Тот, кто меня купил

68. Эдгар и Тая

Эдгар

Я вызвал Костика. Меня трясёт, хоть внешне, наверное, об этом не скажешь. Снова и снова прокручиваю и вчерашний день, и сегодняшний разговор. Мне хочется ей верить. Плюнуть на все «бездоказательно» и верить, что брат против воли сорвал поцелуй. Что таблетки — не злой умысел. Что между Таей и Леоном нет ничего и не было. Что они не сговаривались за моей спиной, а Тая — не изменяла.

Но мой прагматизм и природная недоверчивость ломают и корёжат и тело, и мозг. Чтобы не сойти с ума, звоню Севе.

— Ты бы ещё раньше позвонил. Ночью, например, — голос у Мелехова мрачный. Судя по тону, он уже проснулся.

— Не бурчи. Есть несколько важных дел. Займись ими, раз уж вернулся. Первое — я бросил твою машину возле своего дома.

— Да ты офигел, Гинц. Вот так и доверяй тебе. Мне на вертолёте за ней слетать?

— Сева, — у меня и так нет настроения. Сегодня я его шуточки едва терплю, поэтому голос мой звучит так, что не мешало бы ему попридержать свой поганый язык. — Давай без твоих дурацких приколов. У тебя есть ещё одна машина, а у меня — прекрасная память. Фотографическая.

— Тебе жена сегодня не дала? — он решил, что бессмертный.

— Судя по всему, ты тоже не обласкан, — рычу в ответ.

— Хороший удар, Гинц, — хмыкает мрачно Сева. — Ладно, один-ноль в твою пользу. На кой мне машина. Ранее прозвучало резонное замечание, что я не бедный пейзанин, фотографический ты наш.

— На той, что, вероятно, её нужно отбуксировать в автосервис. Я не уверен, что с ней всё в порядке.

— Признайся: ты по ночам участвуешь в запрещённых заездах? Она в хлам или всмятку? И что случилось?

— Внешне, я думаю, она не пострадала. А за её богатый внутренний мир я не уверен.

Выкладываю Севе последние новости. Выказываю подозрение, что с его машиной могут быть нелады.

— Ну, офигеть, что я ещё скажу? — Сева что-то чересчур по-философски воспринимает новости. — Ты куда вляпался, Эд, пока я там красоток охмурял?

— Если бы я знал, то не слушал бы твои умничания.

Сева сегодня особенно раздражает меня. Надиктовываю ему список дел и отключаюсь. Перед глазами — Тая. Моя жена. Лицо её открытое и беззащитное. Я должен решить. Готов ли закрыть на всё глаза. Плюнуть на все свои подозрения и ревность. Или придерживаться стальных принципов до конца, не ломая, не меняя себя?..

А потом приходит опустошение. Не знаю, как там с принципами, но именно сейчас я сломлен. Что останется мне, если Таи не будет рядом? Одиночество? Тишина? Покой? Не наелся ли я этого выше крыши? Брат и сестра — дети, к которым я и привязаться толком не сумел? О Леоне лучше не думать. Не думать. Не копить злость, иначе не знаю, как остановлюсь, если вдруг…

Тая

Я стараюсь не замечать охранников, что следуют за мной, как два цепных пса. Бабки на лавочке рты раскрыли. Здороваюсь и прохожу мимо. Эти двое первыми входят в квартиру, как только тётка открывает дверь. Проходятся танком по комнатушкам.

Тётка только ртом зевает, как рыба. Накрашенным ярким ртом. Она… постарела за то время, что я её не видела. А ведь прошло — всего ничего. Лицо нездоровое, одутловатое. Мешки под глазами. На голове — воронье гнездо.

— Я могу побыть со своей тётей наедине? — спрашиваю у безопасников. Те хмуро кивают и выходят. Будут торчать у двери, наверное. Но без них дышится легче.

— Эт-то что такое, Таисия? — обретает тётя Аля голос. — Что за бугаи с тобой? Твой Гинц бандит, да? А прикидывался порядочным человеком, бизнесменом. И вот… отдала овечку волку в пасть.

Она смотрит на мою руку в синяках. Прячу её в карман, но поздно.

— Он тебя ещё и бьёт? — глаза у неё нехорошие, жабьи, злые. Но злится она не на меня, а на Гинца. Обычно она так смотрит, когда затевает пакость, тяжбу, жалобу накатать, анонимку настрочить.

— Нет, — мотаю головой.

— Ладно, не покрывай. Знаем, плавали, — прерывает она меня и машет рукой. — А ты ещё дурочка, раз оправдываешь его. Таких надо давить, как гнид, чтобы голову не поднимали!

Тётка сжимает пухлую руку в кулак и трясёт им, как реликвией.

— Тёть Аль, не надо, — она меня за пять минут измотала так, будто я марафонскую дистанцию пробежала. — Я не для того сюда приехала.

— А я для того как раз тебя позвала. Посмотреть на тебя хотела. Увидеть своими глазами, как живётся.

— А по внешнему виду много можно определить? — горько улыбаюсь я.

— А как же! — растягивает она свои губёшки в улыбке. Помада уже скаталась неаккуратными валиками, отложилась в уголках её губ. — В зеркало посмотрелась бы. Глаза грустные. Лицо унылое. И сразу видно: непорядок. Для счастливой жены ты слишком уж нос отрастила. Прям до пола.

И крыть особо нечем, но жаловаться не хочу. Во мне уже нет кипящей обиды и беспомощных слёз. Выгорело по дороге.

— Охо-хо… дура я старая. Думала: порядочный мужчина. Старше. Нагулялся. Любить будет да лелеять. Пылинки сдувать. А он, смотрю, урод. И в университет тебя пускает, и небось дома катается, как на самокате. Издевается ещё. Знала бы — век ему согласия моего не видать. А то пришёл, перья распустил. А я и повелась.

Я не хочу говорить на эту тему, но, видимо, тётка только ради того, чтобы сунуть нос в наши отношения, и позвала меня.

— Тёть Аль, а здоровье ваше как? Лекарство принимаете?

— Ползу медленно на кладбище, какое там здоровье, — отмахивается она. А потом набирает полную грудь воздуха и бубухает то, что хотела, наверное, сказать сразу, да не смогла без предварительных прелюдий: — Грех на мне, племяшка. Я ведь продала тебя этому Гинцу.

— Что значит продала? — не сразу отхожу от ступора, в который впадаю при её словах. К горлу подступает тошнота, голова кружится.

— А то и значит, — прячет тётка глаза. — Бес попутал. Как увидела, что он из карманов деньжищи достаёт, так планка и упала у меня. Жадность сгубила. Говорит, мы ж почти семья. Помогите, Алевтина Витольдовна. А я и поддалась. Деньги поганые его взяла. Думаю, ну, вот, дождалась. На старость лет и тётке от тебя польза какая будет. Ты уж не сердись.

Она суетливо вскакивает, катится к серванту, роется там между хрустальными ладьями, бокалами, супницей под гжель и возвращается, неся на ладонях деньги.

— Вот. Взять взяла, а использовать так и не решилась. Не смогла, что ли. Точнее, тиснула немного оттуда да положила назад, когда зарплату получила.

Я смотрю на её руки с ужасом. Для меня она не купюры держит, а бомбу с часовым механизмом. Я даже слышу, как тикает время, убегая шустрой змейкой по пескам моего краха. Он просто меня купил. Как вещь. Как колбасу в магазине. Попросил тётку посодействовать, чтобы надавила, припугнула.

— Я чего хотела, Тай, — заискивающе заглядывает в глаза тётка. — Ты б ему их отдала, а? Ну их, деньжищи эти. И уму, ни сердцу. Лучше копейки считать, чем соблазн такой. Я тебя пристроить хотела. А это… алчность всё, проклятущая. Как взяла, так покоя нет. Всё чудится, шуршит кто-то за дверью, шагами лестничную площадку меряет. Я в глазок видела — большой такой. Шастает.

Глаза у тётки стают совсем дикие, и я по-настоящему пугаюсь. Но это только миг. Через короткое мгновение тётка становится прежней.

— Отдай от греха подальше. А так с меня взять нечего. И ты это. Если совсем худо будет, вертайся. Приму. Куда ж я денусь. Одна ты у меня родная. Никого не осталось. Хоть стакан воды подашь, если совсем худо будет.

Какая-то она жалкая. Может, действительно одиночество давит? Вот же: со света сживала, душила за каждую копейку, а сейчас стоит, деньги суёт, и руки у неё ходуном ходят.

— Хорошо, — решаюсь. — Я отдам деньги Эдгару.

По лицу тётки проходит судорога облегчения. Кажется, такой довольной я её сто лет не видела.

— Тая! — окликает она меня на пороге. — Если что, возвращайся, — напоминает. — А если нормально всё, то хоть заглядывай иногда.

Я киваю и выхожу за дверь. Двое из ларца верно ждут меня. У меня двойственные чувства от этой поездки и встречи. С одной стороны, кажется, что тётка не лжёт. С другой — что-то не вяжется вот этот подавленный, растерянный образ с моей боевой, въедливой, как короста, тётушкой.