Тот, кто меня купил

46. Тая

Синица рыдает в три ручья и размазывает тушь по щекам. Она сейчас похожа на панду, трубочиста и неутешного Пьеро.

Линка позвонила мне, и я ничего не смогла разобрать из её скомканной речи, разбавленной щедрой порцией рыданий. Пришлось поработать «скорой помощью». Я красавица: уломала Игоря съездить за Синицей, пригрозив, что поеду на общественном транспорте через весь город.

— Если со мной что случится, Эдгар спустит со всех вас шкуру, — как быстро привыкаешь быть царицей и учишься манипулировать подчинёнными. Ещё немного — и стану домашней самодуркой.

Всё бы ничего, но дети мне не верили и хихикали под руку. К счастью, мальчики хорошо знали характер моего мужа и предпочитали не спорить, а потакать моим маленьким прихотям или заскокам. Их было немного.

Игорю тяжело. Он превратился в домашнего водителя. Мальчика на побегушках. Эдгара возил какой-то другой мрачный тип с квадратным подбородком — Костик. Я предпочитала обходить его стороной: он меня пугал.

В общем, раунд я выиграла. Синица сидит на моей кухне и жалуется на жизнь.

— Ну, в общем, я понимала, да. Рано или поздно всё закончится, ага. Но чтобы так… Извини, прости, малышка. Обстоятельства выше меня. Я уезжаю надолго. Будь счастлива.

На лице её — тоска. Не так-то всё легко, как она изображала. Да я и не сомневалась. Линка только внешне — бабочка-мотылёк, а так — обычная девушка. Душевная и добрая. Ради друзей наизнанку вывернется. Вот и с Севой так: она отдавалась этой страсти, будто жила последний день на земле.

— Ты влюбилась в него, да? — зачем я спрашиваю? Чтобы ей было ещё больнее? Глупая Тая. Закусываю от досады губу до крови.

Линка пожимает плечом.

— Не знаю. Мне казалось, что это другое. Он как… не могу объяснить толком. Как солнце для планет, которые вокруг него крутятся. Так и я. Крутилась, как умела, на его орбите. Беда в том, что он без нас может, а мы без него — нет. Только солнце перестаёт согревать землю, постепенно наступает коллапс. Планета приходит в упадок и гибнет. Нет солнца — нет жизни.

Не зря мы на философском факультете учимся. Синица — одна из лучших студенток. Мысленно я посылаю «солнце» с его орбитой подальше. И чувствую вину: это из-за меня Сева отправился «куда-то подальше». Но утешает меня то, что Синица наконец-то сдаст сессию. И я выдохну. Честное слово.

— Лин, ну какое он солнце? Так, фонарик с батарейкой.

Она смотрит на меня мудрым взглядом, шмыгает носом, размазывает слёзы по лицу и качает головой:

— Это для тебя так, Тай. А для меня — по-другому. Он… весёлый. Зажигательный. Юморной. С ним всегда легко. Он одним словом вышибает из людей улыбку. Контактный, заводной, щедрый. С ним душа поёт, Тай. Это для тебя он фонарик. А для меня — солнце. Точно так, как Эдгар для тебя. Я же вижу и чувствую.

— Эдгар не солнце, — слабо улыбаюсь я. — Он — омут. А ещё — очень высокая вершина.

— Может, и так, — соглашается Линка, — но он согревает тебя, чем бы он ни был. Ты… светишься рядом с ним, понимаешь? Это ему не понять пока. И тебе не видно, а на самом деле… кто бы подумал, а? Мужик из кафе, которого ты хотела закадрить на слабо. Эх-х-х… И какое счастье, что это был он, а не мой Севка.

Я уговорила её остаться. У нас ещё одна комната свободная. Почему бы и нет? Мне нужно её в чувство привести и к экзамену готовиться. Вдвоём легче. К тому же, на душе спокойнее. Она рядом и не натворит всякой ерунды.

— Мне кажется, ты специально стягиваешь со всех сторон кого угодно, лишь бы поменьше быть со мной, — ворчит Эдгар. Он не злится, но раздражён. И, по-моему, ревнует.

Он прав: у нас не так много времени остаётся, чтобы побыть наедине. Он с утра до ночи работает, возвращается уставший. Но он дома. С нами. Не увиливает и не прячется, не ищет поводов, чтобы уклониться от своих обязанностей. Только глубокой ночью, когда дом наконец-то затихает, мы можем побыть с глазу на глаз. Поговорить.

Мы ценим эти драгоценные часы. Я считаю каждую минуту, но ни за что не признаюсь в этом: с того памятного момента, когда я кинулась к нему в избытке чувств, а он обошёлся со мной резко, я больше не делаю первой шаги на сближение. Только он. Инициатор и командир.

Поначалу его это устраивало. Наверное, он даже и не замечал. Но вот уже несколько дней я ловлю на себе его пристальный взгляд, словно он изучает меня. Следит. Задаёт какие-то вопросы внутри себя, но не произносит их вслух.

— Может, ты обнимешь меня? — спрашивает он сегодня. Я же заслужил хоть немного внимания? Или его достойны все, кроме меня?

Я послушно кладу руки ему на плечи и прижимаюсь щекой к груди. Он не может видеть, как я улыбаюсь. Мой ворчливый, обделённый вниманием муж. Мой господин, желающий хоть немного инициативы от меня. Ну, уж нет. Больше я не попадусь на эту удочку. Не дам ему повод упрекнуть меня.

— Я делаю всё, что ты хочешь. Только так. Чтобы у тебя не сложилось мнение, что я хочу чего-то от тебя. Что добиваюсь своего исподволь.

— И как долго ты будешь помнить обиду? — мой жёсткий, напряжённый, пыхтящий супруг. Кто сейчас обижен, так это он. Я бы хотела, чтобы он тосковал по моим ласкам. Чтобы хотел их и радовался. Каждому прикосновению, поцелую, вздоху.

— Я не помню обид. Ты… сделал меня счастливой. Избавил Синицу от Севы. Она переболеет. Он остынет. У него и так всё ясно, а Линка однажды закажет мирозданию хорошего парня и получит его обязательно.

— Твоя Линка и без мироздания неплохо справляется, — бубнит он мне в волосы. — Может, ты наконец поцелуешь меня, Тая? Просто так, без просьб и приказов?

— Ты хочешь этого? — поднимаю я лицо. Глаза, наверное, меня выдают, но Эдгар сейчас слишком погружён в свои переживания.

— Я хочу, чтобы этого хотела ты.

И тогда я тянусь к нему. Встаю на цыпочки. Прикасаюсь губами к подбородку, а затем — к его губам. Он стонет и сжимает меня в объятиях. Крепко-крепко, с дрожью в мускулах. Вжимается в меня бёдрами, давая понять, как соскучился и хочет меня.

— Я хочу тебя, Эдгар, — говорю открыто и веду руками по домашней футболке. Задираю её вверх, трогаю горячие мышцы. — Ты единственный мужчина в моей жизни.

— Повтори, — голос у него срывается. Объятия грозят меня раздавить. Но мне только в радость его неистовство.

— Ты первый. И этого не стереть. Не вытравить. Ты самый добрый и щедрый.

«Я люблю тебя» — мысленно. О, нет. Я не хочу рассыпаться, как крупа по полу. Не хочу разбиться вдребезги. Но я говорю об этом глазами, телом, каждым движением. Вкладываю свою любовь в прикосновения и поцелуи.

— Не то, — шепчет он недовольно. — Но ладно. У нас много времени.

Он стягивает с меня халат, укладывает на мягкий ковёр — мы в большой комнате. Вот такие дерзкие и безрассудные. Но здесь тоже есть защёлка. И он уже закрыл, отгородил нас от всех. Но я всё равно ощущаю прилив адреналина. Мы не в спальне.

Я слишком смелая сегодня. Раскованная. Он хочет, а я тянусь. Сама приподнимаю бёдра и притягиваю его к себе. Не хочу прелюдий. Я должна почувствовать его здесь и сейчас.

— Возьми меня, — командую, и у меня двоится в глазах от головокружения и лёгкой эйфории. Я будто шампанского выпила — так мне пузыристо.

Эдгар пробует сыграть по-своему, но сегодня мой день. Я оглаживаю его бёдра, сжимаю в руках член и, раскрывшись навстречу, направляю его в себя. Эдгар стонет. Дышит горячо. Толчок. Ещё толчок — он входит в меня шершаво, с приятным трением.

— Ты же сухая, Тай, — бормочет он и пытается отстраниться.

— Зато внутри горячая и влажная. Не уходи. Я так хочу. Мне безумно хорошо, Гинц. Не ломай мне кайф, ладно? Дай мне поверховодить, раз уж сам попросил об этом.

И он сдаётся. Он мой. Горячий, неистовый, послушный. Я позволяю ему разогреть меня, а затем, изворачиваясь, опрокидываю на спину. Прохожусь языком от ключицы до бока, а затем прижимаюсь губами к трепещущей головке. Впервые. Пробую на вкус. Прислушиваюсь к себе.

Эдгар замирает. Кажется, он даже не дышит. Я смелая. И мне нравится. Он для меня — мир. Омут. Вершина. Моя и только моя. Неотделимая величина, без которой в моём организме не хватает хромосомы, а с ним — в самый раз.

Я обволакиваю его ртом, прохожусь языком по всей длине.

— Тая! — рычит он и зажимает ворс ковра в ладонях.

— Что, мой хороший? — дышу тяжело и, меняя позу, медленно погружаю его в себя. Немного. А потом ещё чуть-чуть. До тех пор, пока не сажусь полностью. Я наполнена им. Он во мне. И не только как мужчина в женщине. Это гораздо глубже.

Я сижу и сжимаю коленями его бока. Как наездница. Развратная и очень храбрая. У меня горят щёки.

— Это впервые, — смотрю ему в глаза. — Будь снисходителен.

— Я помогу тебе, — шепчет он горячечно и кладёт ладони мне на бёдра. Толкается внутри, приподнимаясь.

Я выгибаюсь от сладости, что разливается во мне. Начинаю двигаться. Ловлю ритм. Нахожу наиболее приятные точки соприкосновения. Наклоняюсь к нему. Увеличиваю темп.

Я гибкая и сильная. И сейчас — главная. Но это теряется, стирается, уходит на второй план, потому что мне хорошо. До ярких всполохов, что ведут меня за собой, пока я не растворяюсь в оргазме.

Всхлипываю. Бьюсь. Его мощные толчки только добавляют, ставят точки — яркие, как неоново раскрывающиеся лилии. Я чувствую, как он изливается в меня, достигает пика — и вот мы дрожим вместе. Опускаюсь на него, вжимаюсь, чувствую крепкие руки.

— Ты мой, — говорю твёрдо.

— Ты моя, — вторит он. — Запомни и не забывай.

Он собственник. Мой тиран. Мой самый лучший и добрый — дети это чувствуют. И кто я такая, чтобы не верить Пушинке-Насте? Если она видит в нём хорошего и доброго под километровой бронёй, значит и мне можно.

Хочется постучать по груди пальцем. Там, где сейчас ошалевше бьётся его сердце.

«Впусти меня. Я твоя. Откройся хоть на миг, чтобы я смогла протиснуться. И я согрею, растоплю твои льды. Подарю поцелуи, любовь, нежность. Ведь во мне всего этого так много. И всё это «много» растёт изо дня в день, потому что любовь границ не знает. И меры для неё нет. Она всеобъемлюща и прекрасна. И ты именно тот, кому я хочу подарить всё это».

На стене тикают часы. Спешат, отсчитывая секунды. В доме все спят. И только мы лежим близко-близко, сплетённые воедино. Хочется плакать от счастья и близости мужчины, без которого солнце на небе не встаёт.

Синица была не права. Он — Мироздание. То самое, что прислушивается к нашим просьбам и снисходит иногда, чтобы подарить каждому из нас немножечко надежды. Он моё персональное Мироздание. И я верю сейчас, что тоже смогу подарить то, чего никто и никогда не сможет ему дать.