Восторг гаргульи

Глава 6

Призыв к нормальной жизни

Саммер

Темно. Я должна спать. Я переворачиваюсь на спину и смотрю, как вода легкими волнами бьет в мое окно в крыше, стекая по стеклянным стеклам бесконечными ручейками.

Пытаюсь собраться с мыслями.

Не знаю, как долго я смотрю на воду, стекающую по моему окну, наблюдая, как дождь утихает и небо проясняется. Мне пора одеваться и готовиться к открытию музея. Хопкинса нет уже неделю, и это самый длительный срок, когда я управляю магазином самостоятельно. Работа начинает приносить свои плоды, потому что я начала что-то воображать.

Хопкинс будет так горд.

Со стоном я тянусь за телефоном на тумбочке и вспоминаю, что забыла его в магазине. Слава богу, я знаю номер Эллы наизусть, но все еще ненавижу оставаться без телефона ‒ я и так здесь изолирована. Мой следующий стон полон волнения, когда я сбрасываю одеяла, хватаю свежую одежду и направляюсь в ванную внизу.

‒ Ты опаздываешь, дорогая.

Папа зевает, когда видит меня, он с кофе в одной руке и Kindle в другой. Он сидит в своем мягком кресле для чтения в конце коридора, скрестив правую ногу на колене. Это его любимое место для чтения. Позади него находится круглое окно с видом на двор перед домом и нашу подъездную дорожку.

‒ Я знаю.

Я наклоняюсь и закрываю дверь в ванную. Меньше, чем через пять минут я принимаю душ и одеваюсь, и вскоре я стою перед ним, уже в десятки раз произнося на устах мольбу.

‒ Папа…

Это его выходной. Вторник исторически является для него худшим днем для ведения бизнеса, поэтому он заменил его субботой. Такова жертва владельца малого бизнеса.

Он пристально смотрит на меня.

‒ Что такое?

Я опускаю голову.

‒ Ты можешь поехать со мной в музей?

Он смотрит на меня таким взглядом, прищуренным, «пытаюсь понять почему», который всегда заканчивается вздохом.

‒ Вчера вечером ты была бледная, как привидение. Что случилось? Твоя мама расстроена твоим поведением, и она даже приготовила тебе любимую еду.

‒ У меня был тяжелый день на работе, ‒ это не совсем ложь.

‒ Это связано с нашим гостем? Он выглядел довольно извиняющимся. Он сказал нам, что вы двое встречались ранее при плохих обстоятельствах.

Плохие обстоятельства?

Ха.

Мужчина, которого мой отец привел домой, был тем самым человеком, который был расстроен из-за горгульи. Он новенький в городе, здесь по делам. Должно быть, первое впечатление он произвел на папу гораздо лучше, так как тот пригласил его на ужин.

Я была потрясена, когда он вошел в дверь, уже обеспокоенная моим заблуждением, что горгулья ожила. Он извинился за грубость, заявив, что пережил долгую поездку и был рад увидеть статую, но это были пустые извинения, сказанные не от души.

Это была последняя капля. Даже мамины домашние макароны с сыром, с панировочными сухарями и кусочками колбасы, не смогли удержать меня от того, чтобы побежать наверх и позвонить Элле по стационарному телефону.

Папа кладет свой Киндл и наклоняется вперед.

‒ Я знаю, что твоя мама на тебя давит. Я продолжаю говорить ей, чтобы она отступила и позволила тебе решать самой. Она беспокоится о тебе. Ты несчастна с тех пор, как вернулась, и она не знает, чем может помочь.

‒ Дело не в этом.

Я переминаюсь с места, чувствуя себя виноватой.

‒ В смысле, я была поражена, увидев его. Просто… Это были сумасшедшие пару дней. Тебе не о чем беспокоиться, я во всем разбираюсь.

‒ Да?

Я бы рассмеялась, если бы не пыталась убедить отца, что со мной все в порядке.

Папа встает и допивает кофе, снова щурясь на меня, как будто знает, что я говорю ерунду.

‒ Хорошо, я сделаю это, но зачем мне ехать с тобой? По крайней мере, ты можешь мне это сказать.

‒ Я забыла запереть и оставила телефон…

‒ Саммер… Серьезно?

‒ Ага-ага. Как я уже сказала, это был тяжелый день. Ты пойдешь со мной? Мне нужно позвонить Хопкинсу и попросить отгул.

Папа качает головой, поворачиваясь к лестнице.

‒ Он не должен был оставлять тебя управлять музеем ‒ и ты должна была сказать ему об этом перед его отъездом. Будем надеяться, что ночью никто не вломился. В следующий раз скажи мне раньше. Мы могли бы позаботиться об этом прошлой ночью. Теперь у меня стресс из-за тебя.

Моя вина усиливается, когда я следую за ним. Если кто-то вломится в музей, это будет плохо, хотя меня беспокоит не это. Я не могу сказать отцу правду. Ему не нужно беспокоиться, что я тоже что-то воображаю. Он спешит вниз по лестнице, хватает бумажник и ключи и направляется прямо к своему грузовику, не надев куртку.

Над нами нависает часовая башня ратуши, пока папа паркуется. Исторический фасад музея из красного кирпича ‒ один из многих на главной улице Элмстича. Согласно городским записям, Хопкинс купил его в семидесятых годах и по сей день утверждает, что отдельно стоящее здание было идеальным домом для его коллекции.

Тротуары в основном пусты, но «Хлеб и фасоль», кофейня-пекарня в здании рядом с музеем, сохраняет свою обычную клиентуру. Антикварные магазины, местные рестораны и несколько баров занимают следующие пару кварталов. Папин магазин, где он продает изготовленные на заказ обеденные наборы, журнальные столики и стулья, расположен на противоположном конце улицы.

Он направляется прямо к двери музея. Я хватаю его за руку и останавливаю.

‒ Погоди. Позволь мне пойти первой.

Если внутри монстр, я не хочу, чтобы он попал под перекрестный огонь. Он делает паузу и отходит в сторону, нахмурив брови. Подойдя к стеклу, я заглядываю внутрь.

‒ Саммер, что происходит? ‒ спрашивает он себе под нос.

Мой взгляд останавливается на статуе за прилавком. Он находится в той самой позе, в которой всегда находится, и выглядит так, будто вообще никогда не двигался. Глядя на его каменную фигуру, освещенную серым светом ветреного утра, я сглатываю и качаю головой.

‒ Ничего. Все в порядке. Похоже никого.

Я дергаю дверь, но она не поддается. Я тяну сильнее.

«Закрыто».

Папа смотрит на меня с обеспокоенным выражением лица, пока я достаю ключи из сумочки. «Я могла поклясться…»

‒ Рад вас видеть!

Папа подпрыгивает, и я вздрагиваю, ключи падают на дно моей сумки, но это всего лишь мистер Бек, один из друзей моего отца, и владелец «Хлеб и фасоль». Они с отцом обмениваются неловкими утренними приветствиями, пока я снова нахожу свои ключи.

Открыв дверь, я случайно захожу в музей. Папа проносится мимо меня, топает через пространство, кричит и включает свет, а я иду к горгулье, пристально глядя на нее. Его член здесь, только на этот раз вялый, как у греческой статуи. Даже вялый, он все равно большой.

Вчера он был в вертикальном положении. Я в этом уверена. Глядя на реплики фигурок, я подтверждаю, что ни у одной из них нет членов.

Мой желудок сжимается. И единственное, о чем я могу думать: почему? «Почему его повесели? Чем я заслужила это?» Я снимаю очки и протираю глаза.

Заменив их, я рассматриваю его поближе, замечая мелкие зацепки, детали, которые знает только тот, кто провел рядом с ним последний год. Одно крыло изогнуто немного выше другого. Его левая рука выпрямлена там, где она когда-то была согнута.

Он действительно двигался. Он двигался.

Я не схожу с ума. Это мир сходит с ума, а вместе с ним и я. Мой взгляд снова устремляется к его паху... «Почему у него такой завораживающе большой член?» Мне хочется потрясти кулаком перед небесами.

Папа возвращается в гостиную, и я встаю перед статуей, закрывая ему обзор.

‒ Никого, ‒ говорит он.

‒ О, хорошо.

Он снова смотрит на меня тем же косым и подозрительным взглядом.

‒ Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Я киваю и тянусь за телефоном, лежащим на стойке.

‒ Ага.

‒ Саммер, позвони Хопкинсу прямо сейчас. Ты берешь отпуск.

Я борюсь с желанием напомнить ему, что я взрослая, но нас прерывает громкий хлопок с Мейн-стрит. Здание трясется, половицы скрипят. Мы бросаемся к окнам.

‒ Пожар! ‒ кричит кто-то, пробегая мимо.

Папа направляется к двери, я следую за ним. Снаружи клубы дыма поднимаются в воздух, прямо над кофейней. Люди бегут оттуда.

‒ Подожди здесь, ‒ приказывает папа, убегая в соседнюю дверь.

Я выключаю свет в музее и, бросив последний долгий взгляд на горгулью, запираю входную дверь и мчусь за папой.

Когда я добираюсь до «Хлеба и фасоли», дым уже стал черным, как сажа. К запаху горящего дерева присоединяется едкий смрад подгоревших тканей и пластика. Мужчина вываливается из входной двери, волоча за собой другого, а воздух наполняют далекие сирены. Это Джон Бек тащит за собой своего отца. Папа бросается на помощь, и они вдвоем выносят на улицу потерявшего сознание мистера Бека.

Мои глаза слезятся от дыма, пока я отгоняю толпу от отца, Джона и мистера Бека.

Время проходит в ошеломленной дымке. Из растущей толпы выходит врач и бормочет что-то о отравлении дымом и сотрясении мозга после осмотра мистера Бека.

Он обгорел. Сильно.

Сирены разрывают мои уши, когда подъезжают пожарная машина и скорая помощь. Все на Мейн-стрит собрались, чтобы посмотреть, и у меня в голове пусто, когда профессионалы берут управление на себя. Папа отходит в сторону, когда мистера Бека загружают в машину скорой помощи.

Вечером я возвращаюсь домой одна. Папа высадил меня и уехал прямо в больницу, чтобы подождать с сыном мистера Бека и встретиться там с мамой. Она медсестра отделения новорожденных, работающая в двенадцатичасовую смену, и до сих пор ни один из них не позвонил мне и не сообщил никаких новостей.

Новости звучат фоном, пока я хожу по гостиной. Пожарным удалось остановить распространение огня, других пострадавших нет. Я звонила Хопкинсу полдюжины раз, и меня постоянно отправляли на его голосовую почту.

Я рассказала ему о пожаре и больше ни о чем.

Я наконец-то устроилась на диване с миской хлопьев, когда по экрану телевизора проносится баннер с мигающими словами «Последние новости». Наклонившись вперед, я сжимаю телефон, готовая в любой момент позвонить родителям.

Экран переключается с интервью с одним из сотрудников «Хлеб и фасоль» на другого диктора, стоящего перед серым зданием, окруженным колючими заборами. Он окружен полицейскими машинами штата и местной полиции.

‒ Мы пришли сообщить вам, что сегодня днем в тюрьме Хани-Фоллс произошел побег. Двенадцать заключенных сбежали и в настоящее время находятся на свободе.

Мое сердце замирает. Я стою, пока репортер рассказывает об инциденте, и на экране появляются фотографии сбежавших мужчин. Все они осуждены за тяжкие преступления: от поджогов и грабежей до похищений людей и убийств.

Хани-Фоллс ‒ соседний город.

Телефон звонит, вибрируя в руке, я подпрыгиваю и визжу. Это папа.

‒ Саммер, закрой двери и окна, ‒ говорит он, как только я отвечаю.

‒ Уже сделала.

‒ Хорошо. Я подожду, пока твоя мама не закончит свою смену. Следи за новостями. Может быть, возьми Устрицу и поднимись наверх.

‒ Так и сделаю. Береги себя, ‒ бормочу я, желая сказать больше.

‒ Ты тоже.

Он заканчивает звонок. Несколько минут я стою там, пытаясь во всем разобраться. Когда мне наконец удается пошевелиться, я направляюсь к входной двери, дважды проверяя замок и засов. Я поднимаю занавеску и выглядываю в боковое окно. Едва восемь часов, а уже темно, как в полночь, и я скучаю по долгим летним дням. Передние фонари горят, и я раздумываю, включать или нет прожектор над гаражом.

Хани-Фоллс находится всего в сорока милях к югу от Элмстича и в два раза больше его. Никто не осмелится отправиться в лесной поход, чтобы оказаться здесь… «Верно?» Мои глаза сужаются, когда я пытаюсь просчитать такую возможность.

Раздается стук. Мне кажется, он доносится сверху, и я отпрыгиваю от окна.

Устрица сбегает по лестнице.

Я ругаюсь себе под нос.

Он видит меня и мурлычет, прося внимания только потому, что мамы нет дома. Она приютила его, пока я училась в колледже, и она ‒ тот человек, который ему действительно нужен. После нескольких поглаживаний он убегает, прежде чем я успеваю взять его на руки ‒ он никогда не задерживался, если мамы не было рядом.

Наверху раздается еще один стук. Я хмурюсь и возвращаюсь в коридор. У перил я вглядываюсь, прислушиваясь к странным звукам. Еще один отчетливый стук, стук, стук.

Моя рука сжимает перила, когда Устрица с шипением возвращается.

‒ Привет? ‒ не могу остановить крик.

У меня по рукам побежали мурашки.

«Что-то ударилось о крышу, вот и все…»

Вот только здесь нет ни шторма, ни ветра ‒ есть лишь ветерок. С дубов не должно падать ветвей. Я жду еще минуту, напрягая уши, но стук больше не раздается.

Схватив трость покойного дедушки, я поднимаюсь по лестнице. Стараясь не издавать ни звука, половицы все еще скрипят под моими неторопливыми шагами. У меня перехватывает дыхание и сводит ноги, когда я проверяю каждую комнату и не нахожу ничего подозрительного. Я дважды проверяю замки на окнах.

Осталась только моя спальня на чердаке.

Сжимая плечи, я тащусь к тонкой узкой лестнице в конце коридора. Дверь моей спальни открыта, и из комнаты доносится холодный сквозняк. Тьма зевает передо мной. Глядя на нее, я жду, что что-нибудь выпрыгнет, прижмет к полу и съест заживо. Нахмурившись, я поднимаюсь по ступенькам и замираю на пороге.

Двери моего балкона широко открыты, белые шторы развеваются по обеим сторонам. Мягкий лунный свет проникает в комнату. Углы моей комнаты наполнены тьмой.

Сердце колотится, я включаю свет. Моя комната такая же, какой я оставила ее сегодня вечером. Все на месте, кроме дверей.

‒ Привет? — шепчу я.

Мои глаза горят, я не могу моргнуть из-за страха, что что-то вылезет из тени или из-под моей кровати.

Слышу снаружи странный свист, похожий на птичьи крылья.

Я поджимаю губы, мне вдруг надоело это жуткое дерьмо. Надоели пожары, беглецы и движущиеся статуи. Топая к дверям, я выхожу на балкон, стиснув зубы, словно от холода. Пытаясь заглянуть в окно, я понимаю, что совершила большую ошибку.

Горгулья приседает на перилах, освещенная лунным светом. Он выпрямляется, превращаясь в высокое готическое зрелище, его перепончатые крылья расходятся из тела, окруженного облаком летучих мышей.

Мой предательский взгляд опускается ниже его талии, фиксируясь на гладком камне.

Его член. «Его нет».

‒ Саммер, ‒ грохочет он, выводя меня из транса.

Я ныряю обратно в свою комнату, из моего горла вырывается крик.