Восторг гаргульи

Внимание!

Текст предназначен только для ознакомительного чтения. После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст, Вы несете ответственность в соответствие с законодательством. Любое коммерческое и иное использование, кроме предварительного ознакомления, ЗАПРЕЩЕНО. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Наоми Лукас и Мел Брекстон

Восторг гаргульи

Серия: «Дуэль монстров», книга 1

Над переводом работали:

Перевод: Бешеный Койот

Редактор: Галина

Вычитка: Алена

Русификация обложки: Оксана

Глава 1

Статуя

Саммер

Я поднимаю очки выше на нос и оглядываю небольшую группу туристов передо мной. Как и у большинства людей, которые попадают в пыльные глубины Музея странностей Хопкинса, на их лицах отражается смесь интриги, любопытства и… отвращения.

Ребенок рядом со мной, которому не больше пяти лет, прижимает руки к стеклянной витрине.

‒ Это большой зуб. У него тоже есть история?

Я улыбаюсь ему.

‒ Здесь у всего есть своя история.

‒ Зуб дракона, да? ‒ говорит отец ребенка, читая вслух этикетку.

Он посмеивается себе под нос, демонстрируя свой скептицизм.

‒ Он похож на помесь мегалодона и окаменелости саблезубого… От какого существа оно на самом деле?

‒ Дракон, ‒ сухо констатирую я. ‒ Как и написано на карточке.

Папа сдерживает смех, пока я продолжаю.

‒ Хельмсдейлский дракон был найден у берегов Шотландии.

Вытащив ключи, я отпираю шкаф и хватаю за зубом выцветшие полароидные снимки, показывающие раскопки черепа дракона. Я отдаю их отцу и сыну.

‒ Никто не знает, где находится остальная часть головы. Она исчезла вскоре после своего открытия в 1983 году, хотя несколько его зубов все еще находятся в обращении. Существует версия, что череп дракона был захвачен Ватиканом.

Мальчик смотрит на фотографии, пока они с отцом их просматривают. К нам присоединяются еще несколько туристов, оглядываясь через плечо.

‒ Драконов не существует, ‒ говорит отец.

Он возвращает мне полароиды, его глаза угрожают закатиться на затылок.

Моя улыбка становится слащавой.

‒ Некоторые могли бы не согласиться.

Они идут осматривать следующую диковинку, которая привлекает их внимание, а я возвращаю полароиды на витрину. Каждый день одно и тоже: одни и те же люди, только разных форм и размеров, просачиваются сюда в надежде на волшебство, сверхъестественное и, прежде всего, тайну того и другого. Они одинаково не желают верить ничему из этого, несмотря на доказательства, окружающие их. Музей странностей Хопкинса полон вещей, которым не место в нашей реальности.

На самом деле немногочисленных посетителей привлекают истории, а не сами объекты. Все может быть странным… если с этим связана странная история. Мне потребовалось несколько месяцев работы здесь, чтобы понять это, потому что мой босс не собирался объяснять мне. Без надлежащей истории этот пыльный старый музей никогда бы не продолжил свою деятельность. Я в этом уверена.

Потому что, как и девяносто девять процентов наших клиентов, я все еще настроена скептически. И я работаю здесь.

Но моя работа ‒ притворяться, что я верю всему, что говорю. Так мы зарабатываем деньги, и поскольку каждый день приходит всего несколько туристов, я боюсь, что каждая зарплата будет для меня последней.

Не помогает и то, что музей находится в Элмстиче, небольшом сельском городке, окруженном сельскохозяйственными угодьями и вдали от больших городов. Это небольшая туристическая ловушка. Люди останавливаются здесь только тогда, когда им нужно отдохнуть от шоссе и где-нибудь остановиться на ночь.

Деревянные половицы скрипят, когда посетители ползут по комнате и исчезают из моего поля зрения, пока они пробираются через захламленные комнаты, заваленные хламом. Еще через несколько минут я веду их в заднюю комнату без окон, к витрине банок с формальдегидом, наполненных животными и органами. Внутри некоторых плавают маленькие тушки фей.

Я указываю на большую банку, в которой находится крыса с тремя головами и тремя хвостами.

‒ Одна из гигантских крыс-церберов. Крыса была обнаружена в Нью-Йорке в 1920-х годах вместе с десятками подобных ей особей. До сих пор никто не понял, почему эти крысы развивались таким образом. Город приказал их выследить и уничтожить. С тех пор не было другой крысы-цербера.

Мы идем глубже, к коллекции кукол. Указывая на один из центральных экспонатов, куклу маленького мальчика в выцветшем синем комбинезоне, я понижаю голос и смотрю на них.

‒ Мальчик Сэйнта Красса. Ручная работа известного кукольного мастера Ройса Холла. Куклу Сэйнт заказал своему сыну Патрику после того, как годом ранее умер брат-близнец мальчика Брэндон. В ту самую ночь, когда куклу доставили, дом Красса сгорел, пока семья спала. Через несколько часов Патрик и кукла были найдены совершенно невредимыми среди тлеющих обломков. Говорят, дух Брэндона овладел куклой и спас своего брата…

‒ Правда, одержимая кукла? ‒ язвит недовольный отец. ‒ Что дальше, гроб вампира?

Я указываю на тяжелые шторы позади него.

‒ Знаменитый гроб виконта Хайдса находится в комнате слева от вас, за занавесками.

Он смотрит на них, прежде чем повернуться ко мне.

‒ Серьезно? Вы серьезно? Сочиняете прямо на ходу.

«Да, серьезно».

К счастью, его сын находится в нескольких футах от него и смотрит на банки с формальдегидом.

‒ Хайдс и его жена, виконтесса Вален, отправились в Америку в начале девятнадцатого века, где они покровительствовали приюту в Бостоне. Несколько детей умерли, полностью обескровленные, и полиция посетила поместье виконта и виконтессы с ордером. Во время своих первоначальных поисков они нашли хрустальные графины с кровью. Позже, полагая, что Валены скрылись из города, полиция обнаружила их в подвале дома, залитых кровью, спящих в гробу.

Отец смотрит за кулисы.

‒ Что с ними случилось?

Я пожимаю плечами.

‒ Они умерли. Во время ареста их вывели на солнечный свет, и их сердца отказали. К тому времени, как офицеры доставили их в больницу, их тела полностью разложились.

Мальчик, находящийся теперь рядом с отцом, тянет отца за руку, его лицо белее, чем несколько мгновений назад.

‒ Я хочу уйти.

Мне почти жаль, что я напугала ребенка, но кто приводит маленького ребенка в такое место? При вступлении я предупредила отца, что некоторые экспонаты не подходят для детей. Моя единственная надежда состоит в том, что кошмары мальчика не продлятся долго, потому что я боюсь, что ребенок не получит никакого утешения от своего отца.

К тому времени, как они и другие туристы уходят, у меня болят глаза и пересыхает во рту. Эта работа вызывает у меня жажду. Я переворачиваю табличку на двери на «Закрыто» и иду по обшарпанным, эклектичным залам музея, убеждаясь, что не пропустила ни одного отставшего. Убедившись, что одна, я направляюсь к стойке регистрации, хватаю из-за стойки бутылку с водой и сталкиваюсь с гигантской каменной горгульей позади меня. Откинувшись на стойку, я пью воду.

Горгулья ‒ один из самых интересных экспонатов Хопкинса, и он приветствует всех, когда они входят в музей.

‒ До этой работы, ‒ говорю я ему с сарказмом, ‒ я никогда не знала, насколько раздражает общение со скептиками.

И, полагаю, я одна из тех скептиков. Я больше никогда не смогу этого сказать. Я стала слишком хороша в притворстве. Это было неизбежно после бесчисленных часов, проведенных в этом месте.

Начинается дождь, стучит в пыльные передние окна. Свет мерцает, и горгулья, кажется, становится больше, когда тень танцует по его неповоротливому телу.

В дверь стучат, и я оборачиваюсь. Сквозь стеклянную верхнюю часть входной двери я замечаю темную фигуру напротив.

‒ Мы закрыты! — кричу я.

‒ Кажется, я оставил свой телефон внутри!

Отец. Конечно, это отец. Я отставляю воду, хватаю ключи и направляюсь к двери.

‒ Спасибо, ‒ фыркает он, сгорбившись от дождя. ‒ Вы не возражаете, если я быстренько осмотрю?

Я возражаю. Я не люблю оставаться наедине со странными, раздражающе скептически настроенными мужчинами. Каждый день меня обжигает один из них. Несмотря на это, я ввожу его внутрь.

‒ Конечно. Я просто закрываюсь на ночь.

‒ Я быстро.

Он улыбается и проходит мимо меня, его взгляд скользит по витринам в гостиной, прежде чем отправиться глубже внутрь.

‒ Клянусь.

Я все равно следую за ним, оставаясь на пороге каждой комнаты, пока он не находит свой телефон возле дисплея с драконьим зубом. Он еще раз улыбается мне и вздыхает с облегчением, и я веду его вперед.

‒ Еще раз спасибо, ‒ говорит он, но вместо того, чтобы броситься обратно на улицу, приближается к стойке.

Я смотрю на горгулью, как будто он коллега, который слышит мой подавленный вздох. Тем не менее, я иду за прилавок, так что, по крайней мере, горгулья стоит спиной, когда я смотрю на отца.

‒ Вам нужно что-то еще?

«Где твой сын?» ‒ это то, о чем я действительно хочу спросить.

Его губы поднимаются вверх.

‒ Ты действительно веришь в эту чепуху?

‒ Да, ‒ легко вру я.

Слишком легко.

‒ Хотя это ерунда.

Пока он это говорит, свет мерцает, и когда его взгляд скользит мимо меня и останавливается на горгулье, его дерзкая улыбка ускользает.

‒ Могу ли я еще чем-нибудь вам помочь?

Взгляд отца возвращается ко мне, его улыбка становится менее уверенной.

‒ Разве это место тебя не пугает?

Иногда.

‒ Совсем нет, ‒ снова вру я. ‒ Мне нравится тайна всего этого.

Последняя часть не выдумка.

‒ Мне тоже нравятся хорошие загадки… Что ты скажешь насчет того, чтобы присоединиться ко мне за ужином и рассказать мне еще несколько своих любимых?

Свет снова вздрагивает, когда раздается сильный раскат грома. Я неглубоко сглатываю, когда вот-вот вырвется еще один, гораздо более раздраженный вздох. За исключением того, что тени расширяются и скрываются, взгляд отца возвращается к горгулье.

‒ Это очень мило с вашей стороны, но я не могу. У меня уже есть планы.

Его взгляд возвращается ко мне, его брови нахмурены.

‒ Это очень плохо...

‒ Уверена, что вашему сыну хочется поскорее покинуть это место.

‒ Не волнуйся о ребенке. Он будет ночевать в мотеле. А как быстренько пропустить по стаканчику? Может быть, покажешь мне «Водопой»? Это прямо через улицу.

«Фу-у». Этот парень мне нравится все меньше и меньше, чем больше он говорит. И это проблема маленьких городов. Хороших партнеров всех берут, а плохих… ну, они часто такими и остаются, даже если это просто проезжающий турист.

‒ Извините, у меня есть планы, ‒ говорю я, направляясь к входной двери, чтобы проводить его.

В мои планы входит закончить книгу и поспать.

За исключением того, что, когда я оглядываюсь назад, он не следует за мной ‒ он даже не смотрит на меня. Его внимание приковано к высокой статуе горгульи. Поправляя очки на переносице, я кашляю, ожидая, когда он присоединится ко мне. Он продолжает игнорировать мои подсказки.

‒ Безымянная горгулья, ‒ говорю я медленно, понижая голос и погружаясь в жуткую историю, пока снаружи нарастает дождь.

Невозможно скрыть мое искреннее восхищение этим артефактом. Изысканная резьба значительно превосходит время его предполагаемого создания, а полученная фигура поражает и угрожает. Его молчаливое, непредвзятое общение ‒ лучшее, что у меня было с тех пор, как я вернулась в родной город.

‒ Никто не знает, кто его изваял и откуда он взялся до того, как оказался во владении Жана Мотизмо, мага и предполагаемого чернокнижника.

Отец меняется.

‒ Чернокнижник? Типа ведьмы?

‒ Что-то вроде того. Жан Мотизмо обрел известность в начале шестидесятых, хотя его никогда не считали одним из великих. Если вы рассмотрите рот этой горгульи, вы увидите одно важное отличие: отсутствие дренажа. Этот камень не имел формы водопроводной трубы, а метод, использованный для вырезания горгульи, как и сам камень, появился еще до средневековья.

‒ В этом и заключается великая тайна горгульи? ‒ спрашивает он, щурясь глядя на статую.

Я прохожу мимо него, отступая за стойку, втянутая в историю.

‒ Жан Мотизмо стал одержим горгульями и использовал эту статую во многих своих шоу. Говорил, что в финале он оживит статую. Однажды вечером, после выступления перед друзьями в их особняке, жена Мотизмо нашла его за кулисами, выливающего на гаргулью ведро свиной крови, говоря, что он должен освободить его… если он этого не сделает, его целиком проглотит сам Ад.

Я указываю на более глубокую трещину на крыльях горгульи.

‒ Следы этой крови до сих пор остаются на статуе.

Отец отводит взгляд от статуи и поворачивается ко мне.

‒ Освободить для чего?

Еще один грохот, еще одна вспышка света. Он отдергивает руку от стойки, где она медленно приближалась ко мне.

‒ Клянусь, он пошевелился, ‒ выдыхает он.

На этот раз я одариваю его дерзкой улыбкой.

‒ Все клянутся в этом. И это не единственное, что здесь движется.

Он встряхивается.

‒ Конечно.

Сделав несколько шагов назад, он замечает мою улыбку, морщась от отвращения от моего удовольствия от всего этого. Не взглянув на меня, не поблагодарив и не попрощавшись, он выходит за дверь, бормоча себе под нос.

Я запираюсь во второй раз за этот вечер, надеясь, что это последний, и пытаюсь стряхнуть с себя всю эту встречу. Сняв очки, я протираю их тряпкой в сумочке. Без них я мало что вижу, и поэтому мой мир сужается, а время замедляется по мере того, как я перезагружаюсь.

В стекла барабанит дождь, и тогда я понимаю, что этим утром не взяла с собой куртку. Застонав, я снова надела очки и сосредоточила взгляд на горгулье.

‒ Спасибо, что напугал его, ‒ говорю я, изучая его внушительную форму.

В два раза больше меня, даже в середине выпада, он почти на полтора фута выше меня, и так близко мне приходится вытягивать шею, чтобы рассмотреть его.

Его каменные глаза частично смотрят вверх. Эти широкие черты лица, искаженные решимостью и яростью, привлекают меня мимо его крыльев, похожих на крылья летучей мыши, когтистых рук, изогнутых рогов и хвоста. Гротескно привлекательный; художник, создавший его, знал, что делал.

Говорили, что горгульи отгоняют злых духов и демонов. Даже зашел так далеко, что изгнал плохих отцов, которые ищут быстрого знакомства. В отличие от любой другой существующей статуи горгульи, эта выглядит так, словно активно побеждает врагов. В статуе нет ничего статического, она замерла в середине удара, как будто собирается нанести смертельный удар.

Именно это делает историю «Безымянной горгульи» гораздо более интересной, чем большинство странностей в этом музее. Жан Мотизмо не только использовал горгулью в своих шоу. По словам его жены, он использовал статую как проводник для своих заклинаний и темного колдовства, черпая силу демонов.

‒ Я знаю, почему Хопкинс держит тебя тут, ‒ говорю я.

Он, конечно, не отвечает. Я знаю, что разговариваю с камнем. И все же он стоит за этим столом больше лет, чем я живу, наблюдая за музеем и его хранителем.

‒ Спасибо за помощь, ‒ добавляю я, поднимая руку, чтобы погладить одно из его крыльев.

Это не первый раз, когда он спасает меня от клиентов, которые выходят за рамки, и эти небольшие штрихи ‒ мой способ сказать спасибо.

Камень нагревается от моего прикосновения. Что-то жалит, и я отдергиваю руку. У меня на пальце порез.

‒ Черт.

Вздрогнув, я промокаю неглубокую рану салфеткой и поворачиваюсь к горгулье, вытирая его крыло, где у меня текла кровь.

‒ Извини за это. Не говори моему боссу, ‒ шучу я. ‒ Мне нужна эта работа.

Зевота вырывается из моего горла. Это был долгий день, и завтра он тоже будет таким же. Пока Хопкинс не вернется из поездки, я здесь одна. Это означает, что я беру на себя все смены и экскурсии, открытие и закрытие, а также уборку.

Возвращаясь к кассе, я считаю и собираю деньги, выключаю свет и еду домой.

Когда мои руки касаются руля, мой палец покалывает, становясь ледяным в месте пореза. Из зажившей раны поднимается туман, но, когда я моргаю, он исчезает.