Святой

Глава 4

Лука

Я не могу оторвать от нее глаз.

Когда Джексон пригласил меня на ужин, я ожидал таблиц и разговоров о политике, а не этой мертвой хватки, которая теперь сжимает мой самоконтроль. Девушка, сидящая напротив меня, играет со своей жемчужной сережкой, не замечая, как приглушенный свет ресторана играет в ее медово-каштановых волосах, как они мягкими волнами спадают с обнаженных плеч, выступающих из черного платья от Chanel, с вырезом, от которого у мужчины пересохло бы во рту. Ее ногти — короткие, не покрытые лаком и странно невинные — постукивают по хрустальному бокалу, в то время как ее широкие глаза, цвета виски, который я пью дольше, чем она живет на свете, время от времени вспыхивают, встречаясь с моими. Ее присутствие превращает эту рутинную встречу во что-то опасное.

— Туризм вырос на пятнадцать процентов с прошлого квартала, — говорит Джексон, разводя ухоженные руки, будто он лично стоял у входа в JFK с приветственным плакатом для каждого посетителя. — Но нам нужно решить проблемы с пробками в центре города до того, как праздничный сезон обрушится на нас, как товарный поезд.

Я киваю, бормоча что-то об инфраструктуре, в то время как мое внимание остается прикованным к его дочери, как самонаводящаяся ракета. Лили потягивает свой чай со льдом, капельки конденсата скользят по хрустальному стакану, собираясь лужицей вокруг ее тонких пальцев, оставляя блестящие дорожки на ее фарфоровой коже. Когда она подносит стакан к губам, я заворожен тем, как ее пухлый рот — накрашенный цветом едва спелой клубники — смыкается вокруг черной трубочки, легким втягиванием щек, когда она втягивает жидкость, и ее горло работает в нежном пульсирующем движении под кожей, настолько прозрачной, что я могу проследить голубые вены, пульсирующие под ней.

— Доход от гостиничного налога мог бы профинансировать улучшение инфраструктуры, — предлагаю я, мой голос остается ровным, несмотря на жар, поднимающийся под воротничком. — Моя команда по развитию подготовила предложение, которое балансирует между привлекательностью для туристов и качеством жизни жителей.

Джексон пускается в рассуждения о распределении налогов, его голос затихает до белого шума, когда Лили тянется за колечком кальмара. Ее тонкие пальцы сжимают обжаренное во фритюре колечко, макая его с нарочитой медлительностью в сливочный соус. Она подносит его ко рту, размыкая эти клубничные губы ровно настолько, чтобы откусить нежный кусочек. Хрустящий звук, с которым ее зубы впиваются в нежное мясо, посылает прямой импульс мне в пах. Капелька соуса айоли повисает на ее нижней губе, поблескивая в свете свечей, как утренняя роса. Она ловит ее кончиком розового языка — ленивое движение, оставляющее тонкий блеск на ее губах. Ее глаза на мгновение закрываются — безмолвное выражение удовольствия, от которого моя кровь закипает.

Господи Иисусе.

— Что скажешь, Лука? — спрашивает Джексон, прерывая мой непристойный ход мыслей.

— Я думаю, ваша оценка абсолютно верна, — плавно восстанавливаюсь я, уловив из его монолога достаточно, чтобы ответить внятно. — Ответвления метро, безусловно, облегчили бы загруженность района Бродвея.

Лили ерзает на стуле, подаваясь вперед, чтобы взять еще одну закуску. Это движение заставляет ее платье натянуться на груди, черный шелк облегает нежные изгибы под ним, как вторая кожа. Тенистая впадина между ее грудями становится глубже, притягивая мой взгляд, как магнит. Они идеальны — круглые, высокие и, несомненно, упругие под этим шепотом дорогой ткани. Я представляю, каково было бы ощущать их в своих ладонях, теплые и податливые, их тяжесть, наполняющую мои руки, когда ее розовые соски затвердеют под моими большими пальцами, как у нее дыхание перехватит, когда я проведу по ним языком, пробуя ее кожу на вкус, как лучшее шампанское.

Мне прямая дорога в ад.

— Профессор Лили как раз написал интересную статью о городской мобильности, — гордо говорит Джексон, поправляя монограммированные манжеты. — Расскажи Луке об этом, милая.

Она поднимает глаза, захваченная врасплох. Румянец разливается по ее щекам, как акварель по дорогой бумаге, расцветая под кожей. Интересно, спускается ли он ниже по шее, по ключице, до округлостей, едва сдерживаемых черным платьем Chanel.

— Профессор Мартинес считает, что будущее городского транспорта — в приподнятых пешеходных сетях, — говорит она, голос мягкий, но удивительно внятный, ее зубы на мгновение прикусывают нижнюю губу между мыслями. — Это уменьшило бы загруженность на уровне улиц, одновременно создавая новое коммерческое пространство.

— Интересная концепция, — отвечаю я, наклоняясь к ней. — Я бы с удовольствием услышал об этом подробнее как-нибудь.

Ее румянец усиливается. Она возвращается к своему чаю со льдом, используя трубочку, чтобы погонять ломтик лимона по стакану. Этот нервный жест странно умиляет, и я ловлю себя на желании успокоить ее, даже когда фантазирую о том, как заставить ее нервничать совершенно по-другому поводу.

— Лили подумывает о летней стажировке в Олбани, — объявляет Джексон, вращая свой двадцатилетний Macallan, янтарная жидкость ловит свет, как крапинки в глазах его дочери. Его шелковый галстук — республиканский красный — смещается на накрахмаленном воротничке, когда он откидывается на спинку стула, совершенно не замечая электрического тока, бегущего между его дочерью и мной. — Я сказал ей, что это был бы отличный опыт перед выпускным курсом.

Что-то промелькнуло на лице Лили — уголки ее пухлых губ дрогнули, взгляд на мгновение стал жестким, — но она тут же разгладила лицо, как дорогой лосьон. Ее пальцы сжимаются на салфетке под столом, там, где отец не видит. Интересно. У безупречной фарфоровой куклы губернатора появились микротрещины.

— А что ты сама думаешь об Олбани? — спрашиваю я ее напрямую, поворачиваясь к ней корпусом, фактически исключая Джексона из нашего личного пространства.

Она колеблется, ее язык выскальзывает, чтобы увлажнить нижнюю губу. Я слежу за этим движением, как хищник.

— Я рассматриваю все варианты, — наконец говорит она, каждое слово выверено так же точно, как жемчуг на ее тонкой шее.

Дипломатичный ответ. Я восхищаюсь ее сдержанностью, даже когда представляю, как проверяю ее пределы.

— Фонд Равелло тоже предлагает стажировки, — говорю я, скользя своей визитной карточкой по белой скатерти, пока она не касается ее кончиков пальцев. Я смакую то, как Джексон напрягается рядом со мной, его костяшки белеют на стакане. — Наши инициативы по городскому развитию могут совпасть с твоими... интересами.

— Лука, — смеется Джексон, звук хрупкий, как тонкий лед над глубокой водой. Жилка пульсирует у него на виске. — Ты пытаешься переманить мою дочь?

Да, но не в том смысле, в каком ты думаешь.

— Просто предлагаю альтернативы, — плавно отвечаю я. — Разнообразный опыт укрепляет резюме.

Глаза Лили встречаются с моими, между нами проходит безмолвное признание. Она точно понимает, что я делаю — бросаю вызов авторитету ее отца, предлагаю ей выход из его планов. Она делает еще глоток чая, но на этот раз она сохраняет зрительный контакт поверх края стакана.

Мой член напрягается против итальянской ткани, твердая длина мучительно прижата к бедру, как загнанный в клетку зверь. Я ерзаю в кресле, едва уловимое движение посылает восхитительное трение через пах, когда я поправляю себя под хрустящей белой скатертью. До объявления о моей кандидатуре в мэры осталось сорок восемь часов, я сижу напротив губернатора, чья поддержка мне нужна. И все, о чем я могу думать — это вкус кожи его девятнадцатилетней дочери на моем языке, мягкость ее бедер, обвивающих мою талию, ее невинные вздохи, переходящие в отчаянные стоны, когда я буду овладевать каждым дюймом ее нетронутого тела.

Я, черт возьми, просто ходячее клише — могущественный мужчина, жаждущий девушку вдвое моложе себя. Но когда она кусает фаршированный гриб, ее ресницы трепещут на щеках, как темные бабочки. Кончик ее языка ловит крошку трав в уголке рта, и жар прокатывается по мне медленной, опасной волной.

— Утка здесь исключительная, — говорю я ей, позволяя голосу упасть до тембра, который касается ее кожи, как бархат. — Вы пробовали ее раньше?

Она качает головой, движение посылает шепот ее жасминовых духов через стол.

— Я впервые в Le Bernardin.

Впервые. Слова повисают между нами, как спелый плод, ждущий, когда его сорвут. Я представляю ее кожу, порозовевшую под моими руками, ее тело, выгибающееся, когда она открывает для себя ощущения, которых никогда не испытывала.

— Тогда вас ждет угощение, — обещаю я, позволяя взгляду ласкать ложбинку на ее горле, где пульс трепещет, как пойманная птица.

Джексон прочищает горло, возможно, ощутив сдвиг в атмосфере.

— Лука скромничает. Он здесь завсегдатай — знает шеф-повара лично, верно?

— Мы с Эриком знакомы много лет, — подтверждаю я, неохотно возвращая внимание к губернатору. — Буду рад представить вас обоих после ужина.

Когда Джексон снова заводит разговор на политическую тему, я замечаю, что Лили смотрит на меня с новым любопытством. Она более проницательна, чем ее отец, чувствует динамику власти в игре. Когда она тянется за своим стаканом воды, ее пальцы касаются моих в том, что могло бы быть случайностью, но кажется намеренным.

Я играю с огнем. Его жар лижет мою кожу, скапливаясь внизу живота. Джексон Мур мог бы испепелить мои амбиции дотла, если бы знал, что я представляю себе губы его дочери, размыкающиеся под моими, мягкий вздох, который я мог бы вытянуть из ее горла одним лишь прикосновением.

Или, по крайней мере, он бы попытался.

Но когда глаза Лили снова встречаются с моими, задерживаясь на долю секунды дольше, я чувствую это знакомое стеснение в груди, медленное нарастание желания, от которого рациональная мысль размывается по краям.

Некоторый голод не утолить одной лишь властью.