Весь спектр любви

Глава 13 «Дыхание»

Меня заставила остановиться только боль. Она жгла и выворачивала правый бок, сводила с ума и без того взбудораженный мозг, требовала упасть на землю и больше не двигаться. А это мозгу не нравилось. Его только что загнали в две ловушки, из которых выхода он не находил, кроме разве что сдаться… Остановиться…

Не знаю только как… Меня не учили этому. Точнее учили, но эта наука давалась мне с трудом.

Я застыла посреди небольшой просеки, хриплое дыхание срывалось с губ, и, словно живое, похожее на противную склизкую гусеницу, падало на землю.

Хорошо, что вокруг никого. Никто не вносит еще больший резонанс в и без того искаженный мир.

Я крепко зажмурилась, а когда глаза открылись, окружающая действительность стала вдруг фиолетовой, точно смотришь сквозь окрашенное стекло. Но страшнее было другое. Реальность рвалась, расходилась, и с нынешним временем встречались куски времени совершенно иного, как и вместо опавшей листвы, тонких красных ветвей, хмурого осеннего неба, проявлялась совершенно иное место. Выкрашенные в желтоватый цвет стены. Потертые тысячами ног ступени, перила с лоснящейся деревянной перекладиной. Время и место, когда и где моя сестра решила, что для нее важнее быть центром не только классной, но и мальчишеской жизни. Когда мы не общались. А я не понимала. И мне было очень больно и обидно. Как боль в боку, только в сердце. Она вздыхала по нему. Самому симпатичному старшекласснику, как и многие девочки. Именно его руки дернули кофту, именно его голос отпечатался в памяти навечно. Евгений похож на него. Те же пряди челки, длинные ресницы. Только старше и грубее. И безопаснее.

Уверена (почти), Евгений не причинил бы мне вреда. И говорил он то, что я не раз слышала от матери, тети, бабушки, психолога и от тех, кто, как и я, является далеким от нейротипиков, и уже давно и успешно сосуществовал с похожим человеком, который только и мог понять в полной мере, как мы ощущаем и воспринимаем этот мир. И… Он сам сказал, я ему нравлюсь, а значит, мне не надо ломать голову над фразами и поступками.

Но на темноволосого мужчину, вполне возможно из-за общих черт во внешности проецировались мои далеко не самые приятные воспоминания.

И что-то еще. Что-то, что делало совершенно немыслимыми его прикосновения. Что-то, что существовало вне логики и понимания.

И как быть с тем, что «нас познакомили»?

Телефон, стоявший на беззвучном режиме, завибрировал в кармане пуховичка.

Это был он, конечно же он.

Телефон опять спрятался в карман. А на меня накатила дрожь. Я засунула руки в рукава теплой куртки и просто пошла вперед, надеясь, что сам парк отпустит меня на свободу. Так и случилось, правда, на город уже накатили к тому времени ранние зимние сумерки. Дорога шла вдоль реки, а потом то ли река, то ли дорога свернули в сторону, и я оказалась у самой кромки огромного поля, на другом конце которого сиял огнями Большой Обуховский мост и город за ним, как яркой оградой.

Мимо проносились машины и, что удивительно, шли люди, да и время было около пяти. И я шла, шла до тех пор, пока слева опять не разлилась река, а над головой громадой навис мост. Ноги еле передвигались. Мир, точно розгами от звука проезжающих машин, хлестал по нервам. Очень сильно хотелось плакать, правую руку в импровизированной муфте, я уже расчесала в кровь. А путь еще такой не близкий.

Бегущая строка остановилась прямо рядом со мной. Я была так удивлена, что сделала шаг на подножку и очутилась в практически пустом металлическом коробе, который скрипел при движении, пах тепловатой сыростью, усталостью и тысячами людей. Этот запах смешался с залетевшим в двери на остановке ветерке. Кондуктор — полная женщина в оранжевой накидке подошла ко мне и долго смотрела.

— Девушка, у вас проездной?

— А, нет, из… вините, — я растерянно полезла в сумку и долго не могла найти кошелек.

В таких случаях, моя сумка была моей выручалочкой, в ней было помимо основного ровно пять маленьких кармашков: для паспорта, для налички, для салфеток, для ключей и банковской карты, на которой было ровно столько, сколько бы мне хватило, чтобы купить билет домой к маме.

Когда-то я решила для себя, что это необходимо. И приблизительно тогда же задалась мыслью, что однажды будет некуда ехать. Это было страшно, потому эту мысль я заглушила. Но пятый кармашек все же появился, он был на крепкой жесткой молнии, словно запечатанный тайник.

Я открыла кармашек с мелочью и отсыпала содержимое прямо в ладонь женщины.

Та удивленно посмотрела на горку десятирублевых монет, отсчитала нужное количество остальное вернула мне, выдала билетик и пошла к своему месту в начале салона, но остановилась на полпути:

— С вами все в порядке, девушка?

— Не… не очень. А куда идет автобус?

— До Херсонской. Метро «Площадь Александра Невского».

Я кивнула, и когда она уже отвернулась, сказала: «Спасибо»

Мерное покачивание и практически полное отсутствие пассажиров сделали поездку в транспорте более-менее приемлемой. Общественный транспорт никуда не торопился. Нас обгоняли машины, они пролетали мимо, как тараканы. Окрашивали серый асфальт желтыми фарами. В желтое. И стирали за собой цвет своими же телами.

Телефон в кармане опять завозился.

Там было много звонков от Евгения и даже сообщения. Их читать не стала.

Несколько сообщений прислала Оля. Это были фотографии. Яркие и чуть-чуть размытые. От них резало в глазах, но они разогнали тьму в душе. В комнате Мити обои были новыми, ярко-голубыми, я видела такую голубизну над Байкалом зимой, когда была там с мамой. По флизелиновому небу летела эскадра белых пузатых самолетов с пропеллерами. На полу лежал изумрудный коврик, мягкий и теплый, так казалось. И я помню, как бегала по такой траве за Олей, когда мы были маленькими. На фотках они улыбались. И было абсолютно понятно, что они счастливы. И мне тоже очень хотелось быть счастливой. Радоваться яркости и цвету в той мере, в какой для меня возможно, чему-то новому и всему старому, что есть. Пусть даже иногда это утомительно, пусть тяжело. Только я не уверена, что Евгений, несмотря на схожесть наших особенностей, сможет это все принять. Да я уверена, что не сможет, потому что… потому что…

Жаль, что я не могу уснуть. Не могу закрыть глаза. Забыться хотя бы на время. Что-то все время мешает.

Денег осталось до зарплаты, а соответственно и до момента, когда надо будет платить банку, совсем немного. И мне пришлось, сцепив зубы спуститься в шумное метро. Хорошо, что к тому времени как я добралась до станции, больше народу уже из подземелья выходило, чем заходило, а значит, и в центр ехало гораздо меньше. Но выходить на станции Невский проспект пришлось все же в толпе людей.

Это истощило полностью, вымотало до основания. И, пожалуй, у меня не было иного выбора, как написать сменщице, что ее напарница заболела.

До дома я добралась шаркающей походкой, еле попав в замочную скважину ключом. Голова болела, в ушах били молоты о наковальни.

— О, знакомьтесь, Наташенька, это наша Татьяна, — командирский голос председателя квартиры окончательно доконал.

Мне было абсолютно не интересно, кто такая Наталья Юрьевна, с какой стати ее со мной пытаются познакомить. Поэтому я поступила так, как поступала всегда, когда считала, что меня это не касается, когда я слишком устала, чтобы пытаться играть по правилам социума.

— Таня… — окрик Галины Тимофеевны, съела закравшаяся дверь. И наконец-то наступила тишина.

Я опустилась на пол и закрыла глаза. Пальцы уже давно обратили в тлен несколько салфеток из заначки. Они складывали белые бумажные простынки и раскладывали, проводили по сгибам разворачивали и разглаживали.

Потребовалось, чтобы прийти в себя, около часа времени в темноте, в тишине, через которую со временем стали пробиваться звуки. Но они уже не так били по нервам. У меня был хороший дом. Хорошее убежище.

Когда появились крохотные силы, я бросила одежду на диван, ополоснулась в душе, не включая свет, и выпив полграфина, поднялась в свое гнездышко.

Тревога не отпускала, накатывала волнами, потому из шкафчика я достала таблетки. Всего лишь снотворное, но приличную дозу, такую, чтобы забыться на целую ночь, а желательно на сутки. Потом будет проще, но сейчас надо восстановиться.

Это был странный футуристический сон. Я бы даже не смогла его описать. В нем было очень много красок и звуков, что удивительно, обычно после таблеток я проваливалась в темноту, но в это раз сон был похож сумасшедший калейдоскоп, и я шла среди этой круговерти, не имеющей ни начала ни конца не останавливающейся. Но, как ни странно, я смогла отдохнуть.

А когда проснулась за окном солнце уже клонилось к закату. Желудок требовал еды и воды. Телефон был завален сообщениями. От мамы, которая все причитала, что я ей редко звоню. От сменщицы, с вопросом, а выйду ли я завтра. От Оли, радостно докладывавшей, как идет обустройство и уже приглашающей в гости. От Евгения, который сообщил, что готов пересмотреть некоторые свои привычки и поступки, если это для меня необходимо. Забавно, нам с нашим «расстройством» трудно искать компромисс. И к ним в отношении с этим человеком я была не готова.

В коридоре нос к носу столкнулась со председателем квартиры. И я могу руку дать на отсечение, что она меня специально поджидала.

— Вчера что-то случилось? — это был прямой вопрос без обычных приветствий и светской болтовни. Топорщившийся накрахмаленный воротничок блузки двигался вместе с челюстью.

— Да. Я неважно себя чувствовала. Добрый день, Галина Тимофеевна.

Женщина сощурила глаза.

— Настолько, что ты не могла сказать и слова человеку?

— Какому?

— Приехала мама Олега, и я хотела вас вчера познакомить, но ты…

— Я была слишком уставшей. Прошу прощения, — да, за то, что тебе плохо и надо побыть одной, тоже надо извиняться. Мама научила. И Оля.

— Ты знаешь, что ее младший сын… — женщина запнулась. — У него тоже самое, что и у тебя.

— Нет, не тоже самое, даже не близко.

Председательница поджала губы.

— Неважно, суть одна и та же. И она приехала сюда всего лишь на неделю передохнуть.

— Галина Тимофеевна хочет попросить, чтобы вы не встречались. По возможности, — из кухни вышла одетая в яркий синий халатик и тапочки с помпонами Маша.

— Я постараюсь, — мне только легче, знакомства с новыми людьми в мои планы на ближайшее время ни коем образом не входили.

Прямо как в школе…

На самом деле, когда сбрасываешь груз усталости, окружение кажется менее чуждым.

У меня было отличное настроение. Хотя две данные дамы напомнили, в каком мире я живу. Окей, в конце концов, это логично, если человек от чего-то устал, то ему на отдыхе совсем не хотелось бы соприкасаться даже с чем-то похожим.

Маша исчезла на кухне. А вот Галина Тимофеевна задержалась.

— Тань, ты не обижайся. Просто мы хотим, как лучше.

— А они разве вам родственники?

Женщина приподняла бровь.

— Нет.

— Так стараются ради близких людей, ну, мне так кажется.

Она опустила голову.

— Иногда в жизни так происходит, что никого ближе нет, кроме соседей по коммуналке. Тебе стоит об этом задуматься. Если конечно для тебя это имеет смысл, — она развернулась и тоже пошла в сторону кухни, но неожиданно замерла. — А я уверена… хочу верить, что для тебя имеет.

Рефлексия для таких, как я, это стиль жизни, когда ты осмысливаешь, разбираешь, препарируешь все, что говорят и делают другие. Для меня все началось с того, что я устала обижаться на людей, начала считать себя мнительной и злой. Глупой, в конце концов. Слова собеседника звучали для меня совсем не в том смысле, который он в них вкладывал изначально. И часто принимая все за чистую монету, я ошибалась в своих обидах и непонимании.

Это не сильно трогало, если исходило не от родных, но, когда Оля выросла, а у нее помимо меня появился круг общения, который требовал иного подхода, а она очень хотела привести меня в свой круг, я столкнулась с этой проблемой. Иногда даже ее слова причиняли мне жуткую боль, а она на самом деле не понимала, где провинилась. Потому каждое слово и поступок другого человека мной анализируются и далеко не по разу.

Эта женщина прикипела душой и к Маше, и к Олегу, и, хотя я была похоже младше их обоих, меня считали скорее либо равной, либо угрозой мирного сосуществования в квартире. И она стала не просто педагогом и председателем коммуналки, но еще и кумой.

Но видимо женщина понимала, что у нее собственно нет того, ради кого бы стоило не видеть и не слышать окружающих.

Все правильно, но почему-то обидно. Всегда обидно становится парией.

Да, определенно, надо прогуляться.

— Как вы там? — первое, что я спросила, когда приложила телефон к уху, выйдя из парадной на прогулку. Дальше с интересом слушала о том, как Митьке понравилась новая квартира, как сестре недостает ее вещей, как тетя собралась приехать в необжитое гнездо, как стрессует от этого Вова.

Мы говорили долго, с ней мне было приятно говорить. Она была дорогим для меня человеком. И в каком — то смысле она умнее. Может… она знает ответ?

— Оль, скажи мне…

Олю разъярило произошедшее с Евгением. Однако эта история была для нее табу в разговорах, и сестра лишь дала мне совет держаться от него подальше. Что меня совершенно не удивило. А вот потом пришлось обрисовать всю ситуацию, сложившуюся в коммуналке и нежелание видеть меня остальными соседями. Это Олю уже потрясло. И после того, как она выговорилась, последовал очередной совет, который поразил меня.

— Знаешь, купи пирожных и бутылочку вина.

— Олег не пьет.

— А причем тут Олег? Для его матери и для Галины, и скажи, что извините, мол, так получилось, прошу простить и понять. Улыбнись, ну и там скажи, как у нее рукастый сын. Он же тебе пол починил.

— Вот прямо в таком порядке?

— Прям в таком. И забей на их слова. Для тебя это важно, я только сейчас поняла.

Она поняла, а я вот не очень.

Эх, на прогулке пришлось заняться тем, чтобы выбрать самые вкусные пирожные и самое хорошее вино в пределах суммы, которую я могла себе позволить. Правда, пришлось залезть в запретную карточку. Но не суть — в квартиру я заходила с большим хрустящим пакетом.

Мне повезло. Они все были на кухне.

Я скинула куртку и глубоко вздохнув прошла на кухню, дверь куда была слегка приоткрыта. И несмотря на весь шум, созданный мной, никто не вышел, что… удивительно.

Знаете, что чувствует жонглер, первый раз выступающий перед большой публикой, а теперь умножьте это ощущение на миллион, добавьте то, что я не всегда могу правильно понять недовольство от своего присутствия, и буду, как плохой продавец, до последнего навязывать людям совершенно не нужное.

На кухне было светло, на столе ютились пара скромных тарелок с салатиками, колбасная нарезка, хлеб в старой плетёной корзинке.

За столом сидела та самая женщина, которую я видела мельком вчера в коридоре, за ее спиной, прислонившись к подоконнику, стоял Олег, рядом с гостьей сидели Маша и Галина Тимофеевна.

— Таня! — Олег, оттолкнувшись, встал, и мне вдруг стало казаться, что он мне рад. Это неожиданно согрело.

В отличии от Марии и председательницы: они обе разом поджали губы.

Это бы сделала и гостья. Но… Она вдруг повернулась к сыну.

— Добрый вечер, — вежливость — самое крутое оружие. Меня этому учили все. Просто это термоядерную бомбу я использую только на работе и… сейчас. — Наталья Юрьевна, я не ошиблась? Здравствуйте, — я протянула ее руку, и та ее с удивлением пожала. Да, прикосновение теплой, чужой ладони мне не понравилось, но поверьте, вы этого даже не заметите, потому что второе чему мы учимся, это маскировка. Для нас это игра, тяжелая игра на истощение. Для вас это образ жизни. — Очень рада познакомиться, Олег у вас просто золото, очень приятно познакомиться с его мамой. Я прошу прощения за вчерашнее, у меня к сожалению, был крайне неприятный день, но грубость моя не имеет прощения. Вот, прошу принять от меня в качестве компенсации, — и водрузила на стол пакет, из которого показалась толстостенная бутылка, красивая коробка с пирожными, которых хватило бы на все сообщество.

— Ой, Татьяна, ну что вы! — она смотрела на меня такими широко открытыми глазами, что мне показалось, они сейчас выпадут из глазниц. Собственно, ее выражение лица мало чем отличалось от лиц Галины Тимофеевны и Марии.

И только лицо Олега было совсем не удивленным.

Завязалась беседа, на которой я была сосредоточена настолько, насколько не была даже во время собеседования на должность фармацевта. Женщины говорили, спрашивали, рассказывали свои истории.

И только Олег молчал.

Я уже была на грани, но не могла заставить себя остановиться. Мама позвонила как всегда вовремя, и, вежливо откланявшись, я убежала в свою комнату.

— Да, мам, нет, мама, не надо воспринимать Олю так буквально. Со мной все хорошо. Я же с тобой разговариваю, а ты знаешь… Нет я не буду больше с ним видеться никогда. Да, обещаю. Хорошо. Конечно. Я буду рада. Да давай.

— Видеться с Евгением?

Голос Олега заставил меня резко обернуться и совершенно неожиданно оказаться уткнувшейся носом в его грудь. Темная синяя футболка приятно пахла. А сам его голос уже не резал слух.

— Что случилось? Он обидел тебя? — когда я поняла глаза, мужчина заслонил собой весь мир.

— Я взрослая, и вполне могу способна решать проблемы.

— Есть проблемы, которые ты не решишь.

Почему-то сейчас мне вспомнились слова именно Евгения о том, что странно, что меня отпустили вот так и дали жить без опеки мужчины.

— Да. Не могу.

В этом можно легко сознаться. Ведь так и есть.

— И ты так легко это говоришь?

— А как еще? Ты тоже не можешь решить всех проблем.

— Я знаю.

По скулам у него заходили желваки. Но вдруг пахнуло осенним вечером, длинной прогулкой, бликами темной Невы и теплом его ладони. Это ощущение захватило и не отпускало.

— Я не знаю, как тебя… как сказать. Помоги мне.

— В чем? — странное чувство нахлынуло. Голова закружилась.

— Я хочу тебя коснуться и не хочу… сделать так чтобы тебе было… не хорошо.