Весь спектр любви

Глава 14 «Человечья жизнь»

— Попробуй. Если будет плохо, я скажу.

Он наклонился, а с его ростом ему пришлось согнуться в три погибели. Широковатый нос коснулся моей щеки. Сделал круг, точно принюхиваясь, и замер, чуть ниже и чуть ближе к моим губам. Глаза мужчины закрыты, но ресницы подрагивали, дышал Олег странно: будто воздуха ему то не хватало совсем, то становилось вдруг слишком много.

И когда его губы спустя секунд тридцать все же решились — коснулись моих, это было как Большой Взрыв. Собственное тело мое, сто раз мною изученное, привычное, вдруг задвигалось, перестраиваясь, как в конструкторе, мутируя, кажется, совсем бесповоротно. Сердце стало больше, как и то, что жило внизу живота, оно тоже стало походить на черную дыру. Оно жаждало, как монстр, заполучить Олега. Но самым удивительным было то, что я точно смотрела на это все со стороны. Из той самой комнаты, с которой меня познакомил Евгений, сидя в уютном кресле, и наблюдая за тем, как крохотная машина, преодолевает удивительный путь. Только тот ролик был замкнут во времени и ограничен пространством, а у меня есть белая вечность и бесконечность. И кажется, я не устану каждый раз смотреть на то, как распадается на молекулы мое собственное тело, когда губы Олега отрываются от меня, и собираюсь обратно, когда они касаются вновь моей кожи.

Но почему? Я ведь не люблю чужие прикосновения!

— Это так…

— Олег! — окрик из коридора заставил нас обоих застыть, наши губы так и не разомкнули тесного контакта, и носы обдавали горячим дыханием кожу партнера.

Он оторвался первым, и это сейчас было физически…

— Больно!

Даже моему «я» в том самом кресле.

Он застонал. Приник к губам, давая мне вздохнуть.

— Ты сможешь еще с нами побыть?

— Это тебе надо или правилам приличия?

— Да.

И мы были вернулись, правда, порознь, потому что Олег был в туалете.

Мы стояли рядом у подоконника, слушали рассказы его матери и Галины Тимофеевны, обсуждали состояния медицины и цены на билеты. Только я была адски напряжена. Ведь сейчас мне надо было быть одновременно и здесь, и там… А Олег все лишь усугублял: иногда он намеренно касался меня, то снимал со свитера невидимую пылинку на плече, то наклонялся ниже, будто почесать ногу, отчего его нос почти касался моей шеи, то поворачивался к окну, будто выглядывал на улицу, и тогда я оказывалась за его широкой спиной, как за высокой стеной, отсеченная от гостей, соседей и их пристальных взглядов.

Уже после девяти вечера мы разошлись и то, только тогда, когда Олег, сославшись на необходимость съездить по делам, нас покинул. Хотя я уверена, что оставшиеся на кухне Галина Тимофеевна и Маша найдут поводы для разговоров.

В комнате было уютно и прохладно. Пахло влажным питерским воздухом и зимой, которая активно завоёвывала каменную крепость — Петербург. Странное чувство, порожденное его поцелуем, продолжало жить, оно то усиливалось, то спадало, но никак не хотело уйти насовсем.

Вечер запорошил город снегом, желтые фонари, как золотые жилы, блистали вдалеке, разбегаясь в разные стороны. Темные угловатые крыши домов рисовали странные футуристические узоры на фоне городской подсветки.

После десяти квартира все же затихла. И я вместе с ней. Хотя паре салфеток точно не повезло. Я смотрела в окно, складывала и раскладывала рифлёные кусочки бумаги и… не думала, если начинать — странное чувство становилось прозрачным и далеким, как призрак из сказок, а этого почему-то совсем не хотелось.

Тихий стук в дверь заставил вздрогнуть. Я удивилась, но дверь открыла, не спрашивая.

Он стоял в куртке и волосах блестели капельки воды, которые когда-то точно были снежинками, но перестроились…

Чувство внизу живота стало большим и горячим.

Я отступила. И он вошел. Снял ботинки, которые обычно обитали у входной двери, поставил их аккуратно у самого моего порога. Его куртку я положила стол.

— Ты позволишь…

Это был вопрос. Не утверждение. Мне так показалось.

Я не стала отвечать, просто подошла и потянулась к его губам своими. И мне было и хорошо, и плохо. Хорошо потому что, чувство было удовлетворено, плохо, потому оно выросло еще, и этого ему стало мало. Чувство, которое не могло насытиться.

Его запах был приятен. Немного дезодоранта, немного сигарет, немного снега, немного чего — то огненно-сладкого.

Я даже не почувствовала, как по щекам побежали слезы. Он замер.

— Что такое? Что не так? Что надо делать?

— Тоже что и сейчас. — я вытерла лицо ладонями.

— Тебе больно? Неприятно?

— Нет, мне плохо оттого, что хочется большего.

Он осторожно коснулся моего лба, откинув прядь.

— У тебя не было секса раньше?

— Нет.

— Танюш, ты же знаешь, что в первой раз может быть… больно?

— Читала об этом.

— Боюсь, что, если вот так сразу… потом ты больше не захочешь, но и как этого избежать, не знаю.

— Я буду готова, — подумав, решила я.

— Только говори мне, говори все, что чувствуешь. Обо всем. О том, что тебе приятно или больно. Страшно, болезненно.

— Я буду…

Под его руками моя домашняя футболка поехала вверх, по коже побежали волны мурашек, и его ладони, как большие корабли, лишь усиливали эффект цунами.

На самом деле я прекрасно понимала, что со мной происходит. Я могла дословно воспроизвести описание из книг, но одно дело видеть все это в формулах, понятиях, терминах, и совсем другое ощущать самой.

Но самым большим открытием для меня стало то, что, чем больше огня внутри, тем менее слышен и ощущаем мир. Он становился зыбким, как мираж, звуки и запахи притуплялись, и поверьте, это несравнимое ни с чем чувство. Количество раздражителей резко сокращается, и ты будто оказываешься в вакууме. И не только ты. Еще кое-кто. Это вакуум создающий. Его грудная клетка вздымается быстро-быстро. Руки движутся, горячее дыхание обжигает, но ничто не режет слух: ни шорох плоти о плоть, ни свистящее дыхание, ни его не мое. Ни гул города, через тонкую щель в окне. Капли по дну раковинки.

Пожалуй, первое, что заставило вернуться хотя бы слух, стало ощущение его руки в трусиках. Правда, это же ощущение ровно через мгновение унесло даже зрение.

В тот момент я не могла думать о стеснении, о том, что могу сделать что-то не так, неправильно понять, оценить ситуацию. Его рука управляла мной, как игрок с мышкой в руках целым огромным миром. И у меня не было возможности, даже если бы я хотела, сказать «нет». И я была очень рада тому, что не могла этого и тем более не хотела.

А уж в тот момент, когда его палец скользнул в меня, я перестала существовать для мира. И мир для меня. Только непередаваемо сладкое необходимое напряжение, которое росло с каждым движением в геометрической прогрессии. И было мало одного пальца. Мне хотелось большего, но в этот раз все же оказалось достаточным. В какой-то момент мир сжался в одну точку, а потом расширился до пределов вселенной, у которой может пределов и нет… Ведь никто их не доказал.

Я дрожала, но не от холода, а точно полностью растеряла все силы. Еще некоторое время мир вокруг был тих и стерилен. И лишь спустя несколько минут я открыла глаза и поняла, что лежу на руках и коленях у Олега, который напряженно вглядывается в мое лицо.

— Если это всегда так — то это здорово.

— Это должно быть даже лучше, — он вздохнул. — Причем, если оба партнера стараются, то оба получают удовольствие.

— Ты не получил.

— Получил, не физическое, — он улыбнулся. — Эмоциональное. И даже больше, чем ожидал, потому что я понимаю, что ты не асексуальна. Я боялся этого. Многие ау… из спектра, говорили, что эта часть жизни совершенно не интересна. Понимаешь, о чем я?

— Да, понимаю, — я выбралась из его объятий и села на диван рядом, чувствуя странное волнение между ног, и удивительное желание, отмотать время назад. — Мы обсуждали это, с теми, у кого похожий диагноз. И я… почти никогда не задумывалась от этом. Со мной один раз произошел случай, который я хотела бы забыть, но в силу хорошей памяти это невозможно. Тогда я поняла, как многое зависит от того, что я смогу научиться говорить «нет».

— Тебя изнасиловали… — он сказал это тихо, глядя перед собой.

— Нет, но сейчас уверена, не убеги я тогда, этим бы все и закончилось.

Он вздохнул глубоко, но плечи его распрямились.

— Я очень не хочу, но мне надо ехать, я должен был быть на объекте, но ты как магнит, и я… даже не знаю на что я рассчитывал.

— Возвращайся.

Мир стал другим. Настолько, насколько может перестроиться мир в принципе.

Мать Олега давно уехала. Жизнь в коммуналке стала размеренной и правильной. Тихой. Для всей большой квартиры кроме моего убежища. А оно увеличило функциональность, став не просто убежищем, но еще и оплотом наслаждения. Я была, например, абсолютного убеждена, что, когда Олег был рядом, нижнее белье было наименее актуальным. Хотя я прочла кучу информации о том, что может быть приятно мужчине. А в этой сфере отношений оказалось много всего интересного. И пусть не все в ней было логичным, но оно дарило порой ни с чем несравнимое удовольствие просто смотреть на то, что ему хорошо.

Олег появлялся в квартире на два-три дня в неделю, все остальное время он проводил на объектах. В предновогодние месяцы многие хотели обновить свою жизнь хотя бы плане ремонтов. А, как оказалось, Олег пользовался популярностью среди заказчиков. Он не вмешивался в работу дизайнеров, которых любили клиенты, однако перед началом работы ознакамливался с проектом и всегда в письменном виде давал пояснения к дизайн проектам, указывая на то, что он сделает на совесть, и на то, в силу предложенных идей, он не сможет дать гарантий.

Ему хорошо платили. Практически восемьдесят процентов заработка он отправлял матери и брату. Хотя сейчас чуть поменьше. Потому что всегда, когда он появлялся на пороге нашего убежища, пустыми его руки не были. В вазе на небольшом кухонном столе часто теперь стояли гладиолусы. В большой стеклянной тарелке завелись конфеты, к которым я в принципе была равнодушна. А на полке пакетированный чай (коробочки с душистыми пакетиками смородины, апельсина и корицы, чабреца): Олег не любил долгий процесс заварки и кофе тоже недолюбливал. Я хранила каждую коробку в пакетике. Хотя иногда сама с удовольствием пила чай. Но для меня именно отсутствие этого запаха в повседневной жизни и создавало эффект наслаждения, когда приезжал Олег.

Он заходил за мной после работы, и мы часто гуляли. Он слушал мои рассказы, а его. Это были не ненавистные мне «смол токи». Где не было темы, как таковой. Нет! Он рассказывал о путешествиях, и природе своей родины, о ремонте, о том, как разные породы дерева сочетаются, как они себя ведут, какова судьба домов каркасных, из бруса из газобетона, из кирпича. Какие сериалы он смотрел, какие книги читал. И редко, но потом все чаще… о брате. Он спрашивал. Впадал в задумчивость. Пытался спорить. Редко. Много читал об этом.

— Так получается, у тебя синдром саванта.

— Нет, конечно! Это сфера спец интересов, в котором ты, как рыба в воде. Нет возможности практически обыграть саванта на его поле.

— А как же твои знания в фармацевтике?

— Это даже близко не стоит с теми, кто обладает «геном гениальности».

— Ты себя недооцениваешь…

— Отнюдь…

— Хотя, не знаю, ты не очень похожа все-таки на аутистку, в том плане, что ты легко общаешься, и твоя работа, она связана с постоянным контактом с людьми.

— Я до всего это шла очень долго, с самого рождения. Моя мама, она очень особенный человек. И я, наверное, помимо генетики еще и продукт ее страха, ее любви и ее постоянно себя одергивания. Она, наверное, тоже немного я. Именно поэтому она смогла дать мне возможность жить в двух мирах. И несмотря на то, что она в чем-то ломала и прогибала меня, сути моей она не затронула. И дала мне развиваться так, как мне бы того хотелось. Моя тетка, мать Оли, она тоже фармацевт. Она работала и продолжает работать в аптеке, которая непосредственно в самой поликлинике, где работает моя мама, и находится. Мне было три года, когда меня туда привела бабушка. А я уже к тому времени умела читать, и мне стало безумно интересно. Конечно, мама с тетей этого сначала никак осмыслить не могли, потому пугались, когда я трогала пузырьки и читала этикетки, а самое главное, спрашивала. И вместо садика я больше там времени проводила. Тетя нашла во мне самого благодарного слушателя. Она мне практически весь курс фармацевта прочитала. А дома, заметив мой интерес, подключилась мама. Она читала и рассказывала, рассказывала и читала. Книги вслух. Лекции. Я ездила с ней на все конференции. Она очень хороший лор. Которая смогла даже из этого сделать хорошее. Я, даже будучи маленькой, замечала неточности. Просто потому, что память хорошая. А она писала статьи на основе этих не состыковок. И смогла даже защитить диссертацию. Она очень хотела, чтобы я пошла по ее стопам.

Он молчал, осмысливая, просто идя рядом и просто отдыхая.

— Может мать тоже могла бы перестроить брата…

— Смотря в чем. Он многое умеет. Расстройства бывают разные, это не эквалайзер, где в столбце ты дотягиваешь до сотки, а кто-то на единице застревает. Я знаю об аутистах, который не могли говорить, но писали статьи, от которых хватались за сердце профессора. Понимаешь, повседневная жизнь, она для нас гораздо более сложная, чем те специнтересы и те способности, которые могут быть даны. Например, многим с РАС совсем не хотелось бы мыться. Потому что твой мозг способен воспринять все, что с ним происходит. Удары капель, тепло, холодок, мыло, запах. Кому-то это причиняет физическую боль. Одежду хотелось бы носить совершенно другую. И я сейчас не о модельерах говорю, а о том, что кому-то хотелось бы чтобы это был мешок, кому вообще без одежды. Мозг обычного человека отсекает огромное количество информации, которая могла бы мешать вам идти к поставленным целям. У нас воспринимает все. Потому душ — это тоже приключение, ведь капли падают совсем не так, как вчера и как будут завтра, а ты все это ощущаешь. А многие вообще не могут ощущать надобность обычной жизни.

Я вздохнула.

— За повседневность мне надо благодарить бабушку. Она учила меня, например, тому, что я должна быть здоровой, чтобы выжить. А чтобы быть здоровой, я должна жить в чистоте, я должна идти к врачу, если что-то заболит, хорошо и правильно питаться. А чтобы получить доступ к долгой жизни и возможность заниматься тем, что мне нравится, мне надо хорошо работать, чтобы иметь доход. Чтобы хорошо работать, надо постоянно учиться и совершенствоваться. А все остальное — это маскировка. Способность, которой меня обучили и обучают мои нейротипичные знакомые и особенно Оля. Она рассказывает мне, что идет девушкам моего возраста с моей внешностью, и я стараюсь следовать ее советам. И пусть я опираюсь в основном на ее мнение, меня это устраивает.

— Ты так говоритшь, будто вся твоя жизнь — это хорошо продуманный план?!

— Так и есть отчасти.

— А мечты, будущее…

— А как можно без них. Только они должны четко вписываться в планы долгой и правильной жизни.

Пытался он спросить и про Евгения. Но острая зыбкость последнего заставляла меня уходить в себя и молчать.

Олег все допытывался, понравился ли мне он. Но ответить на этот вопрос было сложно. Даже в редкие наезды и несомненная физиологическая потребность в сексе именно с Олегом, к сожалению, не изменили того факта, что порой я от Олега закрывалась. Иногда мне достаточно было часа на общение с собой, это было возможно, даже когда мы уходили гулять почти целую на целую ночь. Но иногда требовалось иное.

Олег придумал. Сначала он хотел просто уходить в свою комнату, но это вызывало во мне неприятные ощущения, я обычно очень жду его, а так как-то неправильно. Уходить в его комнату — тоже не вариант, там нет той атмосферы, которую я себе создала. И в итоге Олег сделал нечто особенное. Стены дома было неимоверно толстые. Как и подоконник. Он расширил его еще, купил тонкие жалюзи, которые крепились на само стекло, купил мягкий настил и толстые шторы. И теперь большой и мягкий подоконник становился моей тихой комнатой в комнате. Я вставляла наушники в уши и уходила в свой мирок, где было то, что не раздражало и не волновало. А Олег мог вполне спокойно делать все, что хотел, даже слушать музыку, смотреть что угодно. Он даже мог готовить. Но обычно в моменты, когда я хотела уединения, этого не делал, понимая, что резкие запахи могут не дать мне расслабиться.

Я жила практически в идеальном мире Правда под новый год случилось целых три вещи, которые заставили меня спуститься с небес на землю.

Первое. Это квартира — наша коммуналка которая застыла в ледяном оцепенении. Я за последний месяц ни на кого не наткнулась и ни разу не слышала никого в коридоре. Не то чтобы меня это сильно напрягало. Наоборот, в каком-то смысле, даже было хорошо, создавалось впечатление, что я живу одна, просто другими комнатами не пользуюсь. Но Олег тоже об этом заговорил. И это его напрягало.

Второе. Это звонок мамы. Она была чем-то обеспокоена, я это поняла не на уровне мозга, а на уровне… практики. Она всегда вела себя так, когда что-то шло вразрез с ее планами. А ведь мне предстояло воспользоваться отпуском и уехать к ней на каникулы на четыре дня.

И третье. Это вдруг всплывшее, я бы сказала, вспыхнувшее событие из прошлого. Двадцатого числа декабря месяца проспект озарился переливами красного с синим и оглушительными сиренами.

Моя коллега с пончиком на перевес замерла у окна, удивленно разглядывая улицу. А потом клиенты шушукались о том, что сгорела квартира. Да-да, та самая квартира. Наверняка отремонтированная. Ведь с момента кошмара прошло уже почти три месяца. После смены я заглянула во двор. Запах гари не выветрил даже ветер и мороз. Черная копать окрасила серые стены вокруг того самого окна, в которое я, когда наблюдала за уходящими мужчинами, так и не понявшая, кто же из них говорил.

Этот мир принадлежит нейротипикам, пока… по крайней мере.

Вы, обычные люди, всегда ратуете за справедливость, так почему же вы так редко ее добиваетесь? Татьяна Петровна не заслуживала того, чтобы ее смерть осталась не раскрытой. Ее дочь, несмотря на все недопонимание, не заслуживала этого. Никто не заслуживает. А Убийцу так и не нашли. Справедливости, ее, наверное, все же нет. Или есть? Она же разная… Ведь совершенно справедливо семья Оли получила новую квартиру, которую к тому же умудрилась оформить в собственность. Справедливо, что мне повысили зарплату, за хороший труд. Справедливо, что у меня есть планы и Олег…