Знакомьтесь! Ваша дочь, босс

Глава 11

Василиса

Тишину нашего заточения разрывает пронзительный, слишком нарочито-элегантный звонок у ворот. Не привычный гудок курьера с продуктами и не робкий перезвон садовника. Это звук, который явно говорит: «Я здесь, откройте, мир замер в ожидании моего появления».

Я как раз пытаюсь уговорить Агнию надеть не розовые, а синие ползунки, потому что все розовые в процессе стирки после очередного «кабачкового инцидента». Кондрат в это время сражается с панелью управления «умным домом». Пытается ради дочери понизить температуру в доме на пол градуса, и бормочет непечатные фразы про сенсорные экраны.

Звонок повторяется, уже с лёгкой, нетерпеливой вибрацией.

Кондрат смотрит на монитор видеодомофона, и его лицо становится абсолютно каменным. Таким оно бывает, когда на собрании акционеров крупный инвестор говорит глупость, но сделать замечание нельзя.

– Кто это? – спрашиваю, поднимая наконец-то одетую Агнию на руки.

– Нежданный визитёр, – его голос глух. – Мать.

В воздухе повисает тишина, что бывает перед началом грозы. Я знаю о его матери то, что он случайно ронял за годы работы: про её безупречный вкус, про её уверенность, что сын должен жениться на «равной себе», про её коллекцию колкостей, замаскированную под светскую любезность. Ирина Олеговна Темнова. Женщина, которая не одобрит детских, испачканных пюре ползунков.

– Ну, что ж, – выдыхаю я, поглаживая спину Агнии. – Встречаем высокую гостью. Только предупреди, чтобы не пугалась вида детской слюны на дорогой отделке.

Кондрат отдаёт приказ охране и сам нажимает кнопку пульта, открывая ворота. И поворачивается ко мне. В ярких глазах не паника, а решительное спокойствие.

– Василиса… – начинает он.

– Не надо, – останавливаю ладонью. – Я знаю. «Держать удар», «не показывать слабину», «вести себя прилично». Я твоя бывшая секретарша, Кондрат. Идеальные манеры – моя вторая натура. Правда, немного заржавела от материнства.

Через пять минут в дверях появляется Ирина Олеговна. Она похожа на портрет кисти Брюллова, который случайно ожил и приехал в Подмосковье проверить порядки. Ни капли не растерявшись от запаха детства, она снимает пальто из кашемира цвета беж. Громкий возглас нарушает мёртвую тишину:

– В этом доме исчезла прислуга? – и с лёгкой брезгливостью пристраивает пальто на вешалку в холле, как будто боится заразиться атмосферой простого человеческого счастья.

Кондрат не успевает спуститься вовремя.

– Сын, – говорит она, подставляя для поцелуя щеку, на которой не дрогнул ни один мускул. – Ты исчез. Мне пришлось звонить твоему заместителю, чтобы выяснить, что ты жив.

Прячу ухмылку. «Королева». До секретаря или личной помощницы снизойти не судьба.

Он пробормотал что-то про «семейные обстоятельства». Ирина Олеговна прошлась глазами по слегка смутившемуся «мальчику».

– Это что, новый отмаз для срыва сделок?

И тут её взгляд падает на меня. Он скользит по моим растянутым легинсам, по футболке с надписью: «Кофе? Нет, спасибо, у меня ребёнок», по волосам, собранным в не самый аккуратный пучок, и, наконец, останавливается на Агнии у меня на руках. В её глазах – не удивление. Ни капли. Там холодная, безжалостная оценка, как будто рассматривает некондиционный товар.

– А это? – ледяным голосом с указанием в мою сторону нервным пальцем на повёрнутой вверх ладони.

Кондрат делает шаг вперёд. Не чтобы защитить меня, а, чтобы встать рядом. Плечом к плечу.

– Мама, это Василиса. И это моя дочь, Агния.

Он говорит это твёрдо. Без вызова, но и без извинений. Как констатацию факта. Самого важного в его жизни.

Ирина Олеговна медленно поднимает бровь. Кажется, я слышу, как за безупречным высоким лбом щёлкают шестерёнки, пересчитывая репутационные риски.

– Как… неожиданно, – протягивает она, и в этом слове помещается целая вселенная презрения. – Поздравляю. Видимо, твой бывший персонал был куда более… преданным, чем я предполагала.

Чувствую, как по спине прокатывается волна арктического холода. Но сейчас я не секретарша. Я мать его ребёнка. И у меня есть своя армия.

– Ирина Олеговна, какая приятная неожиданность, – почти пою с самой сладкой улыбкой, которую только могу изобразить. – Кондрат так часто вспоминал вас. Всякий раз, когда Агния… ну, вы знаете, делает свои детские дела. Он всегда говорит: «Как же мама была права, что светлые ковры в гостиной – непрактично».

Кондрат издаёт звук, похожий на начавшийся и тут же подавленный кашель. Его мать смотрит на меня с явным интересом. Как змея на осмелившуюся пищать мышку.

– Как мило, – ровно говорит она. – Вы, я смотрю, полностью… освоились.

Она, не оборачиваясь, направляется в сторону столовой. Семеню следом, разговаривая с прямой спиной мамы «Императора вселенной».

– О, это ещё мягко сказано! – восклицаю с наигранным энтузиазмом. – Мы тут практически ведём партизанскую жизнь. Хотите экскурсию? Покажу, где была опрокинута первая бутылочка с молочной смесью. Это наше историческое место.

Я вижу, как Кондрат медленно отходит к барной стойке, как будто ища спасения в скотче. Но плечи его слегка подрагивают.

– С удовольствием, – отвечает Ирина Олеговна голосом, которым, наверное, соглашаются на допрос с пристрастием. – Сын, налей мне чего-нибудь крепкого. Кажется, мне понадобится укрепление нервной системы.

Передаю сонную Агнию Кондрату. Он берёт её с новой, уверенной нежностью, что до сих пор заставляет моё сердце биться чаще. Ирина Олеговна наблюдает за нами. Каменное лицо «королевы матери» впервые выдаёт лёгкое, почти незаметное смятение. Она явно ожидала увидеть панику, беспорядок, его раздражение. Но наблюдает сына, уверенно держащего на руках своего ребёнка, как будто он делал это всю жизнь.

– Итак, начнём, – словно опытный экскурсовод говорю я, беря её под локоть, и веду вглубь дома. – Вот здесь, видите этот едва заметный розовый оттенок на обоях? Это не дизайнерская задумка. Это след от морковного пюре. Мы решили не ремонтировать. Пусть будет, как память о первом прикорме с каротином. Трогательно, правда? Думаю, зелёное пятно на потолке в кухне вам тоже понравится.

Она молча осматривает «достопримечательность».

– А вот это, – продолжаю, подводя её к окну, – наш сад. Там растёт дуб, который Агния успела ощупать на предмет инвестиционной пригодности. И несколько кустов, идеальных, чтобы прятать сброшенные носки. Кондрат теперь каждое утро делает обход территории – ищет пропавшие носочки дочери. Говорит, эта медитативная практика лучше, чем йога.

– Как… практично, – цедит «аристократка» в первом поколении.

– О, это ещё что! – не сдаюсь я. – Перед вами сердце нашего операционного штаба – пеленальный столик. Такой же есть в кабинете Кондрата. Дочь обожает места, где пахнет папой. Обратите внимание на стратегические запасы влажных салфеток и тактическое расположение кремов под рукой. Кондрат лично разрабатывал эту схему. Говорит, эффективность повысилась на сорок процентов. Ваш сын – гений логистики, Ирина Олеговна. Вы должны им гордиться!

Мы возвращаемся в столовую. Кондрат стоит с Агнией на руках, она мирно посапывает у него на плече. Он смотрит на нас, и в его глазах я вижу не страх, а гордость за нас. За маленький мирок, который мы построили здесь, вопреки всему.

Ирина Олеговна останавливается в дверях и долго смотрит на них. На сына, настолько непривычного, но такого… настоящего. И на внучку, которую видит впервые.

– Ну, что ж…– выдавливает она, наконец, и в голосе трещит лёд. Всего одна трещинка. – Похоже, ты нашёл себе… новое поле для деятельности, сын.

– Самое важное, мама, – тихо отвечает он. – Самое важное из всех.

Она медленно подходит к нему, смотрит на спящее личико Агнии. Протягивает один длинный, идеально ухоженный палец и очень осторожно, явно боясь, дотрагивается до крошечной ручки.

– У неё… твои уши, Кондрат, – произносит чуть слышно. Нелепая фраза звучит как самое большое признание, на которое она сейчас способна.

– И его упрямство, – не удерживаюсь я. – Уже проявляется. Когда не хочет есть кабачок, так упрямится, что вся кухня в пюре. Прямо в деда, я слышала.

Ирина Олеговна поднимает на меня взгляд. И вдруг, уголки её губ вздрагивают. Почти незаметно.

– Да, – говорит она. – В этом я не сомневаюсь.

Она поворачивается, берет свой бокал со стойки и отпивает большой глоток. Властный взгляд падает на настенные часы.

– Мне пора. У меня запланирован благотворительный аукцион… – Она направляется в холл к выходу, затем оборачивается: – Кондрат. Наведи порядок в делах. Представишь меня официально, когда будешь готов. По всем правилам.

И выходит. Дверь закрывается за ней с тихим щелчком. Можно выдохнуть.

Мы с Кондратом остаёмся одни в тишине, нарушаемой ровным дыханием Агнии. Он смотрит на меня. Я смотрю на него.

– Ну? – произношу наконец. – Как я? Выдержала экзамен?

Он медленно улыбается. Редкая, искренняя улыбка доходит до глаз.

– Ты была великолепна. Я думал, она сейчас или умрёт от апоплексического удара, или усыновит тебя вместо меня.

– Не такая уж она и страшная, – пожимаю плечами, подходя ближе. – Просто её мир состоял из глянцевых обложек. А мы в него ворвались с нашими мятыми ползунками и кабачковым пюре. Ей потребуется время, чтобы прийти в себя.

– Ты защищала меня, – выдаёт он неожиданно серьёзно. – Там, в саду. Ты выставила это всё так, как будто я не жертва обстоятельств, а… главный архитектор этого безумия.

– А разве нет? – поднимаю на него бровь. – Это твой дом. Твоя дочь. Твой выбор – быть здесь с нами. Так что да, архитектор. Может, и не главный, но уж точно соинвестор.

Он смотрит на меня. В голубых глазах появляется выражение, от которого подкашиваются ноги. Взгляд, в котором есть уважение, благодарность и то, от чего становится тепло в груди и очень-очень страшно.

– Соинвесторы, – с хрипотцой тянет он, остановив взгляд на моих губах. – Мне нравится это слово. Оно гораздо лучше, чем «пленники», верно?

– О, да, – улыбаюсь я. – И дивиденды, уверена, будут выше.

Мы стоим в тишине, среди следов от пюре и игрушек, и слушаем, как дышит наше самое большое и рискованное совместное предприятие.

И, конечно, оно того стоит.