Всё, что он не смог

Глава восьмая

Эвелин

— Боже мой! Этот кадр идеален! — восклицает Келси из-за объектива камеры, глядя на экран с предпросмотром снимка. — Можете немного расслабиться, пока я пролистаю кадры и сменю объектив. Потом перейдём на другую локацию.

Расслабиться? Как мне, чёрт возьми, расслабиться, если Уокер уже полчаса стоит рядом, обнимает меня за талию, смотрит на меня влюблённым взглядом и умиляется моей дочкой?

Моё сердце и моя вагина не выдержат этого.

Я выдыхаю и отступаю от него — мне нужно немного пространства, чтобы не загореться прямо на месте. Держа Кайденс на руках, я прохаживаюсь по полю на ранчо Гибсонов, наблюдая, как на горизонте начинает садиться солнце.

Эта неделя была… ну, приятной — не самое красивое слово, но оно лучше всего описывает мои ощущения. Мы с Уокером постепенно выработали рутину на те дни и ночи, когда он дома, привыкая к нашему новому положению. Мои шорты стали теснее от всех тех вкусных ужинов, что он нам готовит, а его помощь по вечерам снимает часть стресса с купанием и укладыванием. Дом стал чище и более организованным с его участием, и, как ни странно, я вышла замуж за мужчину, который любит стирать бельё. Как мне вообще так повезло — ума не приложу.

Но самое ужасное — мне нравится, что он живёт со мной. Мне есть с кем поговорить, с кем разделить однообразные моменты наших дней, кому рассказать, если в нашем маленьком городке происходит хоть что-то необычное.

За эту неделю наша дружба расцвела. Но вместе с ней расцвела и моя тяга к нему.

— Хочешь, я её подержу? — спрашивает Уокер, снова сокращая расстояние между нами, которое я только что намеренно создала.

— Если хочешь. — Я передаю ему малышку и подхожу к Келси. — Что дальше, подруга?

— Хочу сделать несколько кадров Кайденс под деревом, — объясняет она, указывая на огромный дуб, под которым она и Уайатт поженились. — А потом хочу несколько снимков только вас с Уокером.

— Что? Зачем? — Моё сердце тут же начинает биться сильнее.

Она ухмыляется: — Потому что на семейных фотосессиях обычно делают пару кадров только родителей.

Я прищуриваюсь. — Келси…

— Это пойдёт тебе на пользу. Поможет привыкнуть к ситуации. И у тебя будет фото-доказательство для суда, что вы семья. Помнишь, как это важно? — Она поднимает бровь.

Это предстоящее заседание по опеке с родителями Джона не даёт мне покоя всю неделю. В пятницу мне придётся сидеть напротив них и слушать, почему они считают, что я не должна воспитывать собственного ребёнка. Одна мысль об этом повышает мне давление. И не в том хорошем смысле, как когда рядом Уокер.

Нет. Это тоже не лучший пример.

— Пошли, — говорит Келси, ведя нас к дубу. Она раскладывает одеяло, чтобы усадить Кайденс. Сделать хорошие кадры оказывается непросто — малышка только начала ползать и теперь не хочет сидеть на месте, но Келси показывает мне несколько предварительных кадров с её улыбкой и глазами, и я снова влюбляюсь в свою дочку.

Я никогда не думала, что могу так сильно любить другого человека. Это та безусловная любовь, которой мне всегда не хватало от собственных родителей. Но, увы, некоторые люди так и не учатся любить кого-то сильнее, чем себя.

— Готовы ко мне? — к нам подходит Уайатт, спускаясь с небольшого холма, который отделяет дерево от главного дома.

— Привет, младший брат. Что ты тут делаешь? — спрашивает Уокер, протягивая руку. Меня всегда забавляет, как он называет Уайатта младшим братом, ведь они близнецы. Но, как мне рассказывали, Уокер родился на две минуты раньше — факт, который он не забывает напоминать при каждом удобном случае.

— Меня позвали понянчить ребёнка, — улыбается он, глядя на свою жену.

— Всё верно. Я, конечно, много чего умею, но одновременно держать ребёнка и фотографировать — сложновато, — шутит Келси.

— Ну ты вообще у нас много умеешь, — подмигивает ей Уайатт.

— Молодец, что держишься в рамках приличия при ребёнке, — подшучиваю я, передавая Кайденс Уайатту и отходя в сторону.

— Отлично. Теперь, Эвелин и Уокер, встаньте у ручья, — Келси показывает нам, куда стать. И вот мы вдвоём — я и мой муж — пытаемся изобразить влюблённую пару.

Хотя сейчас я определённо вожделею его, и с этим-то уже сложно справляться.

А вот любовь?.. Не уверена, что вообще когда-либо её найду.

Келси ставит нас в разные позы: пройтись туда-сюда, пританцовывать для естественных кадров.

— Кто тебя учил танцевать? — спрашиваю я, когда Уокер раскручивает меня к себе в грудь, а потом снова отводит.

— Мама. Она настояла, чтобы все трое умели вести женщину на танцполе — как папа всегда водил её.

Внутри меня вспыхивает волна чувств. У Уокера была совсем другая семья. Мне радостно за него, что у него был такой пример любви… и немного грустно за себя.

У него был потрясающий образец для подражания. Это ещё одно большое отличие между нами.

Келси останавливает нас, кивает, глядя на экран камеры, и прочищает горло: — Отлично. Теперь, Эвелин, встань лицом к Уокеру и посмотри ему в глаза.

— Что?

— Смотри мне в глаза, жена, — поддразнивает Уокер, приподнимая два пальца к моему подбородку и разворачивая моё лицо к себе. Наши взгляды встречаются, и вдруг становится трудно дышать.

У Уокера светло-карие глаза, больше похожие на растопленный шоколад — гладкий и неотразимый. Почти всегда в его взгляде есть лёгкая игривость, особенно в последние недели, но я заметила, как они темнеют, когда он злится или чем-то увлечён.

И как только я об этом подумала, его глаза потемнели. Он смотрит прямо на меня этим проникающим взглядом.

— Идеально. Держите так, — говорит Келси, и я слышу щелчок камеры. Но больше я ничего вокруг не слышу — только собственное сердце, бьющееся всё сильнее.

Уокер убирает руку с моего подбородка, проводит вдоль лица, обхватывает мою челюсть. Его пальцы обжигают кожу, по телу бегут мурашки. Затем он другой рукой берёт меня за талию и притягивает к себе: — Ну же, Эвелин. Притворись, что ты меня любишь хоть на минутку. Всё-таки замуж за меня вышла.

Его ухмылка ясно даёт понять, что он специально меня дразнит, намекая, что я его якобы не люблю. С той самой ночи он постоянно так меня поддёргивает.

— Если ты будешь так продолжать, то притворяться станет намного сложнее.

— Но я же твой муж. Камера должна поверить, что мы влюблены.

— Камера может верить во что угодно, Уокер. Мы-то знаем правду.

Его улыбка гаснет, как вдруг со стороны раздаётся голос Уайатта: — Поцелуй её, Уокер!

Келси смеётся, а улыбка Уокера начинает медленно расти. Он нарочно даёт мне время подготовиться к тому, что собирается сделать.

Но я всё равно не готова.

Его губы касаются моих — так же нежно, как в тот день, когда мы поженились, — но затем он прижимает меня крепче, наклоняет голову и едва касается моих губ языком. У меня начинают подкашиваться колени.

Я хочу отстраниться.

Я должна.

Но это прикосновение языка заставляет меня раскрыться для него, наши губы сливаются, я хватаюсь за его рубашку, и из его горла вырывается стон.

Или из моего.

Этот поцелуй совсем не похож на тот, что был в день свадьбы. Нет. Сейчас в движениях Уокера есть какая-то страсть, словно он пытается что-то доказать — может быть, некий закон о том, как устроен этот мир.

И, похоже, он успешно убеждает в этом нас обоих.

Моё тело берёт контроль на себя, пока наши языки борются за власть, пока мы пробуем друг друга на вкус, словно зависимые — и именно так я себя сейчас ощущаю.

Зависимая. И в беде.

Вдруг рядом хрустит ветка, я резко отскакиваю, возвращаясь в реальность и осознавая, где мы находимся.

Я мечусь взглядом между его глазами, пока к нам подходит Келси.

— Эм… да… — произносит она, но я перебиваю её:

— Ты получила, что хотела? — поворачиваясь к подруге, я пытаюсь сглотнуть ком в горле и унять бурю в мыслях.

— Да. Всё готово.

— Отлично. — Я быстро подбегаю к Уайатту, забираю Кайденс и иду к машине, оставляя их троих позади. И хоть мы приехали сюда с Уокером вместе, я знаю, что он подойдёт через пару минут, чтобы отвезти нас домой. Но мне нужно хоть немного пространства — подальше от мужчины, который пробуждает во мне ту часть, которую я давно считала уснувшей.

— Перестань трясти ногой.

Я опускаю взгляд, замираю и бросаю на Уокера раздражённый взгляд.

— Всё будет хорошо, Эвелин, — шепчет он, беря мою свободную руку (другой я прижимаю к себе Кайденс).

До начала слушания осталось десять минут, и мне кажется, я сейчас упаду в обморок.

Дело не в самой встрече с родителями Джона… Больше всего пугает то, что кто-то в этой комнате раскроет наш обман с фиктивным браком, и тогда я окончательно потеряю дочь за попытку обойти систему.

Прежде чем я успеваю ему возразить, к нам подходит Чейз:

— Готовы?

— Нет, — признаюсь я, вставая.

— Да, мы готовы, — отвечает за меня Уокер и кладёт ладонь мне на поясницу — добавляя ещё одну причину для волнения: мою реакцию на его прикосновения.

Я до сих пор думаю о фотосессии в воскресенье — вернее, о том поцелуе. Хотя я сразу ушла после этого, он с тех пор ни словом об этом не обмолвился. И вроде бы я должна быть за это благодарна, но, наоборот, это только сильнее напрягает.

Но сейчас мне нужно сконцентрироваться на слушании. Всё остальное подождёт.

Чейз ведёт нас в переговорную. Слава богу, пока она пустая. В центре комнаты стоит овальный стол из красного дерева с мягкими креслами вокруг. Мы садимся на сторону, лицом к двери. Пока я копаюсь в сумке в поисках чего-то, чтобы занять Кайденс, в помещение заходят остальные.

Я поднимаю голову — и моё сердце замирает. Мистер и миссис Шмидт заходят вместе с мужчиной в возрасте моего отца — видимо, это их адвокат. Мать Джона смотрит на меня совершенно пустым взглядом, но стоит ей взглянуть на Кайденс — подбородок у неё задрожал, и она уткнулась лицом в грудь мужа. Атмосфера в комнате мгновенно становится неловкой, но я стараюсь сохранять нейтральность.

Я даже не могу представить, какую боль она испытывает, потеряв единственного сына. Если бы я потеряла Кайденс… не знаю, что бы со мной стало.

И вдруг весь ужас ситуации наваливается ещё сильнее.

— Давайте все присядем, — предлагает Чейз, дожидаясь, пока все расселись. Пока они усаживаются, я краем глаза смотрю на Уокера.

Весёлого мужчину, с которым я живу последние три недели, будто подменили. Передо мной тот самый Уокер, которого я встретила в фермерском магазине после долгого перерыва — замкнутый, серьёзный, словно несущий на плечах груз вины.

Я протягиваю руку и беру его ладонь, сжатую на коленях. Он поднимает взгляд, встречается со мной глазами, и когда уголок его губ чуть поднимается, я вспоминаю: здесь дело не только во мне.

И мне нужно было об этом вспомнить.

— Доброе утро, — раздаётся голос ещё одного мужчины, входящего в комнату. Чейз говорил, что на встрече будет третий адвокат — медиатор.

Я снова напрягаюсь, но Уокер крепко сжимает мою ладонь. Я выдыхаю.

Мужчина занимает своё место и начинает: — Я — Грегори Салливан. Я буду вести сегодняшнюю медиацию по делу об опеке. Я изучил заявления обеих сторон, но сначала попрошу адвокатов высказаться от имени клиентов.

Он кивает Чейзу, и я вновь замираю.

— Моя клиентка, Эвелин Самнер, защищает своё право на опеку как биологическая мать. Ребёнок находится с ней с самого рождения, прекрасно развивается в домашней обстановке. Нет никаких оснований для её изъятия из этой семьи. Честно говоря, доводы противоположной стороны крайне сомнительны.

Мистер Салливан кивает, делая пометки.

Адвокат Шмидтов вступает: — Мои клиенты ходатайствуют о передаче опеки на основании нестабильной домашней обстановки для ребёнка. Отсутствие двух родителей, а также прошлые личные связи мисс Самнер во время её работы в компании Ferguson & Associates дают основания сомневаться в её способности принимать адекватные решения как матери.

Моё тело немеет. Только не это.

Они докопались до Ferguson & Associates? До информации, которая, как я надеялась, навсегда останется под замком, чтобы не подорвать репутацию фирмы?

— Во-первых, её фамилия больше не Самнер. Она Гибсон, — заявляет Уокер, в тот момент как Чейз кладёт ему руку на плечо, напоминая, что ему не следует сейчас говорить.

По моему телу бегут мурашки от его тона.

— Да. Эвелин и Уокер недавно поженились, так что аргумент о неполной семье больше не имеет смысла, — поясняет Чейз.

— И когда состоялась свадьба? — уточняет мистер Салливан.

— Почти три недели назад, — отвечает Чейз.

Мистер и миссис Шмидт переглядываются со своим адвокатом, перешёптываются, и затем их адвокат произносит:

— То есть сразу после получения документов по делу об опеке?

— Мы начали встречаться задолго до этого, — вновь вмешивается Уокер, только усиливая напряжённость в комнате.

— Остынь, Уокер, — сквозь сжатые зубы произносит Чейз, наклонившись к нему.

— Нет. Извините. Я не могу остаться в стороне, когда эти люди, — он указывает в сторону родителей Джона, — пытаются забрать маленькую девочку у её матери. — Он подаётся вперёд, сверля их взглядом. — Зачем вы это делаете? Джон был моим лучшим другом. Я бывал у вас дома. Вы были мне как вторая семья. И вы даже не знаете Эвелин. — Он берёт мою руку и целует её. Сердце замирает от этого жеста — и от того, что он меня защищает.

Не думаю, что когда-либо прежде чувствовала себя настолько защищённой.

— Я потеряла сына, — сквозь слёзы шепчет мать Джона. — Я даже не знала, что у него будет ребёнок, пока не осталась неделя до его смерти.

Меня моментально начинает тошнить. Значит, Джон скрывал мою беременность и Кайденс от родителей. Они, наверное, испытали шок, когда увидели меня на похоронах. Возможно, именно поэтому они сейчас борются за опеку — как следствие всей этой неожиданной правды.

— Они не были женаты, — продолжает миссис Шмидт. — Ребёнок рождён вне брака, и теперь она растёт…

— …с двумя любящими взрослыми, — заканчивает за неё Уокер. Мой пульс настолько учащён, что крылья колибри кажутся медленными.

— Да, аргумент о том, что мисс Самнер является матерью-одиночкой, больше не актуален, — заключает мистер Салливан, пересекая словесную перепалку между Уокером и матерью Джона.

— Но что насчёт прошлого мисс Самнер на предыдущем месте работы? — вмешивается адвокат Шмидтов.

— Миссис Гибсон, — вновь поправляет его Уокер. И то, как он каждый раз напоминает о нашем браке, разливает тепло где-то глубоко внизу живота.

— Это бывшее место работы, верно? — подхватывает Чейз, игнорируя поправку. — Тогда какое это имеет отношение к делу? Миссис Гибсон уже девять лет работает на себя. — Он бросает взгляд на Уокера, который прямо сияет при упоминании моей новой фамилии — хотя, по сути, я её ещё не меняла. Какой в этом смысл, если всё это временно?

Мать Джона снова прячет лицо в ладонях. Я слышу, как Уокер скрипит зубами рядом.

— Хорошо, — говорит мистер Салливан. — Очевидно, здесь есть вопросы, которые требуют дальнейшего изучения. — Он поворачивается ко мне и Уокеру: — Не буду скрывать, сроки вашей свадьбы вызывают сомнения. И хотя аргументы мистера и миссис Шмидт слабы, у них всё же есть некоторые права как у биологических родственников ребёнка. — Он пролистывает документы. — Так как их сын был биологическим отцом, его родительские права прекратились после смерти. Однако как бабушка и дедушка, они вправе подавать прошение об опеке или о праве на свидания.

— Запрашивать встречи — это одно. Но полную опеку? Я не понимаю, почему вы не могли просто поговорить со мной напрямую, вместо того чтобы идти этим путём, — наконец говорю я, глядя через стол на людей, с которыми у моего ребёнка кровная связь. — Вы могли обратиться ко мне, и мы бы обсудили всё по-человечески, без юристов.

Поскольку мои родители не участвуют в нашей жизни и, если на то моя воля, никогда не будут участвовать, мне бы хотелось, чтобы у моей дочери была связь с родителями Джона. Но тот факт, что они требуют полной опеки, заставляет меня задуматься о чистоте их намерений. Смогут ли они удовлетвориться ролью бабушки и дедушки? Или снова попытаются оспорить опеку, если им вдруг не понравится какое-то моё решение как матери? Могут ли они вообще подать новый иск после этого?

— Эвелин, — строго произносит мистер Салливан. Он глубоко вздыхает и складывает руки перед собой. — Послушайте. Сейчас в этой комнате слишком много эмоций, поэтому я прошу всех внимательно меня выслушать и больше не перебивать.

Мы все опускаем головы, принимая выговор.

— Я не судья, но вижу, каким может быть лучшее решение. У обеих сторон есть сорок пять дней, чтобы прийти к соглашению по поводу опеки. Если этого не произойдёт, дело будет передано в суд. Я бы хотел избежать вмешательства судьи, поэтому предлагаю следующее: мы встречаемся снова через сорок пять дней, когда страсти немного улягутся и удастся собрать дополнительные доказательства. Во-первых, чтобы подтвердить, что ребёнок воспитывается в стабильной обстановке, социальный работник будет посещать дом мистера и миссис Гибсон в случайные дни в течение этого срока. Если работник сочтёт, что обстановка нестабильна, или обнаружит признаки пренебрежения обязанностями или что-то в этом роде, он зафиксирует это как доказательство. Во-вторых, мистер и миссис Шмидт обязаны посещать занятия у психолога по работе с горем — одно занятие в неделю до следующей встречи. Также требуется собрать более детальные доказательства, подтверждающие их доводы о том, что миссис Гибсон якобы не подходит для роли матери. И в-третьих, обе стороны должны составить график встреч, удобный для обеих сторон, чтобы к следующей встрече у нас был план, по которому можно будет работать, надеясь, что этого хватит для вынесения простого решения о порядке посещений. Обе стороны согласны с такими условиями?

Чейз оборачивается ко мне, приподнимая бровь.

— Да. Я справлюсь, — отвечаю я, хотя внутри всё протестует.

— Да, — кивает миссис Шмидт.

— Отлично, — говорит мистер Салливан, вставая со стула. — Я свяжусь с обоими адвокатами, чтобы назначить дату следующей встречи и передать им копии соглашения.

Мы наблюдаем, как он уходит вместе со Шмидтами, после чего Чейз поворачивается к нам с Уокером:

— В целом всё прошло неплохо.

— Ты издеваешься? Не могу поверить, что он вообще согласился рассматривать это дело дальше, — говорит Уокер, беря Кайденс у меня из рук и прижимая к груди, целуя её в висок.

Это зрелище заставляет меня таять внутри, но потом я снова вспоминаю о том, что произошло:

— А теперь мне ещё нужно будет ждать, когда какой-то человек внезапно появится в моем доме для инспекции? Ты представляешь, как выглядит мой дом в обычный день с шестимесячным ребёнком?

— На самом деле это хороший знак, — пытается нас успокоить Чейз. — Он увидел горе на лице матери Джона.

— Маргарет, — поправляет его Уокер, на лице которого — боль. Ему тяжело видеть, как люди, которых он знал много лет, ведут себя так. И я вновь вспоминаю, что ему это даётся нелегко.

Чейз кивает:

— Как бы её ни звали, она явно скорбит по сыну и пытается таким образом удержать хоть какую-то связь с ним. Их шансы выиграть дело в суде минимальны, Эвелин. Всё обернётся в твою пользу. Сейчас нужно просто набраться терпения и следовать правилам.

Уокер подходит ближе ко мне:

— Всего сорок пять дней, Эв. Справишься?

Нет. Нет, я не думаю, что справлюсь — особенно когда глядя на него и Кайденс вместе, я начинаю сомневаться, не может ли всё это стать чем-то большим, чем договорённость.

Но я быстро отгоняю эти мысли.

— Справлюсь. Хотя не считаю, что вообще должна была через это проходить. Но могло быть и хуже.

Чейз кивает, улыбаясь:

— Вот так-то лучше. Я сообщу вам о дате следующей встречи. А сейчас извините — мне нужно в суд на другое дело.

Чейз уходит, и комната вдруг кажется тесной, как клетка — в ней остались только я, Уокер и моя дочь.

— Всё будет хорошо, — успокаивает меня Уокер.

— Ты злился сильнее меня.

— Злюсь. Но стараюсь быть для тебя опорой, сохранять спокойствие ради тебя, вместо того чтобы пробить кулаком стену, как мне на самом деле хочется. — Он подмигивает и сокращает между нами расстояние. Я поднимаю глаза к нему, как несколько дней назад во время фотосессии — его взгляд будто разгадывает меня как сложную головоломку. И на мгновение я снова ловлю себя на том, что хочу, чтобы он меня поцеловал — как будто его поцелуй смог бы дать мне то утешение, в котором я сейчас так остро нуждаюсь.

Но поцелуи путают мысли. А сейчас мне совсем нельзя терять голову. У нас есть сроки, есть конец, и если я хочу, чтобы всё это осталось лишь короткой главой прошлого, я должна держать свой разум ясным, особенно когда дело касается этого мужчины.

— Спасибо, — шепчу я, ловя его взгляд.

— Всегда пожалуйста. — Он проводит двумя пальцами под моим подбородком, поднимая моё лицо, чтобы наши глаза встретились. — И чтобы ты понимала, Эвелин, — продолжает он, переводя взгляд на мои губы и снова вверх, — теперь наша фамилия — Гибсон. И тебе пора, чёрт побери, начать её использовать.