Весь спектр любви

Глава 10 «Последовательность бед»

Мы шли и говорили, шли и молчали, потом опять говорили, потом опять молчали, а снег все шел.

Я уже давно заблудилась в хитросплетениях питерских улочек, арок, переулков, проездов. Для меня подобная прогулка стала бы весьма утомительной, хотя и целевой, но получилось удивительно хорошо, легко, и тепло. Да и разговор, как это ни удивительно, сложился. Надеюсь, для нас обоих. У людей с моими особенностями в большинстве своем есть так называемые «спец интересы». Это может быть все, что угодно. Особенно хорошо, когда то, чем получается заняться в жизни, совпадает с твоими излюбленными сферами. Сферы эти разнообразны. Как правило с большим уклоном в точные науки. А благодаря хорошей памяти это дает больший объем знаний на единицу прочитанного-услышанного-увиденного. Не у всех, но у многих. Но есть и то, что в жизни не помогает, но увлекает и заставляет с маниакальной тщательностью изучать. В моем случае я очень много читала о местах, куда мы с мамой ездили, начиная с рельефа местности и заканчивая историческими фактами, всеми, которыми можно было нарыть в Интернете, доступных книгах, а раньше так и в библиотеке. Место, где родился Олег, меня жутко заинтересовало. И я просто — напросто допрашивала Олега о его поселке, о Магадане, о бухте, об охоте на медведей, о туристических походах с огромными рюкзаками, о его юношеских приключениях, о Владивостоке, где он служил.

Мы шли и говорили, шли и молчали, потом опять говорили, потом опять молчали, а снег все шел.

Я уже давно заблудилась в хитросплетениях питерских улочек, арок, переулков, проездов. Для меня подобная прогулка стала бы весьма утомительной, хотя и целевой, но получилось удивительно хорошо, легко, и тепло.

Да и разговор, как это ни удивительно, сложился. Надеюсь, для нас обоих.

У людей с моими особенностями в большинстве своем есть так называемые «спец интересы». Это может быть все, что угодно. Особенно хорошо, когда то, чем получается заняться в жизни, совпадает с твоими излюбленными сферами. Сферы эти разнообразны. Как правило с большим уклоном в точные науки. А благодаря хорошей памяти это дает больший объем знаний на единицу прочитанного-услышанного-увиденного. Не у всех, но у многих. Но есть и то, что в жизни не помогает, но увлекает и заставляет с маниакальной тщательностью изучать. В моем случае я очень много читала о местах, куда мы с мамой ездили, начиная с рельефа местности и заканчивая историческими фактами, всеми, которыми можно было нарыть в Интернете, доступных книгах, а раньше так и в библиотеке.

Место, где родился Олег, меня жутко заинтересовало. И я просто — напросто допрашивала Олега о его поселке, о Магадане, о бухте, об охоте на медведей, о туристических походах с огромными рюкзаками, о его юношеских приключениях, о Владивостоке, где он служил.

Это было безмерно далеко. Как другой мир.

Я помню, как долго мы ехали на поезде до Читы и обратно, это было целой вечностью.

А ведь Владивосток еще дальше. А в Магадан поезда не ходят совсем.

Оказывается, Олег бывал даже в Штатах, еще в средней школе ездил в Северную Дакоту по обмену, отец помог через друзей — летчиков, это было незадолго до того, как родился брат… и мужчина бросил семью. Олегу казалось, что отец в тайне надеялся, что сын останется в Америке. Ну или попытается хотя бы после учебы переехать в Штаты. И Олег уверен, что это сильно бы изменило жизнь и его, и его родных, ведь если бы так сложилось, он вполне мог бы «перетянуть» мать и брата за океан в страну, где об аутистах знают в миллиард раз больше, чем у нас. У людей с подобным диагнозом там есть больше надежды на будущее.

На мой взгляд он был абсолютно прав, только меня кольнула мысль, что если бы так случилось… мы бы никогда с ним не встретились.

Ну и львиную долю времени мы говорили об аутистах, точнее о брате Олега.

Уже глубоко за два часа ночи мы, тихонько проскользнув в мою комнату, пили чай, а я все никак не могла насытить бездонную утробу монстра под названием «моя память» и еще более страшного монстра — «мое любопытство». Родные предупреждали, что я склонна к фанатизму, и меня надо просто осаживать. Это правда, я на подобное честное заявление не обижусь. Даже буду рада, что человек понимает меня, и, прерываясь, дает себе возможность отдохнуть и не оттолкнет меня в будущем.

Жалко, что Олег этого не знал, и я заметила, что он уже просто клевал носом, путаясь в фразах.

— Ой, прости, прости, пожалуйста. Меня надо останавливать, — я расстроилась, всплеснула руками.

Он сонно улыбнулся.

— Буду знать. Я не привык, не знал, что…

— Что мы умеем много слушать и много говорить. Еще как. На самом деле. Да-да. И я уверена, что и твой брат нуждается в общении.

Он покачал головой.

— Я больше молчал. Не думал, что ему это надо. Мне казалось, что ему хорошо в своем мире, а мы его больше раздражаем. Да и знаешь, я научился его воспринимать без… негатива, кажется… да честно, только сейчас. Нам никто не объяснял. Никто не мог помочь.

— Если мама смогла научить его читать, он миру более чем открыт.

— Может, ты и права…

Он поднялся и протянул мне руку.

— Спасибо, — а потом замер. — А ты спокойно относишься к прикосновениям?

— Не всегда, в большинстве своем мне не нравится, когда меня трогают люди, даже близкие. Но сейчас…

Моя рука пожала его большую ладонь.

— Всему можно научиться, и можно даже сделать так, что отчего-то подобного ты будешь испытывать удовольствие, хотя бы потому, что пересиливаешь и в чем-то побеждаешь себя.

Он закрыл глаза на мгновение и кивнул.

— Последний вопрос. Можно?

— Давай, — Олег обернулся уже у двери, согнувшись в неудобной позе из-за низковатого для него потолка.

— Ты будешь лечить горло?

Он широко улыбнулся.

— Да, госпожа доктор.

Уснула я быстро. Моментально. В моих снах кружился снег, было тихо и тепло. А вот утро, которое для меня началось очень поздно, заставило слегка потускнеть воспоминания о ночной прогулке.

Елизавета настойчиво мне писала, выражая желание встретиться. Написал и даже позвонил Евгений.

Я понимала, надо ответить и тому, и другому. Но как же мне этого не хотелось.

Из двух зол я выбрала меньшее и после завтрака написала:

«В чем будет состоять суть нашего разговора?»

Ответа я ждала долго. Дочери Татьяны Петровны видимо пришлось подумать, прежде чем уложиться в краткое сообщение.

«Вы видели маму последней. А я ее много лет даже не слышала. Я хотела узнать, может она что-то говорила обо мне»

Я села на стул и задумалась, уставившись на погасший экран телефона.

Что бы я ей сказала? Что мать сожалела о том, что случилось. Что обе они были излишне категоричны в принятии решений и их реализации. Что теперь ни одни слова уже ничего не исправят. Или исправят?

Нейротипичные люди, они особенные, для них так важно почувствовать надежду даже там, где ее нет вовсе. Для прощения самих себя ли, или для того, чтобы прийти в равновесие с собой и с миром? Как Олегу, которому нужна надежда, а не жалость. Надежда на то, что в мире есть хорошие люди, люди, которые его поймут.

«Хорошо. Где вы хотите встретиться?»

«Кафе на Невском проспекте. Там тихо и спокойно»

Адрес в сообщении не замедлил себя ждать. Мы сошлись на том, что в три часа дня она будет меня ждать.

Одевалась я со всей тщательностью, в темные свитер и брюки (как знак траура), зачесав волосы в тугой хвост.

В квартире стояла тишина. Ботинок Олега, как и сапог Марии, на полочке не было. Дома была только председатель квартиры, но из ее комнаты не доносилось и звука.

Яркое солнце ослепило, светило давным-давно растопило вчерашний снег. Оно не так давно царствовало на небосклоне, но уже бежало к горизонту несмотря на ранний час.

Хорошо жить в центре. Ты всегда в близи излюбленных мест. Спальные районы не дарили даже близко того ощущения, что старые улочки и широкие центральные проспекты.

Зеленые человечки на светофорах семенили вместе со мной, и, кажется, готовы были перепрыгивать большие лужи на асфальте, ступеньки и взбираться на высокие поребрики.

Едва умывшиеся под снегопадом витрины, опять были забрызганы черными каплями. Машины проносились мимо, любуясь своей мощью в отражении. Люди наоборот, спешили, ничего не замечая, кроме самих себя, да и себя вскользь, мыслями они наверняка далеко.

Кафе нашла на удивление быстро, хотя почему на удивление, ведь я постоянно сверялась с картой на телефоне.

Женщина, встретившая меня у входа, была хоть и в пожилом уже возрасте, но очень ухожена, оттого ей сложно было дать ее года. Дочь Татьяны Петровны была худощава с тонкими кистями пианистки и толстой косой, в которой пробегали седые пряди. Говорила она с акцентом, причем, чем больше волновалась женщина, тем отчетливее он был слышен.

Она поначалу, конечно же, искала моего взгляда, но была достаточно проницательна, чтобы в какой-то момент отступить. Хотя причиной тому могли стать мои слова, точнее слова Татьяны Петровны, которые я пересказала ее дочери почти дословно. Об отношении, о сожалении. Наверное, будь я более нейротипичной, то взяла бы ее за руку и описала бы то, что чувствовало мое сердце: тоску и печаль, горечь, сожаление, что одна любовь разрушила другую. Хотя на самом деле не разрушила, но это ли теперь важно.

Она заплакала. Я смотрела на нее, и мне тоже хотелось плакать. Было жаль того, что эти женщины потеряли друг друга вот так.

— Господи, да пропади она пропадом эта квартира. Мой муж зарабатывает настолько хорошо, что я не нуждаюсь ни в чем, и наши дети и внуки не будут. А она, лучше б она позвонила, написала. Я б ее забрала. Я б приехала…

Платочек дрожал в руке. Она не вытирала слезы. Смотрела перед собой, погруженная в воспоминания о матери. В собственную горечь. Наверное оттого, что ей требовалось приглашение, чтобы приехать к матери…

— Они так и не нашли виновного?

Я покачала головой.

— Мне об этом неизвестно.

Она закрыла глаза.

— У меня от мамы ничего не осталось, пансионат, в котором она проживала с июля, не отдает мне ее вещи до конца следствия. И боюсь, зная нашу страну, все самое нужное исчезнет. Я еле-еле выбила право ее похоронить. После всех этих экспертиз. И пока эта волокита длится, у меня выходит срок визы. Это жестоко.

Да, жестоко.

Мы попрощались, хотя, думаю, она и не заметила моего ухода, и я вышла под зарядивший с уже темных небес дождь.

Телефон зазвонил, когда я уже была уже недалеко от Садовой.

— Танюш!

Оля. Плачет.

— У нас такая беда!

— Что случилось?! — мое сердце готово было остановиться.

— У нас квартира сгорела.

— Митя?

— Нет-нет! Нас дома не было! — еще пуще прежнего разревелась Оля.

— Чем помочь?

— Нам с Митей надо… пока жить где-то… И я… Я даже не знаю… Я понимаю…

— Так ко мне, о чем тут говорить? У меня хватит места!

— Мы… а я…

— Там есть кто-то рядом?

Послышалось шуршание в трубке.

— Здравствуйте, я сосед. Тут еще и пожарные, у нас тут часть вещей, — сообщил мне мужской голос.

— А где Владимир, ее муж?

— Он в командировке. Тут весь подъезд погорел, газ полыхнул.

— Я поняла. Я приеду.

— Я еду к родным в Симагино, это середина пути. Тут холодно, чтоб они не мерзли на дороге. С пацаном.

— Алло, Тань, если что, нас могут в школе разместить, — забрала трубку Оля.

— Я поняла. Но вам лучше тут будет. У меня есть одежда и еда.

— Спасибо…

Я почти бегом припустилась домой, правда, так сильно разволновалась, что едва ли не лишний круг сделала.

Как мне доехать до Симагино?

В квартиру вбежала, запыхавшись будто за мной все демоны ада гнались. Только… Олега, который мог бы подсказать, что делать, не было. Полка хранила только его тапки, но никак не большущие ботинки.

— Ты чего, Тань?

Голос Марии с трудом пробился в сознание, в котором царствовала лишь паника.

— Мне надо в Симагино. Сейчас, но я не знаю, как.

— Такси? Нет?

— Такси, — я посмотрела на нее, как на пришельца с Луны.

— Ну да, — она пожала плечами, — отвалишь косаря два в одну сторону, но, если срочно надо…

— Да, очень срочно, спасибо!

Две тысячи! Жуть! Я вызвала самое дешевое такси, в котором, кажется, мало кто говорил по-русски. И засуетилась по комнате. Почему-то важно было помимо прочего захватить именно одеяло, и я даже не спросила, что надо было еще.

Телефон зазвонил, я схватила, даже не посмотрев на номер.

— Таня! Это Евгений!

— О, Евгений, вы очень не вовремя. У меня большие неприятности, и я очень жду звонка.

— Что случилось?

— Я не могу…

— Татьяна! — он сказал это так, что у меня по коже побежали мурашки. — Что случилось?

Он говорил спокойно, но это не давало возможности уйти от ответа.

— У моей сестры в доме взорвался газ, и мне надо ее и ребенка грудного забрать к себе. Я жду такси.

— Я тебе помогу, — это было сказано тихо, размеренно.

Перед глазами встали его лицо, черные длинные ресницы, тонкие нити серебра в темных прядях.

— Куда ехать?

— В Симагино, — это было сказано помимо воли, просто потому, что он приказал ответить.

— Мне надо полчаса. Откуда забрать?

Я послушно произнесла номер дома. А он отключился, не прощаясь.

Ровно через полчаса под окнами стоял на аварийке микроавтобус. Светлый. Как белый конь. Водитель курил, приоткрыв окно и с кем-то болтая по телефону. На боку его машины красовался герб самого лучшего университета Северной столицы.

Дверь отъехала, и на тротуар спрыгнул Евгений. На нем была светлая куртка, светлый шарф. Он весь был светлый и какой-то блестящий в свете фонарей. Как рыцарь. Хотя это наверное потому, что опять пошел снег.

Мужчина взял из моих рук сумку и помог взойти по ступенькам в светлый же салон, а захлопнув дверь, сел рядом, не спрашивая, не интересуясь, касаясь локтем, бедром.

— Трогай, Вадим.

Говорил он тихо, как и мне по телефону, как и в аптеке, но водитель сразу же оторвался от разговора и начал выруливать с узенького парковочного места.

Все это будет дорого мне стоить, в этом я была уверена.

Но я даже не представляла насколько?

Из службы такси мне так и не перезвонили.