Снегурочка для босса

Глава 8

Я проснулась от того, что стало слишком жарко, слишком тесно, но… это определённо мне нравилось. Тепло исходило не только от почти догоревших углей в камине, но и от большого, сильного тела, прижатого к моей спине.

Тяжёлая рука Гордеева лежала у меня на талии. Большой палец непроизвольно выводил по ребру лёгкие, едва ощутимые круги. Каждый выдох мужчины был медленным и глубоким, он грел мне шею, разносил по коже мурашки и заставлял всё моё существо трепетать от осознания происходящего.

Я лежала, затаив дыхание, боясь пошевелиться, чтобы нечаянно не разбить этот хрустальный, нереальный миг, не стереть грань между сном и явью. Этот момент казался украденным у вселенной, у суровых правил реальности, где мы были начальником и подчинённой.

Мы спали на диване, сдвинув его к самому камину. Одежда была живописно разбросана по полу: его свитер, спортивные штаны, моё красное боди, висевшее на спинке кресла, как знамя нашей умопомрачительной ночи, как свидетельство падения всех барьеров между нами.

В воздухе всё ещё витали запахи кожи, древесного дыма и нас самих — смесь дорогого мужского парфюма и чего-то едва уловимого, интимного.

Я улыбнулась в полумгле, чувствуя приятную боль в мышцах — память от его прикосновений — и сладкую, расслабленную тяжесть во всём теле.

Слава пошевелился за моей спиной. Его грудь прижалась к моим лопаткам, и рука инстинктивно, даже во сне, притянула меня ближе, крепче, так что я полностью утонула в его объятиях.

— Ты не спишь, — прошептал он хриплым, сексуальным голосом.

— Нет.

— О чём думаешь? — его губы коснулись кожи у виска, будто проверяя реальность моего присутствия.

— О том, что таблица Excel, наверное, не предусматривает графу «утро после хаоса», — тихо рассмеялась я.

— Есть графа «непредвиденные обстоятельства», — ответил он, и я услышала улыбку в его голосе. — С пометкой «катастрофические и восхитительные». Обычно за ними следуют колоссальные убытки или невероятная прибыль.

— Какой ты романтик! — проговорила, повернувшись к нему лицом.

Утренний Вячеслав был совершенно другим человеком. Не тем высеченным из гранита боссом, чей взгляд обезоруживал на совещаниях, и не тем неистовым, страстным мужчиной, что владел мной этой ночью, подчиняя себе время и пространство. Его волосы, обычно безупречно уложенные, были растрёпаны и падали на лоб. На щеке краснел забавный след от шва подушки, а в карих, обычно таких пронзительных и холодных глазах стояла мягкая, сонная задумчивость и почти детская растерянность. Он был… человечным. Уязвимым. И от этого осознания моё сердце сжалось странной, острой и нежной болью, как будто в груди распустился хрупкий цветок.

— Привет, — прошептал он, касаясь своим кончиком носа моего.

— Привет, — ответила я ему. — И что теперь?

— Теперь, — вздохнул мужчина, глядя в потолок, — согласно любому здравому смыслу, мы должны испытать острую неловкость, поспешно одеться и начать обсуждать рабочие вопросы, делая вид, что между нами ничего не произошло.

— Звучит ужасно скучно, — скривила я нос.

— Согласен, — неожиданно, по-юношески озорно улыбнулся Гордеев. — Поэтому предлагаю альтернативный план. Пункт первый: найти кофе. Пункт второй: приготовить завтрак, который не будет похож на соляные копи. Пункт третий… — он вдруг перекатился на меня, поддерживая свой вес на локтях, и навис сверху, отрезав все пути к отступлению.

Его взгляд снова стал пристальным, изучающим, но теперь в нём читалась не холодная оценка, а полное, осознанное обладание ситуацией и… мной.

— Пункт третий: выяснить, был ли это единичный инцидент по вине выпитого алкоголя и метели или… начало новой, непредвиденной в наших отношениях ситуации. С высоким коэффициентом риска и неопределённости результата.

Сердце забилось часто-часто. Страх и предвкушение сплелись в один тугой узел. Я запустила пальцы в его мягкие, непослушные волосы, притянув Славу ближе, пока наши губы почти не соприкоснулись.

— И как мы это выясним, господин Гордеев?

— Эмпирическим путём, Виктория Сергеевна. С помощью повторяющихся экспериментов, тщательного сбора данных и глубокого анализа каждой полученной реакции, — хрипло проговорил мой соблазнитель, страстно припадая к желанным губам.

Это утро было странной смесью неловкости, смеха и пронзительной нежности между нами.

Когда я попыталась встать, запутавшись в пледе, Гордеев просто подхватил меня на руки и отнёс в ванную, бормоча что-то про «нарушение техники безопасности при покидании зоны отдыха».

Мы мылись вместе, и это было одновременно и очень интимно, и до смешного практично — он выдавливал мне шампунь (уже без комментариев о его лимитированности), а я, стоя под струёй воды, пыталась не обращать внимания на то, как его руки скользят по моей спине, и как моё тело реагирует на это, совершенно забыв о всякой сдержанности.

На кухне царил мир. Нет, не мир. Перемирие, основанное на новых, молчаливых договорённостях.

— Я буду готовить, — объявил мужчина, доставая яйца и авокадо. — Ты подавать и не приближаться к плите ближе, чем на метр.

— Да я умею печь блины! — возмутилась в ответ.

— Блины были тактическим ходом. А сейчас я хочу, чтобы завтрак был идеальным.

Не желая больше спорить на эту тему, я уселась на столешницу, нарушая все его правила о гигиене, болтала ногами и наблюдала, как он двигается по кухне. Точные, рассчитанные до миллиметра движения. Ничего лишнего. Гордеев нарезал авокадо такими тонкими, прозрачными ломтиками, что казалось, они вот-вот рассыпятся.

— Ты всегда так готовишь? С чертежом и сметой? — иронично поинтересовалась у него.

— Только когда это важно, — не глядя на меня, ответил мужчина. И эти простые слова заставили моё сердце ёкнуть.

Неужели наш совместный завтрак после проведённой ночи для него действительно так важен?

Мы завтракали, сидя напротив друг друга. Моя нога игриво касалась его ноги под столом. И этого было достаточно, чтобы каждый нерв в моём теле трепетал от того, что происходило между нами.

Мы говорили о ерунде: о том, как смешно храпит Буря (так зовут его немецкую овчарку, которая живёт у родителей), о том, что он в детстве боялся Деда Мороза, а я коллекционировала открытки с архитектурой.

И вдруг в середине рассказа о его первой сломанной в детстве линейке Слава замолчал и просто продолжал смотреть на меня. Смотрел так, как будто видел впервые.

— Что? — я смутилась, трогая своё лицо. — У меня на щеке что-то?

— Нет. Просто… — он отодвинул тарелку, взял мою руку и прижал ладонью к своей щеке. — Просто я никогда не завтракал так. Не говорил так открыто. Не… чувствовал так. И это пугает.

Его откровенность была как удар под дых. Нежнее любого поцелуя.

— Меня тоже, — призналась я шёпотом. — Но это хороший страх. Как перед самым лучшим в жизни проектом. Ты не знаешь, что получится в итоге, но горишь желанием построить.

Он рассмеялся, и в этом смехе слышалось облегчение.

— Ты всегда сведёшь всё к архитектуре, Снегурочка.

— А ты к смете, — парировала я. — Так кто мы теперь? Совместный проект?

— Самый авангардный и финансово необоснованный, — кивнул Гордеев, целуя мою ладонь. — С безумным архитектором и педантичным прорабом. Обречённый на успех или на грандиозный крах.

— Рискнём?

— О, да! — его глаза снова потемнели. — Риск — это теперь моя новая специализация.