Снегурочка для босса

Глава 16

Вечер в опере был испытанием иного рода. Моё чёрное вечернее платье, извлечённое из глубин шкафа, вдруг показалось слишком простым на фоне бархата и бриллиантов в фойе. Я чувствовала себя не архитектором, а актрисой, играющей роль, к которой плохо подготовилась.

Гордеев появился, как всегда, вовремя, бесшумно и властно. В смокинге он был не просто красив. Он был… леденяще-величественен. И когда его взгляд нашёл меня в толпе, в нём не было ни капли той утренней нежности. Только оценивающая деловая острота.

— Виктория Сергеевна, — кивнул мужчина, и его губы едва дрогнули в подобии улыбки. — Вы выглядите… соответствующе обстановке.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как под его взглядом воспламеняется каждый участок тела, прикрытый тканью платья. — А вы… выглядите как человек, который владеет этим залом.

— Я владею билетами в третий ряд. Этого пока достаточно, — произнёс он, предложив мне руку.

Его прикосновение через тонкую ткань перчатки было прохладным и твёрдым.

Мы прошли в зал. Рядом, как и планировалось, оказалась супружеская пара потенциальных инвесторов: Владимир Петрович, солидный мужчина с умными глазами, и его жена Алла Леонидовна, женщина, чья любовь к искусству читалась в каждом её жесте.

Наша деловая беседа началась в антракте. Мы говорили о рынке недвижимости, о новых материалах. Я, следуя своему «заданию», сказала пару фраз об акустике исторических залов и о том, как современные архитекторы интегрируют классические формы. Алла Леонидовна оживилась, Владимир Петрович смотрел на меня с новым интересом. Гордеев кивал, вставляя точные, взвешенные фразы.

Но когда погас свет и начиналась опера, всё изменилось. Мы сидели в темноте плечом к плечу, и огромная, трагическая страсть Виолетты и Альфреда разворачивалась на сцене. Я чувствовала, как напряжено его тело рядом. Он не смотрел на меня. Он смотрел на сцену. Но его рука, лежащая на подлокотнике, медленно, почти неуловимо повернулась ладонью вверх. Приглашение? Или вопрос?

Я, не глядя, вложила свою руку ему в ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг моих не как в порыве страсти, а с какой-то окончательной, тихой решимостью. Так держатся не в момент падения, а когда нашли точку опоры. Мы сидели так весь акт, пока пела Виолетта, и её голос, полный любви и отчаяния, витал под сводами. Никаких слов. Только это соединение рук в темноте, как самый честный договор между нами.

В антракте Гордеев отпустил мою руку естественно, как будто так и было задумано, и продолжил разговор с Владимиром Петровичем о процентах по кредиту.

Алла Леонидовна увела меня в сторонку, чтобы тоже о чём-то пошушукаться.

— Милая, вы так тонко чувствуете, — сказала она вдруг, глядя на меня внимательно. — Это редкость в вашем, простите, сугубо техническом мире. Ваш… Вячеслав Игоревич, кажется, это ценит.

Я почувствовала лёгкую панику. Она что-то заподозрила?

— Он ценит результат, — осторожно ответила ей на это.

— О, результат, конечно, — женщина улыбнулась загадочно. — Но иногда, чтобы получить уникальный результат, нужна уникальная причина. Я в молодости пела. В консерватории. И я знаю, каким бывает взгляд дирижёра на ту единственную скрипку, от которой зависит вся симфония. — Она многозначительно взглянула на Гордеева, который в этот момент слушал что-то, склонив голову к Владимиру Петровичу. — Удачи вам, милая. С постройкой вашей «Снежинки». И со всем остальным.

Когда мы вышли из театра в морозную ночь, контракт с инвесторами был практически решён. Владимир Петрович пожал нам руки, а после их автомобиль скрылся в потоке машин.

Мы остались одни на опустевшей площади перед театром. Фонари отбрасывали длинные тени. Слава застегнул мою шубку, и его пальцы медленно провели по воротнику, поправляя его.

— Ты была великолепна, — сказал он тихо. — И Алла Леонидовна права. Насчёт скрипки.

— Я не хочу быть просто скрипкой в твоём оркестре, Слава, — прошептала я, глядя на его лицо, освещённое неоновым светом.

— Ты не будешь, — мужчина прикоснулся к моему лбу своим. — Ты будешь… соавтором симфонии. Со всеми вытекающими правами на гонорар и творческие муки. Готовься.

Гордеев поцеловал меня. Прямо здесь, на площади. Коротко, сдержанно, но на виду у всего города. Это был не поцелуй влюблённого. Это была печать. Публичное, хоть и без слов, заявление о намерениях. Сердце ушло в пятки от ужаса и восторга.

— Теперь все точно будут говорить, — выдохнула я, когда он отпустил меня.

— Пусть говорят, — ответил он, ведя меня к машине. — Мы даём им месяц на пересуды. За это время вдвоём доведём «Снежинку» до идеала, подпишем контракт с этими ребятами и заложим фундамент под следующий объект. К тому моменту, когда сплетни достигнут пика, у нас будут такие железные профессиональные результаты, что все разговоры стихнут сами собой. — Он открыл передо мной дверь. — Стратегия, Вика. Всегда стратегия.

Но в машине, отъехав от театра, его стратегия снова дала сбой. Слава не повёз меня домой. Он свернул к набережной, остановился в безлюдном месте с видом на тёмную воду и зажжённые огни города.

— Я не могу, — просто сказал Гордеев, выключив двигатель.

— Что?

— Отвезти тебя сейчас в твою пустую квартиру. Оставить там одну. После сегодняшнего. — Мужчина смотрел прямо перед собой, его руки крепко сжимали руль. — Это иррационально. Это нарушает все планы по постепенной интеграции. Но я не могу.

В его голосе прозвучала та самая редкая, незапланированная уязвимость. После всей этой игры, после оперы, после публичного поцелуя она обезоружила больше всего.

— Так не вези, — прошептала я.

Слава повернул голову. В свете фонарей его глаза были огромными и тёмными, прожигающими насквозь.

— Это будет означать, что завтра утром мы поедем в офис вместе. И весь мир это увидит.

— Мир, — фыркнула я. — Весь наш мир — это Антон, пара секретарш и твой водитель. И они всё равно уже всё знают или догадываются. Давай перестанем строить этот невидимый мост и просто… проедем по нему. Рискнём.

Он долго смотрел на меня. А потом резко, почти сердито запустил двигатель.

— Чёрт с тобой, Снегурочка. Чёрт со всеми планами.

Слава привёз меня к себе. И на этот раз я пошла не в гостиную, а в его спальню. Без расписаний, без «пунктов плана». Просто потому, что иначе уже было нельзя.

Утро было сюрреалистичным. Я надела его свитер и брюки. Слава уже в костюме готовил завтрак, напевая под нос что-то из вчерашней «Травиаты». Фальшиво. Ужасно фальшиво.

— Перестань, — засмеялась я, наливая кофе. — Ты же слышишь себя?

— Я выражаю эмоции, — заявил он, поджаривая тост. — Это часть новой, интегрированной модели поведения. Как тебе? — Он размашисто дирижировал шпателем, войдя во вкус.

— Ужасно. Лучше вернись к таблицам.

Гордеев картинно прижал руку к груди, изображая боль в своём сердце:

— Ты ранишь мою тонкую творческую натуру, — ловко перебросил тост на тарелку и, подмигнув, поставил её передо мной. — Ешь. Нужно как следует позавтракать перед тем, как отправиться в офис. Ещё неизвестно, будет ли у нас желание пообедать после того, как все узнают, что мы вместе.

Я сделала глоток кофе, пряча улыбку в кружке, и думала о том, что кажется, его интеграция проходила куда успешнее, чем нам бы этого хотелось.

Мы ехали в офис на его машине молча. Но теперь это молчание было другим — уставшим, мирным, обжитым.

— Возьми его, — сказал Гордеев, когда мы подъезжали к офисному центру. Он протянул мне обычный ключ от домофона. — От той квартиры. Для… профессионального доступа. Чтобы не отвлекать друг друга на основной площадке.

Я взяла ключ. Он был тёплым от его руки.

— Это очень практично, — ответила ему на это.

— Невероятно практично, — согласился Слава, даря мне свою настоящую улыбку.

Несколько минут спустя, когда мы вместе вошли в вестибюль офиса, тишина была почти оглушительной. Секретарша Маша выронила папку из рук. Антон, пивший кофе у кулера, поперхнулся.

Гордеев прошёл к лифту, не удостоив никого взглядом. Но его рука легла мне на поясницу — легко, почти невесомо, но на виду у всех.

Весь день офис гудел, как растревоженный улей. Я ловила на себе удивлённые, завистливые, осуждающие взгляды.

Но произошло ещё кое-что странное. Раньше я бы сгорела от стыда за подобное оказание внимания со стороны окружающих. Сейчас же, чувствуя на запястье его часы, а в кармане ключ, я ощущала только спокойную уверенность. Он был прав. Когда у тебя есть результат, в моём случае, почти готовый блестящий проект «Снежинка» с огромными перспективами, тебе становится просто… наплевать на всё вокруг происходящее.

В конце дня Гордеев вызвал меня к себе «для подписания итоговых документов по встрече с инвесторами». В кабинете он сидел за столом, лицо — каменная маска.

— Закрой дверь, — сказал он тихо.

А после встал и подошёл к окну, вглядываясь в темнеющий город.

— Информация подтвердилась. Антон разослал своё резюме в три конкурирующие фирмы.

Я замерла.

— Он уходит?

— Не сразу. Но он ищет варианты. Его амбиции здесь упираются в потолок. Потолок, которым теперь являешься ты. — Мужчина обернулся. — Не радуйся раньше времени. Пока он здесь, он будет опасен. Обиженные амбиции — лучший катализатор для сплетен. Но теперь у нас есть время и рычаги. И… — Слава открыл ящик стола и вынул конверт. — Твои чертежи «Снежинки». Их утвердили в городском комитете по архитектуре. Без правок.

Я взяла конверт. Руки дрожали. Это была победа. Наша, совместная.

— Это твой мост, Вика, — тихо сказал Слава. — Ты его построила. Я был лишь… прорабом, обеспечивающим поставки цемента. Теперь по нему можно идти. Куда ты сама захочешь.

В его словах был скрытый вопрос. Куда я хочу?

Я подошла к нему, встав рядом у окна. Внизу кипела жизнь, миллионы огней, миллионы чужих историй.

— Я хочу строить следующий проект, — сказала я, глядя на его отражение в стекле. — С тем же прорабом. Даже если он вечно всё планирует и поёт фальшиво.

В отражении я увидела, как его губы растянулись в широкой, самой настоящей улыбке.

— Тогда, архитектор Соловьёва, — он повернулся ко мне, и в его глазах горели огни всего города, — завтра в 8:30 у нас первое совещание по проекту «Весна». Он сложнее «Снежинки». И гораздо более личный. Готовьтесь к сверхурочным, — по-деловому проговорил босс, а после чувственно поцеловал меня в губы.

И этот поцелуй говорил о том, что мы вновь заключили сделку. Но на этот раз она была самой важной. И на всю жизнь.