Весь спектр любви

Глава 16 «Право на жизнь»

Мы вернулись в комнату и я, приняв душ, легла спать. Но самое главное, я настояла, чтобы Олег был рядом. Настолько близко, насколько это возможно по «моей» природе. Я спала долго-долго, во сне обнимая его руку, чувствуя его рядом и наслаждаясь его теплом. Утро началось с секса, потому что он есть часть общения с Олегом, понятный и мне и ему. Попытка говорить без слов, определение значения которых у нас не всегда совпадают. Потом был долгий завтрак, где я смогла оценить его кулинарные шедевры.

Он знал, что я могу безумно много говорить, но сегодня я побила все рекорды. Я говорила почти весь день, я рассказала ему все, что знаю о Татьяне, которая сидела, ходила и стояла рядом ним, в конце концов, начав говорить о себе в третьем лице, потому что так было несравнимо легче. Я говорила о том, что с ней происходило, как она жила, как восприняла мир и как она продолжает его воспринимать. Как она может запутаться и понять неверно. Он наверняка все это знал, но мне важно было это проговорить, изложить точно бумаге, определить все самые условия, юристы называют это офертой.

Татьяна требует четких формулировок и планов. Если Татьяна молчит, это не значит, что она не хочет общаться, ей просто надо помочь, и в общении с ним и с другими людьми, хотя она многое умеет, но иногда все же получается совсем не так, как хочется. Часто Татьяна будет молчать, когда ей надо перегрузить свой мир, скинуть лишнее, но она скажет об этом прямо. Иногда Татьяна будет молчать, если произошло что-то страшно, что-то плохое, но Татьяна взрослая, ее многому научили. она сама многому научилась. Она знает пределы своих возможностей. И она попросит помощи, если почувствует, что не справится, он это тоже узнает.

Татьяне на самом деле совсем не нравится быть одной, пусть с тысячами особенностей, с тем, чтобы иногда не чувствовать его прикосновений, не слышать его и не видеть. Но потом она готова отдать во сто крат больше.

Да, иногда обстоятельства могут быть таковы, что ей будет требоваться тишина, а ему надо, чтобы она была рядом, и ему будет тяжело, но это надо либо принять, либо сделать шаг назад сейчас, пока еще не так поздно.

Она будет много спрашивать, и, на самом деле, о том, что ей нравится, она будет говорить безумно много, что у нее есть планы и планы, которые так похожи на мечты в его понимании. Она сумеет, обязательно будет возмещать то, что затратил он.

Она рассказала ему о том случае с безотказностью. Она рассказала ему о Евгении, который очень на нее похож, и также далек от нее, как Плутон от Солнца, его прикосновения не вызывают в ней ничего кроме желания отстранится.

Она рассказала ему о той самой Татьяне Петровне, которая до последнего страдала социальным аутизмом, отстранившись от мира и отстраняя мир от себя, да, ее поводом была обида, но сути это не меняет. Она осталась одна. И что очень многие им страдают, даже не понимая, как много они теряют. Ведь для них, сделавших один шаг, дальше идти будет гораздо легче, чем Тане и ей подобным.

Она рассказала ему об Олеге. Том самом, который сидел рядом. Каким она видит его и что чувствует, когда он в ней, вокруг и даже вдали.

— Мне кажется, что ты немного наивна в своих представлениях обо мне, — он говорил вполне серьезно.

— Может быть, но ты для меня всегда будешь таким. Даже если сейчас уйдешь. Твой образ это не изменит.

Он встал и подошел к окну, надолго засмотревшись на город за окном.

— Я все это видел и понимал, но как-то со стороны, даже с братом. Когда я пытался с ним сблизиться, для меня это было больно, мать, несмотря на свою любовь, не смогла мне объяснить почему. А про нас… Наверное, только сейчас, я понял, что уже за чертой, либо очень близок к ней, а ты даешь мне шанс. И ты знаешь. Я … — он закрыл глаза и вздохнул. — Мне надо все это переварить. Ты другая, но на самом деле у вас есть схожие с братом… черты в поведении, это глупо отрицать. И когда ты молчала, когда ушла в себя. Я вспомнил, как сильно меня это мучило, пока я жил с ними. Мне казалось, что я в этом виноват, что-то сделал не так. Я не понимал и не понимаю, плохо тебе или хорошо в такие моменты, нуждаешься ли ты в помощи или наоборот в одиночестве. Может у тебя что-то болит, а, может, тебе хорошо, и никто тебе не нужен. И эту стену мне не пробить. И самое главное, я не знаю сколько ты будешь молчать. Час, день, месяц, вечность. Ты будешь складывать салфетки и класть чайные пакетики в пакет. А я очень не хотел бы возвращаться в этому. Я убежал от этого. И сам же к этому пришел. Да, в последнее время я… благодаря тебе, по-другому на мир посмотрел, — он усмехнулся. — Посмотрел трезво, твоими глазами. Что случившееся тогда было моей виной, и я это признаю. А я так долго от этого убегал. Но теперь я вдруг понял, признав это, мне стало легче жить.

— Ты все решил, — мое сердце застучало быстрее.

— Да, я решил, — он смотрел на меня прямо, я это чувствовала. — И я благодарен тебе за честность.

Как сложно, оказывается, разжать руку, когда прикосновение человека, которого надо отпустить, для тебя имеет особую ценность.

Олег уехал на следующий день, по словам Галины Тимофеевны в Магадан. Он не сказал мне ничего на прощание. Ночь он провел в своей комнате, тем самым оставляя за собой право не вернуться и не отвечать, а за мной право забыть и может быть даже ненавидеть, ведь нейротипикам так порой легче. Хотя я не знаю, это чувство на вкус. И не хочу знать.

Через неделю в бывшей комнате Олега появился новый жилец — девушка — студентка с филфака. Она много болтала по телефону, включала музыку по вечерам пятницы и тщательно мыла ванную и туалет.

Через месяц съехала Маша. Она взяла кредит и купила студию где-то далеко за КАДом на севере. А еще через неделю на ее месте появился мужчина, очень напоминавший маминого Михаила и внешне и поведением. Это был конечно не он. Но все же.

Галина Тимофеевна теперь больше засиживалась у соседки из коммуналки напротив. Она бросала на меня поначалу странные взгляды, я все пыталась их оценить, но так и не смогла, пока однажды она сама не сказала, что, пожалуй, рада, что все сложилось именно так, и что Олег уехал, потому что нет ничего хуже, чем жить не в ладах с собственной душой. Она не считала его в чем-то виноватым, нет, наоборот, хотела, чтобы он был счастлив, а счастье в его случае и в ее понимании — это прежде всего примирение с самим собой, смирение, а где-то принятие. Со смирением я была не согласна. Я всегда считала, что оно — это добровольная капитуляция перед напором жизненных обстоятельств. И что принять ситуацию, не значит смириться и сдаться.

Председатель коммуналки, я полагаю, жалела меня. Но зачем люди это делают, непонятно. Я сама дала ему право выбора. Олег заслуживал его, как и любой другой человек. Хотя теперь понимаю, что бывает разное одиночество и у каждого из них свое послевкусие. С отъездом Олега оно стало горчить.

Главное, сделать его продуктивным, это самое одиночество.

Я начала ходила на курсы по подготовке к поступлению. Я в них не нуждалась. Но, во-первых, вложенные деньги способствовали поступлению. Во-вторых, я не хотела терять навыки общения вне работы. И что удивительно, я даже нашла подругу. У нее было похожее расстройство и похожие интересы. Она была замужем. Муж ее был нейротипиком, зарабатывал достаточно, чтобы она могла не работать и развиваться личностно.

Я часто ездила к Оле, а на мартовские праздники ко мне нагрянула мама и Михаил. Они жили целую неделю гостинице неподалеку, гуляли под ручку вдоль набережной, о чем-то тихо шептались. Мне кажется, что сам Михаил обладал некими признаками аутиста. Он был мало эмоционален, мало говорил, но проявлял несомненную заботу о моей маме. И та просто расцвела.

Когда они, поужинав у меня в последний день пребывания в Питере, ушли в гостиницу, я принялась убираться. Устанавливая красивые чашки для чая на полку, нечаянно задела папку с документами и оттуда выпали справки на комнату с очень плохого качества ксероксом, сделанным со старых фотографий. Я долго смотрела на них, забыв про уборку, и все никак не могла разобрать лиц ангелов. Схватив нож, полезла на второй ярус и, примерившись, воткнула острие в белое полотно. Оно тянулось, но поддавалось, открывая мне темный пыльный потолок с разводами и потеками. Вот лепнина, вот наконец-то и они… только у крылатых созданий из гипса действительно не было лиц. Либо время, либо вандалы, лишили из носов и глаз оставив практически ровные овалы. Может поэтому старая хозяйка и не стала оставлять потолок открытым, реставрация требовала привлечения больших средств, а смотреть на фигуры без лиц обычным людям не всегда приятно. Но я коснулась пальцем изящных крыльев с прорисованными перьями, тонких пальцев рук и улыбнулась. Слезы бежали по щекам. Безликий ангел — символ надежды. Ведь для каждого у надежды свое лицо. В этот момент тренькнул телефон, принимая сообщение. От Олега. Оно было лаконично, но мне его заряда хватит, я уверена, на долгие годы, а может и на всю жизнь.

«Я хочу быть с тобой»

Следующим теплым июньским утром он постучал в мою дверь. От него шел запах дерева, сигарет и бензина. Он явно до сего момента долго не брился, и сделал это за несколько часов до приезда, потому кожа на лице была светлой. Волосы собраны в маленький хвостик на голове, тонкая футболка, бронзовая от загара кожа.

Он с молчаливого разрешения обнял меня, и мы стояли так невыразимо долго, а потом он взял меня за руку, усадил в машину и повез за город куда-то на северо-запад. Он много говорил о том, как жил последние полгода. И я впитывала его голос, как губка. Мне было страшно, что я забуду его тембр и тональность. Но нет, я ничего не забыла.

Его мать и брат по его настоянию перебрались во Владивосток. Там на все сбережения они смогли купить однушку, которую Олег переделал в шикарную, судя по фоткам, двушку, где и матери и брату досталось по комнате. Но все это было не только ради квартиры, но и ради Саши, а еще более ради Натальи Юрьевны, ведь во Владивостоке работает фонд и программа для аутистов. А мать стала важным членом сообщества со своим педагогическим образованием и знаниями, а у брата Олега появилась возможность работать с волонтерами и психологами. В России вопрос о признании людей с подобным устройством психики частью общества лишь в самом зачатке. И Олег уверен теперь, что его брат не слабоумный, и пусть все это требует огромной работы, и результат ее непредсказуем, но то, что дает надежда на лучшее не сравнимо с апатией, в которой он существовал. Мне кажется, по настоящему он только сейчас уехал из маленького поселка, где и он и его семья были объектами травли тех, кто не видел ничего дальше своего носа, а самое главное не желал видеть и понимать, что мир меняется.

Он сказал матери о своих чувствах ко мне, и в этой сфере жизни тоже надо будет много работать. И ему и мне придется доказать прежде всего друг другу, что мы справимся и не пожалеем о своем решении.

Он рассказал, что вернулся в Питер две недели назад, что благодаря связям ему дали в долг денег, и он купил участок земли. Место, которое ему приглянулось, действительно оказалось великолепным. Высокое, с соснами, с заливом, всей своей необъятной широтой готовым выплеснуться к твоим ногам. Да, участок требовал огромных вложений. Но это определенно лучший из планов.

Олег тогда опустил глаза и сказал, что жаль, что море не теплое… И кипарисов нет. Но разве это имеет значение? Туя ничем не хуже. А самое главное, мечта о доме для меня теперь была неотделима от Олега в нем и в моей жизни в принципе.

Он часто в разъездах. Он очень много работает. У него большие планы. Он хочет построить дом, хочет выкупить коммуналку, в которой мы оба жили и продолжаем жить. В комнате, где когда-то жила Маша, лица ангелов сохранились, и он мечтает вернуть дому былое величие. Он хочет со временем перевезти сюда мать и брата.

Я работаю и учусь, не столько в институте, потому что это легко, сколько принимать изменившийся мой и его миры, для меня это большая работа и нагрузка, но ради него я буду стараться.

Однажды я сказала маме, что при всей моей радости, я не понимаю, почему он вернулся ко всем трудностям, с которыми нам приходится сталкиваться, на что мама с улыбкой ответила, что теперь она уверена, ее дочь поняла, что такое любовь.