Черничная ведьма, или Все о десертах и любви

Глава 1

Я точно знаю: нет ничего вкуснее хорошего кекса. Небольшого, на три укуса, упругого, сочного. Разламываешь его ложечкой, отправляешь в рот, и голова начинает мягко кружиться от удовольствия. Сладкий, но не до приторности, сочный, но не сырой, с целыми ягодами черники — хороший кекс это истинное наслаждение.

Конечно, есть те, кому подавай пирожные с кремом в тридцать три этажа — и в «Черничной ведьме» такие тоже есть. В кафе госпожи Марлен вообще много выпечки и десертов. Эклеры, кексы, пирожные, авторские конфеты из белого шоколада с персиковой начинкой — но на первом месте, конечно, все, в чем есть черника. Госпожа Марлен ее просто обожает, ну а я — я работаю с тем, что мне заказывают.

Так что «Черничная» на вывеске, это Марлен, а ведьма — это я, Эрна Уиллоу. Провинциальный Ханибрук принял меня пять лет назад, с тех пор моя жизнь сделалась более-менее спокойной, и многие ведьмы королевства могут мне позавидовать. Я создаю сладости в ресторанчике госпожи Марлен, раз в год езжу в столицу округа отмечаться у тамошнего инквизитора, и в принципе у людей нет ко мне ни претензий, ни вопросов. Я не колдую, веду законопослушную жизнь, и посетители «Черничной ведьмы» только в шутку интересуются тем, использую ли я заклинания при готовке — уж очень вкусно получается!

Вкусно — это по моей части, и мои кексы и пирожные такие вкусные не потому, что я над ними колдую, а потому, что руки у меня растут, откуда надо, а госпожа Марлен не экономит на продуктах.

— Эрна!

Я прикрепила шоколадную эмблему заведения к боку большого дынного пирожного и понесла блюдце к витрине. Госпожа Марлен возвышалась над прилавком, словно сахарная гора. Каждый, кто входил в заведение, понимал: здесь кормят вкусно — на невкусном такого туловища не наешь.

— Эрна, ты слышала, к нам приезжает инквизитор!

Видимо, мне следовало выронить блюдце — но я этого не сделала. Аккуратно поставила его в витрину рядом со стаканчиками с вишнево-шоколадным десертом, всеми силами удерживая волнение, и спросила:

— Чего это ему у нас понадобилось?

— Его сослали! — глаза госпожи Марлен расширились от испуганного восторга, словно она предвкушала визит такого гостя и представляла, что именно он закажет. Наверняка, мое сердце на шампуре, как и полагается инквизитору. — Сослали из самой столицы, представляешь? Мэри Смолл рассказала, что он был следователь по особым вопросам. И на задержании убил ведьму и ее дочь, а девочке было всего восемь, — госпожа Марлен процокала наманикюренными ногтями по стойке и продолжала: — Без обид, Эрна, но к вашему племени сама знаешь, какое отношение. Но девочка! В общем, ему настоятельно посоветовали уйти в отставку и уехать.

Я надеялась, что мне по-прежнему удается удерживать волнение и не показывать Марлен, что меня знобит. Что ледяной водоворот, который сейчас закручивается у меня в животе, никак не отражается на лице. Я законопослушная ведьма, я не колдую и, в конце концов, не виновата, что родилась такой.

Есть обычные люди, есть инквизиторы, а есть ведьмы. И если с первыми и вторыми все в порядке, то ведьма может никому не причинять вреда — и все равно быть виноватой во всем. Просто потому что кого еще обвинить в чужих бедах, кроме ведьмы?

Мне пока еще везло. Ханибрук был тихим и спокойным, а мои пирожные и кексы — вкусными, и люди здесь не то что бы любили меня, просто относились без вражды. Живи и жить давай другим, говаривал бургомистр, и его мнение разделяли.

И теперь вот инквизитор из столицы, который наверняка затаил злобу на всех, кому не повезло родиться ведьмой. Судя по всему, Марлен прекрасно поняла мои чувства, потому что добавила:

— Ты не бойся. Весь город знает, что ты не колдуешь. Но на всякий случай постарайся не показываться ему на глаза. Мэри Смолл сказала, что он тут ненадолго. Решит какие-то имущественные вопросы и уедет. В общем, ты меня поняла.

— Поняла, госпожа Марлен, — кивнула я. Чего тут непонятного: сиди на кухне и не высовывайся в зал — только это мало чем поможет. Инквизитор всегда учует ведьму.

Я вышла из-за стойки и окинула взглядом витрину с кондитерскими изделиями. Наборы трюфельных конфет с темным шоколадом, фисташками и ванилью, шоколадно-мятный торт, уже разделенный на сектора, профитроли со сливочным кремом, тарталетки с лимонным и ягодным конфитюром — и, разумеется, черничные кексы. Уже через несколько часов от этого сладкого богатства не останется ни крошки: народ в Ханибруке любит десерты.

— А муссовый торт? — уточнила Марлен — она была до него большая охотница. Я кивнула.

— Готов. Уже несу.

Черничный муссовый торт был настоящим произведением искусства. Шоколадный брауни с хрустящим слоем утопал в нежнейшем сиреневом муссе, задекорированном глазурью. Стоил такой тортик пятнадцать крон — но он того стоил. И полторы кроны из этих пятнадцати были моими, а это значило, что к осени я все-таки смогу переехать в собственную квартиру и перестану снимать комнатушку по соседству с рестораном.

Когда я выносила торт из кухни, то над дверью звякнул колокольчик, и меня бросило в жар — такой, словно у меня под ногами развели костер. Руки задрожали, черничный торт на подносе качнулся в моих руках.

Оборачиваясь к двери, я уже знала, кого увижу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍На первый взгляд инквизитору было чуть за тридцать, но нитки седины в каштановых кудрях, которые не желали спокойно лежать в стильной стрижке, делали его старше. Я смотрела на него, не в силах сдержать дрожь. Узкое лицо с печатью усталого равнодушия, презрительно скривившийся тонкогубый рот, острый длинный нос, пересеченный едва заметным шрамом, темные глаза, которые смотрели так, словно пытались заглянуть под кожу — инквизитор выглядел джентльменом, который приехал сюда не пытать и рвать на части, а отдыхать. Такие вот господа в светлых костюмах, пошитых по мерке, а не купленных в магазинах, наполняют Ханибрук каждое лето — у нас тут хороший климат и живописное озеро, туристы тут не переводятся…

Я поймала себя на том, что думаю о какой-то ерунде, стараясь выбросить из головы картинку, которая поднялась перед внутренним взглядом — столб, к которому меня привязали, большие вязанки хвороста, разгорающийся костер. Никакого дыма, ведьме положено не задохнуться, а сгореть заживо — и столичный инквизитор не сводил с меня взгляда, и в его глазах поплыли огоньки, чтобы зажечь хворост под моими заледеневшими ступнями.

«Подчинись, — услышала я далекий голос, который наполнил голову шумом и звоном. Такой голос появлялся всегда, стоило мне встретиться с инквизитором — они не могут не подавлять. — Пади и подчинись».

Не знаю, каким святым господним чудом я умудрилась удержать поднос с тортом. Наверно, дело было в том, что моя казнь была еще под вопросом — а пятнадцать крон за размазанный по полу торт Марлен удержит из моего жалования, и это был неоспоримый факт. Инквизитор устало усмехнулся и процедил:

— Ведьма.

— Не просто зарегистрированная законопослушная ведьма, а наша лучшая повариха! — пропела госпожа Марлен, выплывая из-за стойки, подобно гигантскому кораблю. Взяв столичного гостя под руку, она повела его к лучшему столику у окна с видом на город, и мне стало легче дышать, когда мужчина перестал на меня смотреть. Я поставила торт в витрину и привалилась к стойке — ноги подкашивались, голова гудела. — Добро пожаловать в Ханибрук, господин…?

— Энцо Саброра, — представился инквизитор. Улыбка госпожи Марлен сделалась еще шире.

— Присаживайтесь, господин Саброра, присаживайтесь, у нас как раз все готово для второго завтрака. Как насчет брускетты с лососем? Или, может быть, карпаччо из телятины с помидорами, шампиньонами и сыром? Могу также посоветовать салат с пикантными овощами, перепелиными яйцами и острой заправкой — чистый восторг!

— Все, что угодно, кроме того, что готовила она, — ответил Саброра, кивнув в мою сторону, и к нему метнулся официант с книжкой меню и минеральной водой. Марлен снисходительно улыбнулась.

— Господин Саброра, не стоит отказывать себе в удовольствии! Видите вон тот диплом в рамке? Эрна получила его за свой шоколадный торт в прошлом году, ее оценили на столичном кулинарном конкурсе! Попробуйте черничные кексы, это настоящее счастье на языке. Если вам не понравится, то завтрак за мой счет!

Марлен знала, о чем говорила. Не родился еще тот человек, которому не пришлись бы по душе мои кексы. Даже господин Магуро, генеральный инквизитор округа, всегда улыбался от удовольствия, ставя подпись и печать в мою желтую книжку регистрации — потому что чувствовал дивный аромат из картонной коробки с кексами, которую я привозила ему в подарок.

Саброра едва заметно кивнул. Через несколько мгновений перед ним стояла брускетта с лососем и яйцо пашот на хрустящем зерновом тосте в компании с ломтиками бекона. Марлен вернулась к стойке, ободряюще дотронулась до моей руки. Я была ей благодарна за поддержку: хозяйка «Черничной ведьмы» придерживалась разумной философии о том, что своих надо защищать — а я была своей, потому что мои сладости приносили ей сорок крон каждый день. Инквизитор ел, орудуя ножом, словно хирург — нельзя было не представлять, как похожие ножи работают в пыточных, отделяя…

Нет. Не надо об этом думать. Я законопослушная ведьма и собираюсь оставаться такой. Ему просто не к чему будет придраться.

Марлен нырнула в витрину, выложила на блюдце два кекса и протянула мне. Я с ужасом взглянула на нее — всех моих душевных сил сейчас хватило лишь на то, чтобы отрицательно мотнуть головой.

— Иди, — с нажимом прошептала Марлен. — Тебе незачем прятаться. Ты ни в чем не виновата. Так выпрями спину и подними голову!

Я выдохнула и взяла подносик с блюдцем. Марлен была права. Ведьма не может не трястись перед инквизитором, такова ее природа — но я в самом деле никому не сделала ничего плохого. Значит, выйду из-за стойки, улыбнусь и пройду к лучшему столику возле окна.

Инквизитор оторвался от брускетты, посмотрел на меня — даже без ненависти, с какой-то невероятной глухой усталостью. Я улыбнулась, поставила блюдце перед ним и сказала:

— Приятного аппетита, господин Саброра.

Он даже не взглянул в мою сторону и отпил воды из стакана. Я вернулась за стойку, положила поднос на место, а потом нырнула на кухню и подумала, что не выйду отсюда, пока Саброра не уедет из города. Это было невыносимо. Я чувствовала себя мокрой простыней, которую сильные руки прачки выкрутили досуха. Сквозь звон в ушах я слышала, как приходили новые гости, как официанты сновали по залу, как Марлен ворковала, расписывая все достоинства карпаччо с телятиной — а потом вдруг дышать стало легче, и Марлен, заглянув на кухню, с нескрываемым удовольствием сообщила:

— Эрна, он ушел! А это тебе, чаевые за кексы.

В книжке для чеков, которую она мне протянула, красовалась сиреневая купюра в пять крон. Мой заработок за два дня.

Хотелось надеяться, что это не прикрытие для удара, который Саброра готовился нанести.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Давайте смотреть правде в глаза. Ведьмы — такие же граждане Маранзона, как и не-ведьмы. Я понимаю, что раньше дела обстояли иначе, но теперь мы достигли такого уровня нашего развития, что государство защищает всех. И людей, и законопослушных ведьм.

Максим Вайн, бургомистр, сделал паузу и отпил лимонного коктейля со льдом. Погода выдалась жаркой и солнечной — в такие дни Марлен приказывает выставить столики на улице, под полосатым навесом. Вайн сейчас занимал как раз такой столик, Саброра составлял ему компанию. Я не подслушивала — у жены одного из наших официантов начались преждевременные роды, и Марлен попросила помочь. Теперь я сновала среди столиков, принимала заказы и старалась не думать о том, что столичный инквизитор смотрит в мою сторону.

Я чувствовала его взгляд на своей спине, словно ожог.

— Согласитесь, я могу взять вот этот нож и кого-нибудь зарезать, — продолжал бургомистр. Я поставила перед ним большую тарелку со стейком средней прожарки в компании овощей, бесшумно собрала скомканные салфетки. — Не отменять же все ножи на свете и не тащить же людей в тюрьму просто за то, что они могут кого-то убить! Когда убьют — тогда ими и займутся по всей строгости закона.

Саброра усмехнулся. Узел его стильного изумрудного галстука с золотым шитьем был ослаблен, воротник идеально белой рубашки расстегнут, но инквизитор все равно казался застегнутым на все пуговицы, стянутым, окаменевшим. Такова их природа. Ведьма — это внутренняя свобода. Инквизитор — это цепи и оковы.

— И что вы предлагаете? — поинтересовался он. Я скользнула к соседнему столику: немолодой турист, который пришел в компании с юной леди с холодным взглядом и поджатыми губами, заказал ломтики свиной вырезки с грибами и картофелем, его спутница потребовала, чтобы ей принесли стейк лосося в сливочном соусе и салат из морепродуктов.

— Да смотрите, чтобы не пригорело, как в прошлый раз! — распорядилась она. Я улыбнулась, кивнула и двинулась было в сторону дверей, как вдруг Саброра придержал меня за руку.

Прикосновение к запястью опалило, заставило качнуться не от боли — от ее предчувствия. Я была уверена — опущу глаза и увижу, как сквозь почерневшую кожу выглядывает кость. Бургомистр смотрел с искренним сочувствием.

— Принесите кофе, — сказал Саброра, посмотрел мне в лицо с прежней брезгливой усталостью. Господни чудеса продолжались — я выдержала его взгляд, кивнула и ответила:

— Да, конечно. Что-то еще?

— Там остался муссовый торт, или я опять опоздал? — спросил бургомистр.

— Остался, — ответила я. Саброра по-прежнему держал меня за руку — ему нравилось пугать, нравилось, что его прикосновение вгоняло несчастную, ни в чем не виноватую ведьму то в жар, то в холод. И ведь рукой не дернешь!

— Тогда несите все! — с улыбкой распорядился бургомистр, и инквизитор наконец-то соизволил выпустить мое запястье. Я влетела в ресторанчик, не чувствуя пола под ногами, отдала на кухню листок с заказом и, пройдя к витрине, прошипела:

— Драный ты извращенец!

— Что такое, Эрна? — спросила Марлен, пересчитывая чеки. Касса перед ней красовалась раскрытой пастью, полной разноцветных купюр — день выдался удачный, гостей было много.

— Ему нравится меня пугать, — выдохнула я. От муссового торта осталось три куска и, переставляя блюдца на поднос, я не сомневалась: бургомистр съест все, и у него не склеится. Марлен вздохнула.

— Терпи, милая, что еще я тебе могу сказать. Он уедет, и все снова будет хорошо.

Я с благодарностью посмотрела на хозяйку ресторанчика. У Марлен были свои недостатки, но в общем и целом работать с ней было здорово. Я отнесла торт бургомистру, поставила перед Сабророй крошечную чашку кофе, черного, как его душа, и на этот раз он обошелся без прикосновений.

Полчаса прошли в беготне между столиками. Компания студентов, которые приехали на озеро порыбачить, заказала порцию вареников с сыром и шпинатом и пятнадцать больших стаканов местного бодрящего коктейля на травах — все правильно, молодые крепкие парни, смуглые и улыбчивые, в белых рубашках с короткими рукавами и клетчатых штанах, никогда не превращали закуску в еду. Я принесла вырезку и лососиный стейк туристу и его спутнице, взяла опустевшие тарелки с соседнего столика и, заглянув в книжку с чеком, увидела купюры и монеты точно по счету — семья с двумя детьми ушла, не оставив чаевых — и вдруг услышала тоненький сиплый стон.

Я обернулась — капризная юная леди заваливалась на землю, царапая горло скрюченными пальцами и раскрывая и закрывая рот. Ее лицо налилось красным, глаза испуганно распахнулись, и вилка, на которую было насажено осьминожье щупальце, звякнула по столу. Кто-то из гостей испуганно вскрикнул, кто-то шарахнулся в сторону, требуя звать врача. Турист бросился к девушке, рухнул рядом с ней на колени и воскликнул:

— Китти! Я же говорил, что тебе их нельзя!

Китти могла лишь сипеть. По ее щекам побежали слезы — видимо, морепродукты вызвали аллергию и невозможность дышать. Мне сделалось страшно — так страшно, как никогда прежде.

Я понимала, что сейчас сделаю — и что мне потом за это будет.

И не могла не сделать — потому что знала, чем это может кончиться.

Заклинание называлось «Разрушитель оков» — я бросила его в сторону задыхающейся Китти и сдавленно зашипела, тряся рукой: много лет не колдовала, отдача прошла от плеча до пальцев, заставив руку налиться мелкой противной дрожью. Хрип Китти сделался тоньше и вдруг оборвался — девушка смогла дышать.

На ресторанчик обрушилась тишина, густая и непроницаемая.

А потом ее разрушили радостные возгласы и аплодисменты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Нет-нет, не ругайте ее, господин инквизитор! Пожалуйста!

Китти усадили в кресло, принесли воды — девушка сделала несколько глотков и окончательно пришла в себя. Я стояла рядом, глядя на носки своих белых туфель на плоской подошве, и представляла, что будет дальше.

Колдовство в присутствии инквизитора. За такое во все времена полагался костер — но, бросая в Китти Разрушителя оков, я не думала о костре. Я вообще ни о чем не думала, просто сделала то, что должна была. Сейчас Китти смотрела на меня с благодарностью, а на Энцо Саброру с искренней мольбой. Он поднялся из-за стола, неторопливый и грозный, словно идущий шторм, и я с каким-то внутренним нервным смехом подумала, что мое дело скверно.

— Если бы не она, я бы уже умерла! — продолжала Китти, и ее густо накрашенные ресницы захлопали так, что смогли бы растопить даже каменное мужское сердце. Спутник Китти посмотрел на нее с укоризной, и она торопливо добавила: — Да, я знаю, я сама виновата, что решила это съесть, но в прошлый раз у меня не было аллергии на морепродукты, и я решила, что она кончилась! Прошу вас, господин инквизитор, не будьте к ней суровы!

«Будет, — подумала я. — Мой арест — это его возможность вернуться героем на прежнюю работу. Восстановиться там, откуда его выкинули. Он не упустит такого случая».

— Не будет, не будет! — бургомистр приобнял Саброру за плечи, и это выглядело, как в стихах у классика: мужик и ахнуть не успел, как на него медведь насел. Максим Вайн славился и ростом, и весом, и широтой плеч. — Я ручаюсь за госпожу Уиллоу, она законопослушная ведьма, и сейчас ей двигало лишь желание спасти человека!

«Да хоть ты обручайся тут, — устало подумала я. — Он будет делать свою работу».

Правый край рта инквизитора дрогнул в улыбке. Кажется, его забавляла вся эта суета вокруг ведьмы, которой пришла в голову блажь спасти человека. Обычно-то ведьмы занимаются совсем другими вещами. Они ткут приворотные нити, намертво пришивая одну душу к другой, поднимают покойников из свежих могил и отправляют их пить кровь живых, чтобы получить вечную молодость, насылают порчу на жертву с другого конца света, поднимают ураганы и приказывают засухам уничтожать посевы и ввергать в голод целые страны.

А тут вдруг надо же — ведьма кого-то спасла.

Я представила, как господин Магуро будет сокрушенно качать головой, ликвидируя мою желтую книжку. Ну надо же, ведьма спокойно жила в Ханибруке под его неусыпным контролем, все было хорошо, но вот ведь, не сидится людям спокойно на одном месте… Саброра смотрел мне в лицо — не выдержав, я взглянула ему в глаза и увидела булыжники мостовой, заляпанные кровью, колесо автомобиля и два человеческих тела, скорченные, обуглившиеся. Большое тело обнимало маленькое, закрывая собой. Я даже заклинание узнала, Гексенхаммер, «Молот ведьм», только он мог сработать вот так, испепелив. Потом картинка сместилась — я увидела сверкающую витрину магазина и Саброру в отражении: в нем угасала ненависть, не оставляя ничего, кроме чувства выполненного долга.

Он сделал то, что должен был. Девочка была ведьмой — и даже хуже, чем просто ведьмой. Даже сейчас, в воспоминании, от нее веяло таким смертным ужасом, словно на месте ее тела распахнулись ворота в ад. Но она была восьмилетним ребенком, и теперь в сторону Саброры медленно шли люди, и было ясно — все понимают, что инквизитор делал свою работу, но не всегда ее следовало делать вот так.

Потом его били, и били страшно. Он сейчас держится так скованно, потому что часть ребер до сих пор не зажила. И врач велел ходить с тростью, но он ходит без нее, потому что упрям и не хочет показывать свою слабость. А если запустить руку в его волосы — вон там, справа — то можно будет нащупать шрам.

Меня качнуло. Все заняло не больше пары секунд — когда наши взгляды поплыли каждый в свою сторону, я едва не завалилась на один из столиков. Кто-то из студенческой компании рыбаков поддержал меня, не давая упасть; Саброра едва заметно усмехнулся, и я почувствовала вкус крови, наполнявшей рот. Не своей крови — его. Он разбросал нападавших заклинанием, но кто-то сзади сумел бросить камень, и…

«Не надо так внимательно смотреть. Можно увидеть то, что вам не понравится», — посоветовал призрачный голос Саброры. Мысленный разговор — о да, это они умеют.

«Я и не смотрю», — бессильно откликнулась я. Мне показалось, что Саброра рассмеялся, устало и грустно, и ощущение чужого присутствия в моей голове растаяло. Окончательно опомнившись, я поняла, что уже не стою, а сижу, и кто-то из студентов подсовывает мне стакан водки — отличное средство, чтобы опомниться.

Я обернулась. Саброра неторопливо шел по улице в компании бургомистра, который похлопывал его по плечу, довольно рокоча: «Вот и правильно, вот это по-нашему, а у меня дома мясная нарезочка собственного приготовления есть — просто восторг!» Марлен проплыла среди столиков и, склонившись, заглянула мне в лицо.

— Эрна, ты как? Жива?

— Жива, — выдохнула я. Перед глазами все еще стояла незнакомая улица, два сгоревших тела и люди, которые добивали скорчившегося человека. Марлен сочувствующе погладила меня по плечу.

— Иди домой, отдохни. Слышишь, Эрна? Давай, до завтра.

Я заглянула в раздевалку — сменила белую рубашку и широкие штаны, в которых работала, на темно-синее платье. Взяла сумку. Мелькнула мысль зайти в банк и положить чаевые Саброры на счет, но я решила, что с этим еще успеется.

Домой, домой. Мне надо было окончательно прийти в себя.

Мне надо было привыкнуть к мысли о том, что инквизитор позволил мне уйти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍На следующий день все уже не казалось таким страшным. Когда-то учительница в моей сельской школе говорила, что человек ко всему привыкает — вот, кажется, и я привыкла к тому, что в мире могут быть чудеса. Инквизитор, который не потащил ведьму в пыточную за колдовство, как раз и был таким чудом.

Да, формально я не сделала ничего плохого. Если перефразировать бургомистра, то я была хирургом с ножом, а не разбойником. Но для инквизиции важен сам факт колдовства — и не имеет значения, чему оно служило. И дьявол будет цитировать Святое писание, если ему выгодно, и ведьма способна делать добро, но лишь ей ведомо, к чему это добро способно привести. Так что отведем-ка ее на костер. Просто так, на всякий случай.

В ресторан я пришла к шести утра, как обычно. Сегодня был день десертов в стаканчиках — Марлен меняла меню, чтобы гости не скучали, и, переодевшись, я взялась за готовку.

Работа всегда помогала мне избавиться от дурных мыслей. Вот, например, черничный тирамису — готовишь его и думаешь только о нем. Нежный, летний, воздушный, так и тающий во рту: попробуешь — ум отъешь! Стаканчики с черничным тирамису разлетались в один миг, и я всегда радовалась, глядя, с каким довольным видом люди их опустошают. Приготовление десертов было моим искусством — и я радовалась, что оно до сих пор мне доступно.

Вторым десертом были пузатые стаканчики с муссом, и я готова была ручаться: это идеальная сладость. Взбитые сливки с легчайшей ромовой ноткой, сочная черешня без косточки, шоколадный мусс и всего полчаса на то, чтобы все приготовить. Девичьи компании сметали мусс сразу же, как только я выставляла стаканчики в витрину — Марлен подсчитывала прибыль и обещала мне премию в конце месяца.

Потом подошла очередь бананового десерта под облаком взбитых сливок на песочной основе, затем я взялась за творожный пудинг с клубникой — уже, конечно, не в стаканчике — и закончила все очередной россыпью черничных кексов.

— Ты знаешь, у него был такой вид, — сказала Марлен, описывая, как Саброра ел мои кексы, — такой юношески-мечтательный! Словно это не кекс, а грудь любимой девушки!

Говоря, она опустила ладонь на собственную грудь — такую, что на ней можно было бы пронести два ведра воды, не расплескав ни капли. Я понимающе кивнула: да, в изготовлении черничных кексов я мастерица. Марлен улыбнулась и добавила:

— Так что готовь побольше! Сама видишь: гостям нравится.

Я отправила кексы в духовку и понесла уже готовые десерты в витрину. Ресторанчик уже открывался для ранних завтраков — шелестели жалюзи, в воздухе плыли кофейные нотки, и первые гости уже занимали места за столиками. Я с облегчением увидела, что Саброра не пришел: то ли он знал, что тот, кто рано встает, всех достает, и не хотел отсвечивать лишний раз, то ли наливочка бургомистра оказалась крепче, чем он рассчитывал. Марлен, которая поприветствовала и рассадила гостей, обернулась в мою сторону, довольно кивнула, оценив количество десертов и спросила:

— А шоколадные шарики с начинкой будут?

— Обязательно, — кивнула я. — Уже сделала заготовки.

Марлен довольно улыбнулась и, зайдя за стойку, доверительно сообщила:

— На завтрак он не придет. Мэри Смолл сказала, что он с утра в управе. У него тут, оказывается, наследственная квартирка в Печном переулке, он ее продает городу.

Ну конечно, тут не обошлось без Мэри Смолл! Она работала секретаршей у бургомистра, щелкала печатной машинкой на весь Ханибрук, жевала клубничную жвачку даже во сне и была в курсе всех городских сплетен. Я понимающе кивнула.

— Прекрасно. Пусть продает поскорее, мне дышится легче, когда его нет рядом.

— Дышится… — задумчиво повторила Марлен и несколько раз втянула носом воздух. — А чем это воняет?

Я тоже принюхалась: в воздухе плыла очень тонкая, но отчетливая нотка — рыбная, сырая. И это была очень плохая рыба. Хищная, поднявшаяся с самого дна озера — там она проводила дни и ночи, а потом всплывала на поверхность, чтобы схватить рыбака или зазевавшегося купальщика и уволочь на дно.

— Холодильник, что ли, потек? — испуганно предположила Марлен и, заглянув на кухню, негромко рыкнула так, чтобы не услышали гости, а сотрудники стали двигаться быстрее: — Джейк, проверь холодильник! Мне кажется, семга подгуляла!

Нет, это была не семга. Это тьма поднялась со дна озера — моя ведьминская суть дрожала, просыпаясь и идя к ней навстречу. Голова поплыла, нос наполнился уже не гниением, а тонкими запахами болотных ягод, русалочьей икры, ледяных ключей. В ушах зазвенел смех, и я увидела полную луну над озером, черные очертания деревьев и девушек, которые протягивали к ней длинные пряди водорослей, весело покачиваясь на ветвях.

В этом запахе была смерть — и соблазн, которому никто не смог бы противостоять. Запах звал, и все во мне откликалось на этот зов — бежать под луной, которая встала вместо утреннего солнца, рвать чужую беззащитную плоть, петь на том языке, который царил в мире еще до появления людей.

Очнуться. Стряхнуть с себя оковы. Стать собой.

— Воняет, госпожа Марлен, — согласился Джейк, и я увидела, как одна из девушек скривилась и принюхалась к своему кофе и круассану с сыром. — Но это не холодильник, он вон, целехонек! Это откуда-то с улицы смердит!

Словно в подтверждение его слов где-то захлопали двери, и истошный голос, который от ужаса сделался не мужским и не женским, заорал:

— Водяной черт! Водяной черт вышел! Бегите!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Сама не знаю, почему я, выбежав из ресторанчика, рванула не вверх по улице, к спасительному собору, на котором уже начал гудеть колокол, созывая людей в святые стены, а к озеру — туда, откуда с неторопливой величавостью катилось что-то прозрачное, поднявшееся до небес.

Это был, конечно, не водяной черт — водяные черти ростом не больше кошки, и в наших краях их сроду не водилось. Это было то, что затмило собой любую водяную нечисть. Сейчас, когда я со всех ног неслась к прозрачной стене, было ясно: она перекатится через Ханибрук, не оставив в живых ни людей, ни животных.

Я не знала, что это. В книгах, которые когда-то мне дала мать, были описания нечистой силы, но я не встречала упоминания того, что было похоже на парус и плыло, распространяя запах гнилого болота. Оно хотело жрать, оно проголодалось и поднялось из озера, а в Ханибруке было довольно мяса, чтобы утолить этот голод.

Устоит ли церковь? Ой, вряд ли!

Кто-то толкнул меня, сбил с ног — краем глаза я увидела мужчину в исподнем, который волок за собой женщину, прижимая к груди ревущего взахлеб ребенка. Женщина споткнулась, едва не упала, но удержалась на ногах, и мужчина потащил ее дальше. Пробежала вчерашняя компания студентов — кто-то из парней хотел было помочь мне подняться, но потом решил не тратить время на ведьму и лишь прибавил шага. С визгами и воплями мчались сотрудники управы — Мэри Смолл неслась впереди, и на этот раз у нее во рту не было жвачки. Отчаянно сигналя, по улице ехал автомобиль бургомистра с распахнутыми дверями, и я увидела, как Вайн выбросил руку из салона и, схватив бегущего пацаненка, втянул в машину.

— Потеснись! — пророкотал бургомистр, и аптекарша, которая бежала вместе с молодой женщиной, втолкнула ее в авто.

— Эрна, беги! — крикнул кто-то — я обернулась и увидела дородную даму дальше по улице — она отчаянно махала мне рукой. Ах, да, это же Марлен. Хозяйка ресторанчика. Я работаю в ресторанчике. Пеку десерты.

В голове сделалось шумно и горячо. Мысли путались, вдруг став коротенькими и вялыми. Прозрачная смерть с озера накатывала на меня, и я отчетливо видела нижний край ее покрывала — розово-черный, таким, каким он поднимется от земли до неба, когда насытится и перевалит через опустошенный Ханибрук.

Не уйти. Не спрятаться. Прозрачная тьма настигнет и в подвале, и на чердаке.

Солнце качнулось и померкло. По хрустальному своду неба пробежала трещина.

— Эрна!

Я встала на ноги — уши наполняло русалочье пение, и пели они лишь о смерти и туманах над болотами. Прозрачная завеса перекатилась через Фруктовую улицу, и человеческие крики в той стороне оборвались, словно обрезанные ножницами. Нижний край завесы побагровел — и я увидела, что она сбавляет ход. Насыщается и катит уже не так быстро.

Возможно, церковь сможет спасти тех, кто в ней спрятался. Святые стены разрушают любое колдовство.

Руки налились тяжестью, словно я несколько дней подряд простояла у печи. Шум в голове рос, глаза заволакивало слезами.

«Эрна, отойди, прошу, — голос Саброры уверенно наполнил уши. — Опусти руки. Ты уже достаточно сделала, не добивай этот город».

Я обернулась. Улица за моей спиной была пуста — Саброра стоял выше, там, где она забиралась на холм. Ветер поднимался, шел из-за его спины, закручивая пыльные смерчики, гоняя по мостовой какие-то бумажки. Мусор, которым стала моя жизнь.

«Это не я, — отозвалась я, понимая, что Саброра не поверит ни одному моему слову. Вчера я колдовала при нем — возможно, как раз для того, чтобы спасенная жизнь помогла бы чудовищу подняться со дна озера. — Я ничего не делала».

«Эрна, — Саброра говорил медленно, словно я была диким животным, которое требовалось приручить. — Пожалуйста. Опусти руки и сделай шаг назад».

Только теперь я поняла, что стою, воздев руки к небу, и вокруг моих пальцев закручиваются золотые смерчи, готовясь сорваться с них и лететь. Я не знала такого заклинания, да знать и не требовалось. В минуту смертельной опасности ведьма способна была обратиться к родовой памяти всех ведьм, от истоков времен, и выдернуть из нее то, что помогло бы спастись.

«Эрна!»

Саброра шевельнул правой рукой, и я увидела — тонкая серебряная рукоять и тяжелый молот, окутанный сверкающей паутиной. Гексенхаммер, то, что оставит от меня груду горелого мяса. Пелена от земли до неба застыла, словно ползущей нечисти хотелось увидеть, чем все закончится — но Саброра видел, что ведьма испугалась, и монстр, которого она направляла, замер.

Что еще он может подумать?

«Это не я, — отчаянно подумала я, понимая, что Саброра сейчас не верит ни единому моему слову. — Я его не вызывала. Поверь, прошу!»

Гексенхаммер дрогнул в руке инквизитора — Саброре было больно, инквизитор еще не восстановился до конца, но он поднимал молот, чтобы размазать по мостовой еще одну ведьму. И все, что я могла сделать, чтобы спастись — это убить чудовище.

— Мамочка, — прошептала я, отворачиваясь от инквизитора. Ветер ударил мне в лицо, хлестнул по глазам пыльной плетью. — Мамочка, милая, помоги…

Мать не могла мне помочь. Ее убили, когда мне было шесть — в нашем поселке случилась засуха, а кто еще мог ее наслать, кроме ведьмы? Но сейчас я вдруг почувствовала ту силу, которую мне всегда давало ласковое прикосновение материнских ладоней и ее любовь — и эта сила оторвала меня от земли и швырнула в сторону монстра.

Я рухнула в сырую тьму и на мгновение задохнулась — такой густой и страшной была вонь. От моих пальцев потек огонь — он ввинчивался в прозрачную плоть, и она растворялась от его жадного прикосновения. Чудовище плавилось и текло — меня бросало то вверх, то в сторону, то почти вбивало в землю, и огонь, который струился от моих рук, жрал и никак не мог насытиться.

«Ну что вы скажете? — почти без сил подумала я, раскидывая руки в стороны и расплавляя лунную ночь, болота и голоса русалок. — Что я сама его вызвала и сама уничтожила? Что я…»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Повеяло свежим ветром. Послышались далекие голоса — обычные, человеческие.

Меня бросило на мостовую и поволокло куда-то прочь по камням.

И все померкло.

— Не спать!

Бургомистров телохранитель, по совместительству мой страж, тот еще громила, легонько толкнул меня по затылку кончиками пальцев. Вроде бы не больно, но когда уже третьи сутки не дают спать и, стоит закемарить, как ударяют вот так, то голова превращается в бомбу, начиненную болью.

— Не спать!

Я заскулила. Это были пока даже не пытки — так, разминка. Считалось, что лишение сна не даст ведьме колдовать, да я и так не смогла бы этого сделать в тюрьме: здесь каждый камень, каждая дощечка были исчерчены иероглифами старинных заклинаний, которые были похожи на кирпичи на моей спине, что пригибали к земле и не позволяли выпрямиться.

После того, как прозрачная простыня от земли до неба сгорела, выяснилось, что погибло пятнадцать человек. Жители Ханибрука осаждали городскую тюрьму, требуя отдать меня им в руки и обойтись без суда и следствия, но наше королевство, мать его так, было все-таки правовым государством — и меня не могли убить, не обставив мою смерть достаточными церемониями.

На допросах я пыталась оправдаться. Приехал Магуро, хмурый и раздосадованный — было ясно, что вся эта история выйдет ему боком. Я говорила о том, что не имею ни малейшего отношения к монстру, что бежала к нему для того, чтобы попытаться остановить — он не верил.

— Какие у меня причины так поступать? — не выдержала я. — Какие мотивы? Я жила тихо и мирно, я никогда не попадала ни в какие неприятности! Зачем?

— Затем, что волк не может не резать овец, такова его природа, — со вздохом ответил Магуро и, закрыв папку с моим делом, поднялся из-за стола. — Эта тварь дело рук ведьмы. А других ведьм, кроме тебя, здесь нет. Значит, кто во всем виноват? Кто погубил пятнадцать горожан?

Когда он так сказал, то в моей душе что-то разорвалось. Пустота, которая на меня нахлынула, была густой и непроницаемой. Не оправдаться. Никому ничего не доказать. И добрые горожане, которые так нахваливали мои черничные кексы, придут, чтобы подложить хворост к моему костру.

Оставалось только заплакать. Но я не стала — то же самое упрямство, которое не позволяло Саброре ходить с тростью, окутало и меня.

Незачем радовать палачей видом моих слез.

— Не спать! — еще один удар по моей голове, и дверь в допросную открылась. Я бы удивилась, да сил не было — вошел Саброра, все в том же светлом костюме, но теперь с тростью. В свободной руке он держал тонкую бумажную папку и, опустившись за стол следователя, без приветствий произнес:

— Я проанализировал останки существа. Да, оно полно магии, но это не ваша магия. Да, его создала ведьма, но это не вы. Вы не имеете отношения к тому, что случилось, Эрна.

Я не сразу поняла, о чем он говорит. Зато охранник понял: опустил занесенную руку и сделал шаг назад. Я поерзала на табурете — тело сделалось чужим и непослушным, глиняной куклой, которая готова была рассыпаться на кусочки — и спросила:

— Это значит, что я свободна? Если я не виновата, то могу идти?

Мне бы чувствовать радость и прыгать до потолка — но я понимала, что не смогу удержаться на ногах. За три дня в допросной во мне высохли и выветрились все чувства, я стала пустой оболочкой, бумажным фонариком… А может, Саброра просто шутит? Что, если ему хочется полюбоваться на счастье проклятой ведьмы для того, чтобы потом вывести ее прямо к костру и упиться ее новыми страданиями, не пропустив ни капли?

— Да, вы свободны, — кивнул Саброра. Я вспомнила его голос в своей голове: тогда он говорил так, словно не хотел меня убивать. Словно хотел сохранить мою жизнь, несмотря на Гексенхаммер, зажатый в руке, и это было самым странным. Это никак не вязалось с обликом безжалостного убийцы, который испепелил ведьму и ее дочь.

— Сегодня с утра в городе хоронили погибших, — продолжал инквизитор. — Сами понимаете, как себя сейчас чувствуют жители Ханибрука и что хотят с вами сделать. Советую прямо отсюда отправляться на вокзал и уезжать как можно дальше, — он вынул из моей папки свою желтую книжку и добавил: — Да, вы не виноваты в том, что случилось. Но вы ведьма, и для них этого достаточно. Им нужно выплеснуть боль и гнев — и прямо на вашу голову.

Я поднялась, проковыляла к столу и взяла книжку. Нет, я так далеко не уйду — ноги подкашиваются, а от бессонницы и какого-то спрессованного страха кажется, что по телу ползают гусеницы.

— Полагаю, меня уже ждут у выхода, — проговорила я. — Странно, конечно, ведьме просить инквизитора о помощи, но вы не могли бы проводить меня через черный ход?

Саброра кивнул. Встал из-за стола, опираясь на свою трость, и я подумала, что ему по-прежнему больно. Когда я поняла, что жалею инквизитора, то мне сделалось еще страннее.

Инквизитор не стал меня убивать. А я его жалела. Чудеса да и только.

Покинув допросную, мы оказались в коридоре — мне всегда казалось, что коридор, по которому ведьму поведут на казнь, должен выглядеть, как в страшной сказке: осклизлый кирпич, сырой потолок, грязь под ногами. Но здесь были обычные серые стены, словно в самой заурядной конторе, и я поковыляла в сторону лестницы. Ничего, это все ничего. Пусть больно, пусть тяжело, но я свободна. Я выйду отсюда и уеду. Мне не в первый раз начинать новую жизнь, я справлюсь, и…

— Где та ведьма, которая наслала монстра? — спросила я. Слабость от иероглифов и усталости становилась все сильнее, и я с трудом подавила желание опереться на руку Саброры. Вот бы он удивился, если бы ведьма к нему прикоснулась…

— Не знаю, — ответил он. — Она была здесь, но теперь я ее не чувствую. Она отсюда очень далеко, на другом конце планеты, возможно.

Саброра замолчал, словно решил, что сказал достаточно. На лестнице уже не было иероглифов, и дышать стало легче. Откуда-то доносился шум голосов — ровный, тяжелый, словно за стенами городской тюрьмы разлилось невидимое море. Мы вышли к двери, Саброра толкнул ее, и яркий свет летнего солнца хлестнул по глазам, словно плетка.

— Вот она! — услышала я знакомый голос. Марлен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Держите! — заверещала какая-то женщина, и меня с силой ударили по лицу.

— А вы лучше не лезьте, господин инквизитор. Это наше дело, мы сами справимся, да вы, к тому же, и в отставке.

Меня выволокли на центральную площадь и бросили возле памятника святому Габриэлю. Какое-то время я плавала в тумане полуобморока и видела только камни и ноги. Вот знакомые ботинки — Энцо Саброра развернулся и неторопливо двинулся прочь, словно не хотел принимать участия в расправе.

Он сделал все, чтобы меня спасти — но решил не класть голову на плаху ради того, чтобы ведьма смогла уцелеть.

— Я не виновата, — выдохнула я. Голос сделался сиплым и слабым, но его услышали. В голову мне прилетел гнилой помидор, обдавший меня кислой вонью, и кто-то из женщин закричал:

— Да конечно, не виновата!

— Все всё видели! Ты к нему бежала и направляла!

— Спросите Саброру, — сказала я уже громче. — Эту дрянь создала другая ведьма!

Можно подумать, тут кто-то собирался меня слушать! Еще один гнилой помидор ударил меня в плечо, растекся по грязному тряпью, которое когда-то было моей поварской формой. Я выпрямилась — незачем стоять на коленях перед теми, кто собрался меня убить — и обвела взглядом площадь. Все выглядело так, словно меня привели в загон для скотины: вот легкая деревянная оградка, вот ворота, к которым уже подвозят здоровенную клетку… что они придумали?

Кажется, меня решили казнить с выдумкой. Не просто сжечь, а сделать так, чтобы я помучилась.

Я посмотрела по сторонам, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто смотрел бы на меня без ненависти, с сочувствием. Вот Марлен — весь ее вид говорил о том, как она сожалеет о том, что когда-то взяла на работу ведьму. Кажется, ей придется переименовать ресторанчик. Вот Китти, которую я спасла от удушья — на ее красивом личике теперь плясали презрение и гнев. Вот студенты, которые приехали рыбачить, а попали на казнь ведьмы — моя смерть станет для них развлечением, о котором они будут рассказывать родным и друзьям. Вот бургомистр — бледный, угрюмый, словно постоянно задающий себе вопрос: как же так, ну как же так?

— Я не виновата, — прошептала я, глядя ему в лицо. — Я этого не делала.

Бургомистр не отвел взгляда — и ничего не ответил.

Энцо Саброра стоял на балкончике на втором этаже — вся его фигура выражала собой ленивое желание того, чтобы все это поскорее закончилось, и он смог бы снова заняться своими делами. Я знала этот дом: на первом этаже там был центр детского досуга — сюда приводили городскую малышню, если родители были заняты. Люди толпились возле оградки, и краснолицый здоровяк, который по воскресеньям выпивал в «Черничной ведьме» три пинты пива, открыл дверь клетки и стукнул широкой ладонью по прутьям. В клетке зашевелилось что-то лохматое, огромное, и я услышала свирепое хрюканье.

Ноги подкосились, и я упала на мостовую, сбив колени. Из клетки с величавой, поистине королевской неспешностью вышли две свиньи — не те обычные хрюшки, которых осенью забивают на сало, а шерстистые горбатые бестии с изогнутыми клыками, и над столпившимися горожанами, которые желали увидеть мою смерть, сгустилась тишина. Полицейские вскинули ружья, готовясь стрелять, если свиньи кинутся не на ведьму, а на кого-то из горожан.

Вот, значит, как. С выдумкой. Я читала о том, что когда-то ведьм отдавали на съедение особой породе свиней, но и подумать не могла, что однажды это случится со мной. Казалось, от копыт летят искры; от свиней пахло так, что невольно начинало тошнить.

Мне не было страшно. Совсем. Чувство, которое дымилось у меня в душе, не имело никакого отношения к страху — это был какая-то липкая тоска, которая помрачала рассудок. Хотелось сесть, закрыть ладонями голову, и будь, что будет. Свиньи разорвут меня на клочки, ну и пусть.

Свинья, которая стояла справа и была покрупнее, издала хриплое хрюканье. Казалось, я вижу каждую шерстинку на ее горбу, каждую трещинку на клыках.

Я собиралась жить долго и счастливо — и сейчас умру.

Попробовать колдовать? Не получится. Я слишком долго была без сна, слишком долго на меня давили иероглифы. Сейчас я была пустым сосудом — ни крошки магии, ни капельки.

Свинья ударила копытом по камням мостовой и бросилась ко мне. Им хотелось охотиться и пожирать добычу — я чувствовала эту голодную алчность.

Рванула в сторону — вернее, мне так показалось, что рванула, на самом-то деле я заковыляла к памятнику. Попробовать забраться к ногам святого Габриэля, когда-то я неплохо лазала. Деревья, конечно, не гладкий черный мрамор, но можно же попро…

Удар в правый бок вышиб из меня дух — отшвырнул в сторону, прокатил по мостовой. Не знаю, откуда я взяла силы, чтобы поковылять прочь на четвереньках, захлебываясь слезами и задыхаясь от ужаса.

Нет. Нет, пожалуйста, Господи, нет.

Горожане разразились криками восторга. Ведьма должна получить свое, ведьма должна сдохнуть за то, что отняла пятнадцать жизней — а то, что она ни в чем не виновата, не имеет никакого значения. Ведьма должна…

Я задохнулась от взрыва боли в бедре. Свинья, которая забежала слева, ударила меня — влегкую, шутя. Они и правда шутили, забавляясь с добычей, которой некуда было от них убежать.

На мгновение перед глазами мелькнула тьма — и сквозь облако этой тьмы, я увидела, как Саброра слетает с балкона: легко, небрежно, словно танцор или кленовое семечко, подхваченное ветром и плывущее на лентах воздуха. Он опустился передо мной, закрывая меня от свиней, и кто-то из зевак возмущенно закричал, приказывая не портить потеху. Ружья полицейских шевельнулись — они готовы были стрелять.

— Энцо! — ожил бургомистр. Кажется, он понял: казнь ведьмы это дело местное, а вот за смерть столичного инквизитора, пусть и в отставке, ему придется отвечать. — Энцо, дружище, уйди оттуда! Что тебе эта рвань ведьмачая?

— Уйди, столичный! — прорычал кто-то из горожан, кажется, Большой Кроул, который владел яблоневыми садами за Ханибруком. — Она свое заслужила!

В ту же минуту свиньи побежали вперед, решив больше не тратить времени на игры. Я до сих пор не понимаю, как у Саброры это получилось: он словно потек к свиньям, медленно-медленно, одновременно отклоняясь назад под немыслимым углом и раскидывая руки. Сверкнули кинжалы: острые, грубые — первая свинья захлебнулась визгом и стала заваливаться на мостовую, теряя петли кишок из распоротого живота. Вонь поднялась до неба; вторая свинья пробежала еще немного и распласталась на мостовой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Снова сделалось тихо. Саброра растекся по камням, полежал несколько мгновений и поднялся. Обернулся в мою сторону — задыхаясь от страха и боли, еще не веря, что все, кажется, кончилось, и я осталась жива, я подумала:

«Почему ты меня спас?»

«Потому что никогда не убиваю невиновных, — с ироничной усмешкой ответил Саброра. — А ты невиновна, Эрна. И мы это докажем».