Укради мой поцелуй (СИ)

Глава 3

— Купишь новый, — пробубнил Макс.

Эти слова повисли в воздухе, такие же легкомысленные и пустые, как конфетти на полу ночного клуба. Они отскакивали от моих барабанных перепонок, не желая проникать внутрь и достигать понимания. Я смотрела на своих друзей — на Аню с её вечной снисходительной ухмылкой, на Макса, уже потянувшегося за следующим коктейлем, на Толика, который уже уткнулся в экран телефона, на Игоря — и чувствовала, как во мне закипает что-то тёмное и острое, как осколок стекла.

— Лер, правда, да твой папа закажет тебе такой же, только с бриллиантами побольше. С золотыми застёжками. С каким-нибудь историческим камнем внутри», — добавил Игорь, облизывая край бокала от соли.

Они не понимали. Совершенно, абсолютно, на молекулярном уровне не понимали. Для них это был аксессуар. Дорогой, брендовый, статусный — но всего лишь вещь. Для меня же этот браслет был не просто куском металла и изумрудов. Он был частью моей брони, моим талисманом, моим вызовом. Отец подарил его мне в день моего восемнадцатилетия, вручив вместе с ним скучную лекцию о семейной чести и ответственности. Я носила его не потому, что он дорогой, а несмотря на это. Носила как напоминание, что я могу позволить себе быть роскошной и вызывающей, но при этом остаюсь единственной хозяйкой своих правил. И кто-то посмел это оспорить. Посмел прикоснуться к моей собственности, к моему телу, к моему личному пространству с наглой самоуверенностью кота, стащившего сметану.

— Дело не в браслете, — прорычала я, и мой голос прозвучал чужим, низким и злым, заставив Аню на мгновение смолкнуть.

— А в чём тогда? — Толик оторвался от телефона, его умные, чуть косящие глаза с недоумением уставились на меня. — В принципе?

— Именно в принципе! — я резко встала, и мой стул с противным скрежетом отъехал назад.

Макс фыркнул, развалившись в кресле: «Ох уж эти богатые и их принципы… Искусственно созданные драмы для остроты ощущений».

Я уже не слышала его. Я уже пробивалась сквозь толпу, как ледокол через арктические льды. Моё тело стало оружием. Локти, плечи, взгляд, устремлённый вперёд, — всё работало на одну цель.

«Электроника» поглотила меня целиком. Это был живой, пульсирующий, дышащий организм. Музыка — не просто звук, а физическое давление на грудную клетку, рокот, вышибающий воздух из лёгких. Свет — не освещение, а агрессивная атака: неоновые вспышки резали сетчатку, спотыкались о блики на потных телах, выхватывая из мрака обрывки лиц, улыбок, блеск зубов и страз. Воздух был густым и сладким от смеси духов, сигаретного дыма и алкогольных паров. Я шла, вжимаясь в тела незнакомцев, чувствуя сквозь тонкую ткань платья прикосновение чужих рук, спины, бёдер. Кто-то что-то кричал мне в ухо, предлагая выпить, потанцевать. Я отмахивалась, как от назойливой мухи, даже не поворачивая головы.

Мои глаза выискивали только один цвет. Чёрный. Матовый, поглощающий свет чёрный кожи. Я металась между танцполом и баром, заглядывала в полумрак VIP-зон, проскальзывала к туалетам. Ничего. Отчаяние начинало подступать холодными щупальцами к горлу. *Он ушёл. Слился. Исчез. И твой браслет сейчас переплавляют в каком-нибудь подпольном ломбарде…*

И тут — мелькнуло. Как вспышка. В проёме между тяжёлой бархатной портьерой и стеной. Чёрная кожаная куртка. Широкие плечи. Короткие тёмные волосы. Он стоял спиной, разговаривая с кем-то невидимым, и жестом, полным странной элегантности, поправлял манжет.

Адреналин ударил в виски с такой силой, что мир на секунду поплыл. Я рванула вперёд, расталкивая танцующую пару. Но толпа, этот капризный и живой организм, сомкнулась передо мной, непроницаемая и плотная. Когда я наконец прорвалась к тому месту, его уже не было. Только портьера

ь, как после прохода призрака.

— Эй! — я крикнула здоровенному охраннику у выхода, хватая его за рукав. Его бицепс был твёрдым, как камень. — Мужик! В чёрной кожаной куртке! Куда?

Он медленно, с неохотой перевёл на меня заспанный взгляд, пожевал жвачку и мотнул головой в сторону двери: «Вон, в переулок свернул. Наверное, курить».

Я не сказала «спасибо». Я уже выскакивала на улицу, врываясь в прохладную, почти холодную объятия ночи. После адской духоты клуба воздух показался кристально чистым и обжигающе свежим. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Прямо передо мной зиял тёмный проулок, узкий и грязный, освещённый одним-единственным мигающим фонарём, который тревожно похлопывал жёлтым светом, словно пытаясь что-то сказать.

И там, в глубине, — движущийся силуэт.

— Эй! Стоять! — мой крик прозвучал хрипло и неестественно громко в этой внезапной тишине.

Силуэт замер.

Он обернулся медленно, нехотя, будто мне помешали совершить что-то очень важное. Мигающий фонарь выхватывал его из тьмы кусками: острый, чёткий профиль, тень от длинных ресниц, падающая на щёку, насмешливый изгиб чувственных губ. В его руке, большой и уверенной, болтался маленький, расшитый бисером женский кошелёк. Он смотрел на меня не со страхом, не с удивлением, а с… любопытством. С тем же интересом, с каким смотрят на внезапно выскочившего на тропинку дикого зверька.

Я выдохнула, пытаясь вернуть себе самообладание, выпрямила спину и сделала шаг вперёд, наступая каблуком в какую-то липкую лужу.

— Мой браслет, — голос звучал твёрже, чем я ожидала. — Верни. Сейчас же. И я… я подумаю над тем, чтобы не поднимать на ноги всю полицию этого города.

Он рассмеялся. Это был не просто звук. Это было низкое, бархатное, глубокое урчание, которое исходило откуда-то из глубины его груди и отзывалось странным теплом у меня в животе. Он смеялся одними плечами, глаза его сузились, но не потеряли своей пронзительности.

Ярость, бессильная и слепая, хлынула на меня с новой силой. Я развернулась к освещённому входу в клуб, к силуэту охранника, и набрала в лёгкие воздуха: «Охрана! Помо…»

Я не успела закончить. В следующий миг он был уже рядом. Не было слышно ни шагов, ни шороха. Он просто возник, как джинн из бутылки. Одной рукой он резко и безжалостно прижал меня к холодной, шершавой кирпичной стене. Спина больно ударилась о выступ. Другой рукой — той самой, что держала кошелёк, — он закрыл мне рот. Его пальцы были твёрдыми, упругими и пахли кожей, дорогим табаком и чем-то ещё… диким, неуловимым, опасным. Дымом после выстрела.

— Т-с-с-с, принцесса, — прошептал он, и его губы почти касались моего уха. Его дыхание было горячим. — Не надо шуметь. Это некрасиво».

Я попыталась вырваться, укусить его за ладонь, но он лишь сильнее прижал меня, и всё моё тело отозвалось на это давление странной, предательской слабостью. Я замерла, парализованная не страхом, а шоком от этой дикой, животной близости.

И тогда он поцеловал меня.

Это не был поцелуй. Это была акция устрашения. Захват территории. Его губы обрушились на мои с такой уверенной силой, что у меня перехватило дыхание. В этом не было нежности, только чистая, концентрированная наглость и вызов. Он целовал меня так, будто имел на это полное право, будто я была его собственностью, его добычей. И самое ужасное, самое постыдное — моё тело на секунду ему подчинилось. Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый комок, по коже пробежали мурашки, а в ушах зазвенела тишина, заглушая всё вокруг.

На секунду. Только на одну проклятую секунду.

Затем я пришла в себя. Якорь ярости, зацепившийся где-то глубоко внутри, вытащил меня из этого одурманивающего состояния. Я собрала все свои силы, всю свою

ненависть к нему, к себе за эту секунду слабости, и со всей дури врезала ему по лицу.

Хлопок ладони по щеке прозвучал на удивление громко в узком переулке.

Он отпрянул, отпустив меня. На его скуле проступил красный след от моих пальцев. Он не зарычал, не бросился на меня. Он медленно провёл языком по внутренней стороне губы, сморщился, а потом… усмехнулся. Его глаза вспыхнули каким-то дьявольским весельем.

— Ого, — выдохнул он с почти что одобрением в голосе. — Хороший удар. Чувствуется характер.

И прежде, чем я успела что-либо сообразить, сказать, плюнуть ему в лицо, он развернулся и растворился в темноте. Не побежал — исчез, как тень, слился с чёрным провалом между зданиями. Я осталась стоять одна, прислонившись к холодной стене, с бешено колотящимся сердцем, дрожащими коленями и губами, которые всё ещё пылали от прикосновения его губ.

— Лера! Где ты?! Чёрт возьми, я уже думала, тебя тоже похитили!

Аня схватила меня за плечи, когда я, вся взъерошенная, с потухшим взглядом, вернулась в клуб. Её пальцы впились в мою кожу.

Я не стала сопротивляться. Вся злость вдруг ушла, сменилась леденящей пустотой и опустошением. Я молча позволила отвести себя к гардеробу, молча накинула пальто, молча вышла на улицу, где уже ждала машина.

Друзья что-то говорили мне в спину, обещали завтра же «поднять все связи», «взломать все камеры», «найти этого козла». Их слова пролетали мимо меня, не задерживаясь в сознании. Единственное, что было реальным, — это давящая тишина в салоне такси и жгучее, нестерпимое воспоминание о том поцелуе. О том, как его пальцы впивались в мою кожу, как пахла его кожаная куртка, как горели его губы.

Я даже забыла про наш разговор с Толиком, про номер Сергея, про весь свой грандиозный план с сыном президента. Всё это померкло, стало картонным и ненастоящим перед лицом той животной, грубой реальности, что приключилась со мной в грязном переулке.

Ночью мне снились сны. Обрывочные, горячечные. В них он снова прижимал меня к стене, но не крал браслет, а срывал его с моей руки сам, его пальцы скользили по моей коже, оставляя огненные следы, а его губы шептали что-то насмешливое и непонятное на ухо. Я просыпалась посреди ночи с сухим ртом и бешено бьющимся сердцем, вцепляясь в простыни, пытаясь отогнать навязчивый образ тёмных глаз и насмешливой улыбки.

Охота продолжалась. Но теперь у меня было две цели. И та, что касалась вора, внезапно стала гораздо острее, личнее и опаснее.