Святой

Глава 8

Лука

Я вижу ее в тот момент, когда переступаю порог.

Колокольчик надо мной звенит, объявляя о моем приходе, но я едва замечаю это. Мое внимание приковано к Лили Мур, устроившейся в углу за столиком с книгами, разложенными вокруг нее, как реквизит в пьесе, в которой, как мы оба знаем, она играет роль. Кашемировый свитер, который на ней, облегает ее изгибы так, что у меня текут слюнки. Розовый. Мягкий. Как она сама.

Она поднимает глаза, эти невинные голубые глаза расширяются, когда встречаются с моими, глаза, что никогда не видели самых темных аппетитов мужчины. Румянец расцветает на ее щеках, как пролитое вино на шелке — Боже, она так чертовски юна — и я чувствую, как мой член дергается за ширинкой. Мои пальцы чешутся сжать эту нежную челюсть, раздвинуть эти девственные губы и завладеть тем, что ни один мужчина еще не пробовал на вкус. То, что я должен контролировать.

Но не буду.

Я двигаюсь по кафе с легкостью, осознавая взгляды, следящие за мной. Я привык к этому. То, как люди смотрят, как разговоры затихают, когда я вхожу в комнату. У власти есть присутствие, которое невозможно скрыть, какой бы ни была одежда или обстановка.

Ее аромат ударяет мне в ноздри, когда я приближаюсь — ваниль и что-то цветочное, от чего у меня текут слюнки, будто я могу проглотить ее одним укусом. Она нервно убирает прядь темных волос за ухо, движение натягивает свитер на ее груди. Жемчужная сережка ловит свет — дорогая, со вкусом, папочкина идеальная маленькая принцесса, которую еще никто не осквернил по-настоящему. Пока еще.

— Это место занято? — спрашиваю я, мой голос падает на октаву, хотя мы оба знаем, что я сяду независимо от ее ответа. Я хочу увидеть эти голубые глаза вблизи, когда они расширятся от страха. Или желания.

— Нет, — выдыхает она, сдвигая учебники, чтобы освободить больше места. — То есть, оно твое, если хочешь.

Я скольжу на стул напротив нее, наблюдая, как пульс заметно трепещет в основании ее горла. То место, куда я хотел бы прижаться губами, чувствовать, как ее жизненная сила бьется под моим языком.

— Алгебра? — Я киваю на ее учебник. — Помню эти времена.

— Не мой любимый предмет, — признается она с легкой улыбкой. — Но обязательный.

Мы погружаемся в короткое молчание. Впервые за многие годы я не знаю, что сказать дальше. Эта девушка — этот подросток — каким-то образом умудрилась обезоружить меня всего лишь розовым свитером и широко раскрытыми глазами.

Я слегка подаюсь вперед, кожа моего стула поскрипывает подо мной, и понижаю голос до рокота, который не разнесется за пределы нашего интимного пузыря.

— Скажи мне кое-что, Лили. Ты всегда флиртуешь с партнерами своего отца? Хлопаешь этими невинными глазами, пока они давятся своим напитком?

Ее щеки вспыхивают малиновым на фоне сливочной кожи, румянец распространяется вниз по тонкой шее, как акварель по дорогой бумаге. Но ее глаза — эти огромные синие озера — танцуют с несомненным озорством под длинными ресницами. Смешок срывается с ее губ — Боже, смешок, как сахарная вата — и она тоже наклоняется, копируя мою позу, пока я не могу сосчитать светлые веснушки, припудрившие ее нос, почувствовать запах жасмина в ее шампуне.

— Нет, — шепчет она, ее дыхание теплое возле моей челюсти, голос медовый и заговорщический, будто она делится восхитительным секретом. Ее зубы на мгновение прикусывают нижнюю губу. — Для тебя я сделала исключение.

Мой член твердеет, упираясь в бедро, мучительно напрягаясь против дорогой итальянской ткани от ее неожиданной смелости. У миловидной студентки в розовом кашемире есть клыки, и, Боже, я хочу почувствовать, как они впиваются в мою кожу.

— Почему я? — спрашиваю я, голос грубее, чем намеревался. — Что сделало меня достойным исключения?

Она пожимает одним нежным плечом, движение заставляет свитер слегка сползти, открывая созвездие веснушек на ключице, которое я тут же хочу исследовать языком.

— Ты не смотрел на меня просто как на дочь губернатора. Все остальные относятся ко мне так, будто я из стекла, или, что хуже, будто я просто продолжение моего отца. — Ее глаза встречаются с моими, зрачки расширяются. — Ты смотрел на меня так, будто хотел проглотить меня целиком.

И я хочу. Я хочу раздвинуть эти девственные бедра и пировать, пока она не закричит мое имя, пока этот безупречный образ, который пестовал ее отец, не будет разбит вдребезги. Не политический реквизит, не папина невинная принцесса, а женщина, извивающаяся подо мной, помеченная как моя так, что уничтожило бы нас обоих.

— А ты? — спрашиваю я, перенаправляя разговор, как акула, кружащая к свежей добыче. — Расскажи мне о Лили Мур, когда она не идеальная дочь на политических мероприятиях. Чем ты занимаешься в свободное время?

Она теребит ручку, крутя ее между тонкими пальцами, серебряный наконечник ловит свет кафе при каждом вращении. Ее зубы касаются нижней губы, оставляя ее на мгновение бескровной, прежде чем она снова розовеет.

— Учусь, в основном. Тусуюсь с соседкой по комнате. — Пауза повисает между нами, как нежный хрусталь. — Звучит скучно, когда произношу это вслух.

— Звучит, — соглашаюсь я, мой голос — темный рокот, не утруждая себя смягчением правды сахарной глазурью, которую предложили бы другие мужчины. Ее васильково-голубые глаза слегка расширяются от моей прямоты, зрачки расширяются, пока не остается лишь тонкое кольцо цвета. — Думаю, нам нужно это изменить.

— Нам? — эхом отзывается она, ее голос застревает на слове, как шелк, цепляющийся за грубые руки. Румянец ползет вверх по шее, окрашивая эту нежную кожу, которую я хочу отметить зубами.

— Если только ты не предпочитаешь и дальше жить в своем пузыре. — Я откидываюсь назад, создавая пространство между нами. Тест. Движение натягивает мою рубашку на груди, и ее глаза опускаются, чтобы проследить за этим, задерживаясь там, где ткань натягивается на мышцах.

Она тут же подается вперед, снова сокращая расстояние, ее грудь прижимается к краю стола.

— Нет. Я хочу... — Она ловит себя, понижает голос до шепота, который ощущается как язык у моего уха. — Что ты имеешь в виду?

Я улыбаюсь, медленно и намеренно, позволяя ей увидеть хищника под отполированной внешностью.

— Как насчет ужина? Завтра вечером. Я знаю место, где никто не узнает дочь губернатора. — Мои глаза опускаются к ее рту, наблюдая, как она бессознательно облизывает губы розовым кончиком языка.

Ее глаза обегают кафе, и я следую за ее взглядом к девушке, сидящей в одиночестве за дальним столиком, делающей вид, что не смотрит на нас. Соседка по комнате, полагаю. Играет в телохранителя, пока Лили играет с огнем, не подозревая, как основательно я планирую ее сжечь.

— Мне придется солгать о том, куда я иду, — говорит Лили, поворачиваясь ко мне, ее зубы впиваются в пухлую нижнюю губу, оставляя едва заметный след.

— Да, — соглашаюсь я, мой голос — низкий, обернутый в бархат клинок. — Придется.

Мгновение растягивается между нами, электрическое и опасное, как оголенный провод в воде. Я вижу битву, разворачивающуюся на ее выразительном лице — послушная дочь губернатора воюет с женщиной, жаждущей вкусить запретный плод. Ее зрачки расширяются, пока эти васильково-голубые глаза не становятся почти черными, ее грудь вздымается и опускается от неглубоких вдохов под этим безупречным кашемиром.

— Семь часов, — говорю я, принимая решение за нее, наблюдая, как ее плечи расслабляются от того, что выбор снят. Я достаю телефон, матово-черный чехол резко контрастирует с моими загорелыми пальцами. — Дай мне свой номер.

Она диктует его без колебаний, каждая цифра слетает с ее губ, как обещание, и я отправляю ей сообщение, чтобы у нее был мой. Ее телефон вибрирует на потертом деревянном столе между нами, экран загорается моим именем.

— У меня встреча, — говорю я, вставая в полный рост, возвышаясь над ее хрупкой фигурой. Ложь, но мне нужно оставить ее жаждущей большего, представляющей, что будет дальше. — Я заберу тебя завтра. Не у твоего дома — слишком много глаз. Напиши мне какое-нибудь место поблизости.

Она кивает, выглядя ошеломленной.

Я наклоняюсь, мои губы касаются нежной раковины ее уха, вдыхая пьянящий аромат жасмина и невинности.

— Надень что-нибудь красивое, — бормочу я, мой голос — темное обещание против ее раскрасневшейся кожи. — Не розовое. Что-то, что покажет, что ты прячешь под этим кашемиром.

Я выпрямляюсь и ухожу, не оглядываясь, чувствуя, как ее голодный взгляд прожигает меня, как клеймо. Ее соседка по комнате уже движется к ней, без сомнения, готовая предупредить ее о волке, которого она пригласила на пир. Слишком поздно. Линия, которую я пересек, начерчена не на песке — она высечена в камне, неизменная, как грех.

Дочь губернатора Мура. Девятнадцать лет. Девственница с припухшими от поцелуев губами и глазами, умоляющими о развращении.

Моя для взятия, для разрушения, для пересоздания.

Это осложнение, которое может уничтожить все, что я построил, риск, от которого моя кровь поет от опасности. Но, выходя в прохладный вечерний воздух, мой член все еще твердый и упирается в бедро, я понимаю, что мне плевать на последствия. Я хочу раскрыть ее, как спелый плод, и попробовать то, чего ни один мужчина еще не пробовал.

Завтрашний день не может наступить достаточно скоро.