутрь их с виду идеального дома и увидит то, что увидела сегодня я.

То, на что я смотрела все свое детство, и то, что никак не могла исправить.

Чувствую, как к горлу подступает комок. Сколько страданий люди приносят друг другу своей глупостью и глухостью.

Я не замечаю, как Лонг заводит меня в нужную випку. Молча наклоняюсь, опираясь локтями на спинку дивана и прогибаю поясницу. Лонг подхватывает со столика бокал с «Маргаритой».

— Не рыпайся.

Чувствую, как холодная ножка бокала упирается мне в поясницу.

— Во всех смыслах, Текила.

Лонг испускает смешок, похожий на крысиный писк, и направляется к выходу.

— Ты трус, который просто пытается спасти свою задницу, Лонг. Пина тонет в горящем масле, а ты молча наблюдаешь с берега. Так не поступают с теми, кто тебе дорог.

Я со злостью шепчу ему это в след. Шаги затихают. Кажется, Лонг замер в дверях.

— Если кишка тонка самому его остановить, хотя бы сними на видео и подай заявление в полицию. Ну или можешь постоять рядом и посмотреть, как он изобьет ее до смерти. Из любви, конечно же.

— Без тебя разберусь, что мне делать, — буркает Лонг, захлопывая дверь.

Минут пять я стою неподвижно, опираясь локтями на диван. Поясница начинает затекать, но я не могу сдвинуться ни на миллиметр, иначе разолью коктейль. Мой клиент — походу, еще и садист.

Прислушиваюсь, пытаясь разобрать что-то помимо приглушенных басов, доносящихся из зала. В випках отличная шумоизоляция. К сожалению. Пине никто не поможет.

И если мой гость вдруг окажется сумасшедшим, мне тоже никто не поможет. Когда я первый раз выступала в випке, у меня толком не было времени, чтобы почувствовать опасность и начать нервничать. Пришла, оттанцевала, ушла. Но сейчас тревога накатывает волнами, заставляя меня дышать чаще и впиваться ногтями в кожаную обивку дивана. Самое неприятное, что я стою спиной к двери, а значит, до последнего момента я не буду знать, как выглядит мой клиент. Было бы неплохо, если бы им оказался симпатичный айтишник-миллиардер или хотя бы смазливый рэпер, уставший от привычных развлечений и решивший пощекотать нервишки блондинке в розовом.

Да пусть это будет хоть его толстый бородатый продюсер, мне уже все равно! Просто снимите с меня этот чертов бокал, пока мой позвоночник не осыпался в трусы!

На пару секунд музыка из зала становится громче. Дверь с тихим стуком закрывается. Приглушенные шаги по мягкому настилу на полу.

Святые шпильки, наконец-то!

Хочу уже было облегченно выдохнуть, но тут мою талию обхватывают чьи-то руки. По ощущениям знакомые. Даже слишком.

Воздух застревает в легких, превращаясь в глыбу льда, которая вдруг разбивается и пронзает грудь миллионом заиндевевших иголок.

— Теперь не убежишь, Марго.

Imho* — сокращение от «in my humble opinion», что переводится как «по моему скромному мнению». Часто употребляется в переписках для выражения негативного мнения.

Фонжи** — один из самых сложных трюков на пилоне, похожий на кувырок назад с перехватом рук.