Черничная ведьма, или Все о десертах и любви

Глава 2

В поезд нас буквально внесли на руках. В каком-то смысле это было хорошо. Идти я не могла — при каждом движении все тело наливалось пульсирующей болью, и начинало казаться, что я и в самом деле горю.

— Свинок-то? Свинок-то за что порешил? — сокрушался Большой Кроул. — Они ж еще сала не нагуляли…

— Ты вот что, — говорил бургомистр, держа чековую книжку на весу и торопливо чиркая по ней карандашом. — Ты квартиру продавать хотел? За пять тысяч крон? Вот я тебе пятнадцать даю, только больше тут не появляйся, и дрянь эту с собой забери, раз уж она тебе так прикипела. Все, с богом, валите отсюда оба!

Потом сделалось темно. Я очнулась от того, что кто-то очень осторожно исследовал мой бок, то плавно скользя пальцами по коже, то нажимая так, что перед глазами рассыпались искры. Открыв глаза, я увидела, что лежу на нижней полке в купе. Поезд уже ехал своей дорогой, я понятия не имела, куда направляюсь, и что будет дальше — но это было знакомое чувство. Мне уже приходилось вот так убегать, оставляя позади всю свою прошлую жизнь.

Правда, этого еще не приходилось делать в компании инквизитора — а именно Саброра сейчас задрал мою рубашку и водил ладонями по боку. Заливаясь краской стыда, я хотела было отпрянуть, но не смогла, сил не было.

Тогда я заплакала. На это сил хватило. Что еще мне оставалось, кроме слез?

— Незачем, — с привычной уже усталостью бросил инквизитор. — Ты жива. Ребра я тебе подлатаю.

— Куда мы едем? — спросила я. Перед глазами вновь всплыла яркая картинка: Саброра слетает с балкона и скользит по мостовой между бегущих ко мне свиней. Это было танцем и битвой, это было изящно и смертоносно. Он ведь ненавидит ведьм просто потому, что они живут на свете — как и полагается инквизитору, без своей ненависти они просто не могут жить. Я повидала достаточно инквизиторов, чтобы сделать выводы. Но Саброра меня пожалел. И сейчас лечил мои ребра, хотя мог бы просто свалить меня на пол, словно тюк тряпья.

От его прикосновений все во мне замирало и начинало звенеть, словно каждое движение его пальцев погружало внутренности в ледяную воду.

— Не дергайся, пожалуйста, ты меня сбиваешь. В Марнахен.

Марнахен, повторила я. Курортный городочек возле моря — пальмы, сосновые заповедники, песчаный белый берег, прекрасный климат. Пальцы с силой ввинтились в мое ребро, и боль вновь окатила меня от головы до пяток. Я заскулила, рванулась в сторону, пытаясь спастись — руки Саброры буквально вмяли меня в полку, и инквизитор недовольно произнес:

— Хочешь сдохнуть от разрыва печени?

— Нет… — прошептала я, обливаясь слезами. Вот, значит, чем закончилось мое короткое общение со свиньями — сломанными ребрами и разрывом печени. Любая другая ведьма на моем месте хотела бы отомстить — но я хотела лишь убраться подальше.

— Я так и подумал, — лицо Саброры проплыло где-то высоко-высоко, и вдруг дышать стало легче. Намного легче. Боль отступала — мне слышалось ее недовольное ворчание, но она уходила. — Потерпи еще немного.

— Я не насылала тот парус, — выдохнула я. Саброра кивнул, и в его взгляде мне увиделось… понимание? Сочувствие?

Поверить невозможно. Он меня жалел.

— Я знаю, — кивнул он. — И я рассказал обо всем бургомистру и полиции. Но сама видишь, людям надо было выплеснуть свою боль и гнев. Ведьма для этого идеально подходит.

Прикосновение его ладоней, скользивших по моему телу, сделалось мягким, едва уловимым, почти любовным. Что-то окаменело в душе, заставило живот напрячься и затвердеть: я вспомнила, что мужчина не прикасался ко мне уже много лет. Вдобавок, этим мужчиной был инквизитор, безжалостный убийца — и он вдруг отступил от своей ненависти и спас меня. И лечил сейчас, и верил в то, что я не виновата.

— Пока все, — Саброра провел ладонью по лицу и почти рухнул на соседнюю полку — протянув руку к столику, он взял стакан, в котором по запаху угадывался крепкий кофе, и предложил: — Попробуй повернуться.

Какое там повернуться, я дышала-то через раз! Но все-таки я сделала, как было велено, и с удивлением обнаружила, что тело слушается. Да, было неловко и больно. Да, я сама себе казалась тряпичной куклой, которую набили заново. Но я смогла повернуться на полке — потом опустила ноги и умудрилась сесть.

Жива. Жива.

— Спасибо, — с искренним теплом сказала я. Саброра усмехнулся и отвернулся к окну — там бежали поля да перелески, чудесные пасторальные пейзажи. Ханибрук был далеко. Горожанам хватит сплетен и разговоров, но мы о них не узнаем, вот и слава Богу.

— Пожалуйста. Это лучше, чем ничего, но в Марнахене сходи к врачу. Я тебя наскоро подлатал, пусть посмотрит профессионал.

— Спасибо, — кивнула я. — Схожу, но…

Только сейчас я поняла, что прямо с площади нас поволокли на вокзал. Домой я не заглядывала — а значит, и документы, и деньги, и вещи так и остались там, в моей съемной квартирке. Саброра словно прочел мои мысли, потому что кивнул куда-то в угол купе. Я вздохнула с облегчением, увидев свою сумку — она была набита так туго, что едва не треснула.

— У тебя был обыск по протоколу, — сухо сообщил Саброра, и я подумала, что мое соседство доставляет ему серьезный дискомфорт. — Когда я понял, что ты невиновна, и тебе надо быстро уезжать, то кое-что собрал.

Сжав зубы, я поднялась с полки, проковыляла по купе и потянула сумку за ремень. Откинула клапан — вот и мои документы, вот и банковские книжки, и свинья-копилка, которая стояла на прикроватном столике… Наверно, я никогда не смогу спокойно смотреть на свиней. Саброра усмехнулся, и в его пальцах я увидела свою желтую книжку регистрации.

— Теперь по ряду причин у тебя новый куратор, — произнес он, протягивая мне книжку. Я взяла ее, но раскрывать не стала — просто бросила в сумку. Мелькнуло кружево моего белья, и по позвоночнику словно холодным пальцем провели: инквизитор рылся в моих вещах. Выбирал, что нужно взять.

Я не знала, что об этом думать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Вы мне помогаете, — сказала я, не зная, как правильнее обращаться к инквизитору, на «ты» или на «вы». — Почему? Я ведь ведьма.

Саброра усмехнулся, внезапно сделавшись немолодым и усталым.

— Потому что ты невиновна. А я никогда не убивал невиновных.

— Даже ту дочку ведьмы? — сама не знаю, как этот вопрос сорвался у меня с языка. Мне сразу же захотелось зажать рот ладонями, чтобы не сболтнуть очередную глупость. Саброра отвернулся к окну и добавил:

— А еще у тебя все-таки вкусные кексы. Мне хотелось их попробовать еще раз.

До самого вечера мы ехали молча.

Я думала, что засну сразу же, как только голова коснется подушки, но в теле поселилась какая-то странная зудящая бодрость, которая вымела прочь даже мысли о сне. Поезд остановился на какой-то крошечной станции; Саброра вышел и вернулся через четверть часа, внеся с собой запах хорошего табака и газеты. Потом заглядывал проводник, принес еще чаю, предложил ужин — когда принесли тарелки, мы все-таки заговорили: я отметила, что рыба пересушена.

— В твоем заведении готовили лучше? — скептически уточнил Саброра.

— Намного. Все всегда было свежее, только что из озера.

Он задумчиво ковырнул вилкой телапию и произнес:

— Мне все больше кажется, что то удушье у девушки было не из-за салата.

Я неопределенно пожала плечами.

— Думаете, это сделала ведьма, которая подняла парус?

Саброра кивнул.

— Наверняка. Хотела проверить тебя в деле, понять, насколько ты сильна. И отомстить мне, возможно, использовав тебя, — он умолк, но продолжать не требовалось. Я и так поняла, что инквизитору могли мстить за смерть той ведьмы и ее ребенка. Какая-нибудь близкая подруга или родственница.

В определенном смысле ему не повезло. Свои его выкинули в отставку решительным пинком. Ведьмы ненавидели и боялись. Люди испытывали боязливое уважение, на всякий случай предпочитая держаться подальше. Инквизиция это такая организация, чьего пристального внимания вы всячески будете избегать.

Наверняка Саброра одинок. Ни друзей, ни семьи. И жены или любовницы тоже нет. Будь иначе, он не ехал бы сейчас в компании с израненной ведьмой.

— И что мы теперь будем делать? — спросила я и уточнила: — Когда приедем в Марнахен?

— Я там жил в юности, у меня есть дом, — ответил инквизитор, и я хмуро подумала: вот, ему есть, где устроиться, а что делать тем, у кого нет никакого дома? Курортный город, там цены на недвижимость заоблачные. Я вряд ли смогу снять что-то без крыс и тараканов по соседству, не говоря уж о том, чтобы купить.

— Какое-то время поживешь со мной, — продолжал Саброра. Это было сказано таким тоном, что я невольно приоткрыла рот от удивления, но не стала высказываться по поводу жизни с инквизитором под одной крышей. Однако Саброра все-таки снизошел до объяснения: — Тебя нельзя оставлять без присмотра. Я уверен: та ведьма оценила тебя и может как-то использовать.

— То есть, я буду жить под вашим наблюдением? — уточнила я. Лицо Саброры дрогнуло в презрительной гримасе, и я подумала, что именно так инквизитор и смотрит на ведьму: как на грязь под ногами, которую он вынужден терпеть.

— Разумеется. Предупреждая твой следующий вопрос: тебе не придется расплачиваться за мою доброту.

От его тона все во мне закипело. Да как он может вообще так говорить, я порядочная женщина, и…

«Ты ведьма, — напомнил внутренний голос. — Будь благодарна и признательна за то, что все еще жива. Саброра может это исправить очень быстро».

— Спасибо, — с холодным достоинством кивнула я. — Я сразу поняла, что вы порядочный человек и не будете требовать от женщины в беде, чтобы она вам отдавалась в благодарность.

Саброра посмотрел на меня так, что мне сразу же захотелось стать кем-то вроде мышки, чтобы скрыться в ближайшей щели. Гнев, брезгливость, практически отвращение — он даже взял салфетку и демонстративно вытер руки. Но и я поняла, что сказала лишнее, и миролюбиво добавила:

— Простите, если что-то не так. У меня после всего голова идет кругом, я не до конца понимаю, что делать и что говорить.

Инквизитор усмехнулся.

— Ваш бургомистр верно говорил, у нас правовое государство. Знаешь, какой девиз у инквизиции?

— Служить и защищать, — ответила я. Саброра кивнул.

— Верно. Я давал присягу защищать от зла тех, кто нуждается в защите. Сейчас так получилось, что это ведьма. Ее обвинили в том, чего она не совершала, и едва не предали народной казни. Что мне следует делать?

Я пожала плечами. Поезд летел среди полей, сгущались сумерки, и нам предстояло провести эту ночь в одном купе. Вряд ли Саброра выйдет в коридор и до рассвета будет курить в окошко. Мне вдруг сделалось холодно, и из-за холода проступил жар, прилил к щекам.

— Отойти. Дать им сделать то, что они решили. Потому что я ведьма, — ответила я, понимая, что сейчас разревусь. В самую страшную минуту моей жизни появился человек, который за меня заступился — и это был инквизитор.

— Ответ неверный, — произнес Саброра и едва заметно улыбнулся. Я вспомнила то, что мне открылось, когда я смотрела в его глаза. Совсем недавно он был на моем месте, его била толпа, превращая кости в крошево, стремясь вколотить в мостовую того, кто убил дочку ведьмы. — Тебя надо было защитить — потому что ты нуждалась в помощи. Потому что ты ни в чем не виновата, просто тебя использовали. И теперь я буду искать ту, которая все это затеяла.

— А я буду для вас кем-то вроде наживки? — уточнила я. Саброра утвердительно качнул головой.

— В определенном смысле, — он протянул руку к десерту — булочкам с сахаром, повертел одну в пальцах и с недовольным видом положил на место. Я понимающе кивнула и поинтересовалась:

— Как думаете, там для меня найдется работа? В Марнахене нужны кулинары?

— Не сомневаюсь, — сказал Саброра. — На соседней улице с моим домом было кафе, попытаешь счастья там.

На том и порешили.

Проводник забрал посуду, а за окном тем временем окончательно стемнело. Поезд мягко летел во мраке, и я невольно задумалась: кто, интересно, смотрит из тьмы в наши озаренные светом окна? Может, та самая ведьма, которая затаила зло на Саброру и теперь летит за нами, строя новые планы? Саброра вышел из купе — я воспользовалась этим, чтобы сунуться в свою сумку и переодеться в чистое.

Инквизитор вернулся — на этот раз табаком не пахло. Закрыв дверь, он повернул защелку, приглушил свет ламп и принялся расстегивать рубашку. Я с ногами забралась на свою полку и судорожно стала вспоминать, каким заклинанием можно будет отбиваться, если он все-таки решит, что ведьма сможет расплатиться за его доброту лишь одним способом. Нет, заклинание тут не поможет, как и мои крики. Я уже успела убедиться, что ведьмам никто не придет на помощь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Хотелось спросить: «А что это вы делаете?» — но я понимала, что буду выглядеть полной дурой.

Саброра снял рубашку, и я не сдержала удивленного возгласа: его тело было заключено в то, что я назвала бы корсетом — конечно, если бывают корсеты из тонких металлических полос, которые погружались прямо в плоть. Смотреть было жутко, но в то же время я испытывала какое-то болезненное любопытство и не могла отвести взгляда. У него было сильное тело — не грубая гора мышц, но в каждой черточке чувствовалась скрытая мощь, которая способна смять, раздавить, присвоить. У него было тело, на которое хотелось смотреть — и то, как металл его уродовал, заставляло меня замирать от странного и томительного чувства. Скривившись от боли, Саброра опустился на свою полку и попросил:

— Можешь ослабить зажим? Я тогда смогу лечь.

Я поднялась, приблизилась к нему — получается, вот с этим он прыгнул с балкона, чтобы меня спасти? Нет слов, просто нет слов. Как ему, наверно, было больно… Я заглянула туда, куда указал инквизитор: под правой лопаткой было нечто, похожее на крошечный кран.

— Вот это? — я оторопело дотронулась до него.

— Да. Поверни, я скажу, когда хватит.

По шее и лопатке Саброры пролегали старые шрамы, словно кто-то когда-то рвал его когтями. Аккуратно, стараясь ничего не испортить и не сломать, я повернула кран, послышался мелодичный звон, и инквизитор вздохнул с заметным облегчением. По металлическим полосам пробежали дорожки иероглифов и погасли.

— Что это? — спросила я.

— Система восстановления, — снизошел до ответа Саброра. — Спасибо.

Я пересела к себе — Саброра вытянулся на своей полке, и какое-то время мы ехали молча. Под мягкий перестук я успокоилась и стала погружаться в сон, когда Саброра негромко произнес:

— Это была не девочка. Это был фамильяр. Оживленная кукла, набитая ногтями и волосами, бинтами с покойников и могильной землей.

— Ох ты… — выдохнула я, не зная, что сказать. В груди сделалось горячо и больно.

— Вот так, — сказал Саброра и, приподнявшись на локте, я увидела, что он заснул.

Дорога заняла два дня, которые я проспала. Саброра выходил на станциях, покупал газеты, курил — когда он возвращался, мы обменивались какими-то незначительными репликами, и я засыпала снова. Ах, да — утром я закручивала его систему восстановления, а по вечерам ослабляла.

— Это еще долго носить? — спросила я.

— Еще неделю, — ответил Саброра. Я хотела было спросить, больно ли ему было, когда он прыгал с балкона, чтобы зарезать свиней, но потом решила не задавать лишних вопросов.

Меньше знаешь, крепче спишь. Когда мне стали сниться кексы, то я поняла, что тоже иду на поправку.

Марнахен мне понравился. Он лежал у подножия горы, которая напоминала многопалую лапу, что вцепилась в побережье — по склонам тянулась кудрявая зелень лесов, воздух пах соленым морским ветром и теплым сосновым ароматом и, стоя на вокзале рядом с инквизитором, я вдруг подумала, что не все так плохо.

Жизнь просто не может быть плохой, когда у тебя есть солнце и море.

Саброра жил на одной из главных улиц — когда черный жук такси вез нас по дороге, я так и чувствовала аромат роскоши, который сочился из-за витых оград домов, витрин дорогих магазинов и экзотических парков. Он был тяжелым и властным, приминающим к земле, и я с тоской поняла, что никогда не стану здесь не то что своей — меня и в служанки не возьмут.

Кому тут нужны мои кексы, десерты и муссовые торты? Здесь люди спят на веницейском шелке и едят с золота и серебра.

Дом Саброры — угрюмый, темный, старинный — стоял среди пышного апельсинового сада и, выйдя из такси, я раскрыла рот. Я никогда не видела, чтобы апельсины, такие огромные, такие рыжие, росли бы вот так, запросто: почему-то это зрелище удивило и потрясло меня, как ребенка. Надеясь, что я не выгляжу полной уж дурой, я потянулась за инквизитором: двери из красного дерева уже были распахнуты, и мимо нас промчался паренек в белом костюме слуги — вещи из багажника такси сами не выпрыгнут.

— Господин Энцо! Ну наконец-то, дождались! — из дома, опираясь на трость, вышел сгорбленный старик — я даже не поняла, сколько ему лет. Он казался древним, сотканным из пергамента и песка: наверняка видел Войну трех королей в начале прошлого века. Саброра обнял его с исключительной осторожностью и нежностью, старик всхлипнул, и по его смуглой щеке, иссеченной морщинами, пробежала слеза.

— Уж не чаял, не чаял снова вас увидеть, — проскрипел он. — А тут надо же, такие новости! — старик отстранился и посмотрел на Саброру с той невыразимой любовью, с которой деды смотрят на внуков, так, как мой дед смотрел на меня когда-то. Придерживая его под руку, Саброра обернулся ко мне и произнес:

— Познакомься, Гвидо, это Эдна Уиллоу, моя невеста. Эдна, это Гвидо, дворецкий семьи Саброра уже сто семьдесят пять лет.

Я стояла, приоткрыв рот и не зная, чему больше удивляться: тому, что Гвидо видел не только Войну трех королей, но и Тридцатилетнюю, которая была намного раньше и опустошила почти весь континент — или тому, что инквизитор отрекомендовал ведьму своей будущей женой. Гвидо всплеснул руками, с проворством, неожиданным для его возраста, приблизился ко мне и поклонился. Я решила, что на поклон надо ответить таким же поклоном, и старик заулыбался. Зубы у него, кстати, были не стариковские: белые, крепкие.

— Надо же, надо же, какое счастье! — проговорил он. — Наш Энцо женится, вы слышали? И на такой чудесной, воспитанной девушке, такое счастье в наш дом!

Слуги, которые выглядывали из-за дверей белой стайкой, захлопали в ладоши — было видно, что мое внезапное появление в компании их хозяина всем пришлось по душе. Саброра цепко взял меня под локоть и повел в дом. Мы миновали гостиную, обставленную в старинном духе — антикварная мебель из темного дерева явно была ровесницей Гвидо и создавалась в те времена, когда все делали солидно, надежно и в то же время изящно. На стенах красовались такие же старинные картины в тяжелых золотых рамах — одно из полотен было отвернуто к стене и, идя вместе с инквизитором к лестнице на второй этаж, я хотела было спросить о ней, но вовремя подумала, что молчание — это высшая добродетель.

Саброра привел меня в комнату, которая, по всей видимости, служила гостевой. Когда за нами закрылась дверь, то я обернулась и поинтересовалась:

— И как прикажете вас понимать?

Саброра посмотрел на меня с уже привычной усталой снисходительностью.

— Прикажу вести себя мило и не делать глупостей, — ответил он. — В качестве кого ты собиралась тут жить? Инквизитор, который поселил ведьму под своей крышей, вызовет лишние вопросы, а они нам не нужны. Для всех ты моя невеста, которую я привез из столицы, вот и все. Свадьбы не будет, можешь не переживать.

Я понимала, что он прав, и обижаться тут не на что — и все равно мне на какое-то мгновение сделалось обидно. Впрочем, я тотчас же отогнала в сторону все глупые мысли. Энцо Саброра спас меня от мучительной смерти, привез в чудесный город и дал крышу над головой — вот о чем сейчас нужно думать.

— Я вам признательна, — миролюбиво сказала я, понимая, что незачем идти на конфликт с тем, кто ведет себя как друг. — Просто все это очень неожиданно. Я не думала, что вы меня представите как свою невесту, вот и все.

Взгляд Саброры смягчился. Ему было неприятно находиться так близко с ведьмой, но даже в отставке он продолжал делать свою работу — защищал меня и искал ту, которая заварила такую крутую кашу.

— Твоя книжка регистрации будет у меня, — произнес он. — Официально тут все чисто и честно. Если тебе хочется и дальше печь свои кексы, то можешь искать работу — и я так же официально разрешаю тебе никому не сообщать о том, что ты ведьма. А пока давай отдохнем с дороги, я устал.

Я понимающе кивнула.

— Ослабить зажим?

Саброра усмехнулся.

— Не беспокойся. Тут найдется, кому это сделать.

Я прекрасно знала, что все это время он просто терпел меня рядом с собой. Терпел мои прикосновения утром и вечером, потому что больше никто не мог ему помочь — но все в нем восставало и протестовало, когда я была рядом. Вся его суть бунтовала против меня, разум держал ее в железных объятиях, не позволяя сказать мне ни единого дурного слова, но душа — душа хотела рвать, как и полагается инквизитору, когда он видит ведьму.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Хорошо, — кивнула я, стараясь выглядеть милой и максимально спокойной и незаметной. — Тогда до вечера?

Саброра что-то хмыкнул и вышел без лишних слов.

Что касается работы, то она нашлась в тот же день.

Приняв ванну и ощутив себя свежей, обновленной и бодрой, я переоделась в свое темно-синее платье, которое Саброра счел нужным положить в сумку, и отправилась на прогулку, надеясь, что выгляжу достаточно прилично для этого места. Царила послеобеденная жара — тяжелая, давящая, вынуждающая все живое прятаться в тени. Горожане и туристы разошлись по домам и гостиничным номерам на несколько часов сиесты, почти на всех магазинах красовались таблички «Закрыто», и я чувствовала себя полной дурой. Кто еще, кроме дуры, потащится гулять, когда, кажется, даже камни мостовой плавятся от зноя? Особенно в таком платье, которое готово превратиться в футляр, промокший от пота.

На мое счастье, один из магазинов с одеждой продолжал работать — я потратила четыре кроны на модный сарафан и сандалии. Сарафан из тончайшего хлопка был невесомым — светлая ткань, украшенная россыпью вышитых полевых цветов, струилась по телу, и мне было легко даже в жару. Когда продавщица протянула мне бумажный пакет, в который упаковали мои старые вещи, то я поинтересовалась:

— А здесь где-нибудь есть кондитерская?

— Да, госпожа, вниз по улице и направо, — ответила продавщица. — Но они, кажется, закрываются: там повариха сбежала с капитаном.

Так-так. Кажется, это был мой шанс, и я не собиралась его упускать.

Кондитерская под названием «Белая цапля» действительно переживала не лучшие времена: это было понятно по большой витрине, которая не была заставлена сладостями даже на треть. Я вошла, приблизилась к стойке, и из кухни сразу же вышел молодой мужчина в свободной сиреневой рубахе и широких оранжевых штанах. Смуглолицый и кудрявый, он был похож на молодого пирата, который день и ночь грабит купеческие корабли.

— Добрый день! — улыбнулся он, и было ясно: я клиент, которого он не отпустит. — Чем могу вас угостить?

— Черничными кексами, — ответила я. — Муссовым десертом с ромом, шоколадом и черешней. Вафлями с клубничным сиропом. Трюфельными конфетами с фисташками и ванилью. Еще можно профитроли со сливочным кремом и тарталетки с лимонным и ягодным конфитюром. И обязательно торты!

Скуластое лицо хозяина заведения печально вытянулось, в серых глазах захрустели льдинки тоски. Он усмехнулся и ответил:

— Кажется, вы надо мной смеетесь.

Я покосилась на витрину: там и близко не было того, о чем я говорила. Пирожные «картошка», больше похожие на то, о чем не упоминают за столом, яблочный пирог, на который никто не посмотрел за три дня и сахарные крендельки — вот и все угощение.

— Не смеюсь, — сказала я. — Говорят, вам нужен мастер десертов, так вот, я уже здесь. Могу приготовить все, что сейчас назвала. А еще карамельные яблоки, домашнее мороженое и запеченые груши с шоколадом.

Молодой пират вздохнул. Закрыл глаза, оперся на стойку. Открыл глаза, словно боялся, что я мираж, готовый раствориться в любую минуту.

— Сто семьдесят крон плюс чаевые, если приступите завтра, — произнес он, и я приложила значительные усилия, чтобы не броситься в пляс.

— Могу приступить прямо сегодня, если у вас есть нужные продукты.

Продуктов предсказуемо не оказалось — зато был кофе. Пирата звали Лука Фальконе: он сварил кофе с солью, и мы устроились за столиком в зале, чтобы все обсудить. Лука предложил «картошку», но я отказалась — наверняка она была вкусной, но слишком уж выразительно выглядела.

— Мария и так-то работала спустя рукава, но это еще можно было вытерпеть, — рассказывал он. — А потом просто взяла и не вышла на работу. Я сперва думал, что она заболела, но потом зашел в Подхвостье, и ее приятельницы сказали, что «Летучая рыбка» отбыла на Андаверский архипелаг, и Мария была на палубе.

— Подхвостье это что? — уточнила я.

— Окраина города, там живут бедняки. А скоро и я туда отправлюсь, если дело не пойдет, — со вздохом признался Лука. Было в нем что-то странное, то, чего я никак не могла понять. Вроде бы обычный парень — высокий, худощавый, сильный, ничего особенного. И в то же время я не могла отвести от него взгляд.

— Здесь есть типография? — поинтересовалась я. Лука кивнул. — Тогда сейчас допьем кофе, и отправляйтесь туда. Закажите листовки с объявлением о том, что теперь в «Белой цапле» будут подавать элитные десерты. Не какую-то там картошку… — я едва было не добавила «похожую на говешку», и Лука вспылил:

— Ну уж простите, барышня, я не кондитер. По моей части рыба и мясо!

— Не сомневаюсь, что они хороши, — улыбнулась я. — Так вот, теперь в «Белой цапле» настоящие столичные сладости на любой вкус и кошелек без потери качества. Добавьте пару крон на срочность печати, а потом разбросайте листовки по всему городу. Уверена, завтра тут будет не протолкнуться!

Лука согласно улыбнулся: мой план явно пришелся ему по душе.

— Раньше «Цапля» знала и другие времена, — произнес он. — Хочется надеяться, что они вернутся с вашими черничными кексами.

В его глазах поплыли мягкие огоньки, и я почувствовала что-то похожее на прикосновение невидимых пальцев к лицу. Так вот оно что, вот в чем загадка! Он ведьмак. Молодой обаятельный ведьмак, редкость волшебного мира.

— Никогда не встречала ведьмаков, — дружески призналась я. Лука прищурился, и невидимые пальцы скользнули по моим волосам и растаяли.

— А я никогда не видел ведьму, от которой так разит инквизитором, — сказал он и добавил, перейдя на «ты»: — Энцо Саброра страшный человек, ты знаешь?

— Знаю. Был случай убедиться.

— Я зарегистрирован, — Лука дотронулся до кармана штанов, словно хотел показать мне такую же желтую книжку, какая была у меня. — Живу тихо и спокойно, законов не нарушаю.

— Я тоже, но это мне не помогло.

Лука печально усмехнулся и, закатав рукав своей рубахи, продемонстрировал мне старый ожог, который покрывал всю его правую руку. Старый обычай — проверка ведьмака огнем, если рядом нет инквизитора, который проведет дознание. Если выдержит и не закричит — значит, невиновен. Лука не закричал — будь иначе, мы бы с ним сейчас не разговаривали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Меня не испытывали огнем. Иногда я думала, что мне очень повезло, когда я начала жить в Ханибруке — там не случалось ничего такого, в чем можно было бы обвинить ведьму. Около года ко мне относились подозрительно, а потом привыкли.

До поры, до времени, как выяснилось.

— Ничего, — сказала я, — это все ничего. Будем жить дальше и давать жить другим. И пойдем на закупку продуктов, завтра я начну работать по полной.

Лука улыбнулся, и его глаза повеселели.

— Ведьмачье заведение, надо же, — произнес он. — И под патронажем инквизиции. Да, пожалуй, мы хорошо заживем, всем на зависть!

Пока мы беседовали, жара немного ослабила хватку, а с моря повеяло легким ветерком. Я осмотрела кухню — да, здесь можно было работать и зарабатывать, на кухне было все для того, чтобы создавать прекрасные десерты. Лука тем временем заглянул в сейф, вынул тощую стопку купюр и со вздохом отделил мне большую часть.

— На закупки. Надеюсь, мы в итоге не пойдем по миру.

— Ни в коем случае, — пообещала я. — Где здесь обычно закупаются повара?

— На Хольском рынке, — сказал Лука. — Пошли, покажу. Здесь недалеко.

Он запер заведение, и мы неспешно побрели по улочке, которая уходила к морю. За лохматыми шевелюрами пальм была видна густая синева — глядя на нее, я могла лишь удивляться причудам судьбы. Неделю назад я и подумать не могла, что окажусь в приморском городке, а вот теперь надо же, иду по дороге, вымощенной грубым серым камнем, слушаю крики чаек, и моя жизнь изменилась так, что все это достойно романа.

Хольский рынок распахнул перед нами ворота и смял, ослепил, оглушил бурей ярких красок, веселых голосов, запахов. Чего тут только не было! Опомнившись от этого пестрого и звучного изобилия, я неторопливо пошла по рядам.

Вот ароматные груды фруктов — золотые, розовые и сиреневые яблоки, тяжелые пули синих слив, мясистые груши, истекающие сладким соком, румяные персики, гроздья фиолетового винограда, едва не роняющего ягоды на прилавок, лимоны, от одного взгляда на которые сводит скулы, какие-то лохматые фрукты, названия которых я не знала — и над ними с деловитым жужжанием кружат осы, и продавец, черный, похожий на деревянную фигурку языческого божка, отгоняет их веером из оранжевых перьев.

Вот пирамидки приправ и пряностей — одуряющий запах на несколько мгновений отшибает обоняние, чтобы потом каждая нотка раскрылась богато и широко. Гвоздика, палочки корицы, универсальной пряности для десертов, мускатный орех с его пикантной нежностью, кардамон, свежий и сладкий аромат для выпечки, звездочки бадьяна — можно украсить блюдо, а можно смолоть, чтобы он открыл всю свою суть в печи, и обязательно розмарин с его душистым хвойным ароматом — и все это высочайшего качества за какие-то смешные деньги.

Я и сама не заметила, как накупила столько всего, что пришлось бросить мелкую монетку носильщику, чтобы он все доставил в «Белую цаплю». Когда я расплачивалась за муку и сахар, то продавец, чернокожий южанин в пестром халате до пят, невольно поинтересовался, зачем это мне столько продуктов.

— Теперь я готовлю элитные столичные десерты в «Белой цапле», — со сдержанным достоинством сообщила я. Продавец даже присвистнул и крикнул куда-то в соседний ряд, где продавали бананы, кокосы и шипастые снаряды дуриана:

— Марун! Марун, иди уже сюда!

Вскоре прикатился Марун — такой же черный, в таком же пестром халате. Я никогда не видела, чтобы человек, похожий на шар, двигался настолько плавно и быстро. Продавец муки и сахара кивнул в мою сторону и сообщил:

— Вот, госпожа приехала из столицы, будет делать десерты в «Цапле».

Марун закивал, одарил меня, кажется, самой белозубой из своих улыбок и произнес:

— Госпожа, я вижу, покупает и фрукты? Интересует экзотика? Питахайя, золотые ананасы, страстоягодник, парнская дыня? Съедобные цветы для десертов?

Я задумалась над тем, как именно питахайю можно использовать в десертах, но так ничего и не придумала. Я и слова-то такого не знала.

— Никогда не пробовала такого, — призналась я. — В моих краях готовят из других фруктов.

Марун переглянулся со своим приятелем и приложил руку к груди с таким видом, словно искренне сожалел о моих упущенных возможностях.

— Так надо попробовать! — воскликнул он и, подхватив меня под руку, мягко повлек к своему прилавку мимо мешков с черным и зеленым чаем. — Если хотите привлечь гостей, то нужна не только столичная классика, но и что-то оригинальное, необычное! Тем более, сюда идет жара, и надо что-то легкое, свежее!

Он выхватил из корзины нечто, похожее одновременно на цветок и розовый шар, полоснул по нему ножом, и я увидела молочно-белую мякоть, испещренную черными зернышками. Марун проворно покромсал содержимое шара на кусочки, молниеносным движением располосовал желтый плод манго и протянул мне, добавив:

— Попробуйте! В моих краях это заливают йогуртом и медом или добавляют мороженое.

Я попробовала. Рот заполнила свежая волнующая сладость, голова мягко закружилась от восторга. Можно действительно подавать с мороженым прямо в половинках фрукта. Или…

— Пирожное суфле с манго и питахайей, украшенное шоколадной стружкой и вон теми цветами, — я указала на бумажные пакетики с изображением мелких роз. — И манговый чизкейк без выпечки. Будет свежо, необычно и интересно. Только один вопрос, почему вы все это решили мне предложить?

Улыбка Маруна сделалась очень спокойной и мудрой.

— Чтобы вы покупали все это только у меня. Вам будет первая поставка прямо с корабля. Полтора дня от плантаций до стола, вдобавок со скидкой, которая порадует нас обоих, а уж остальным тогда достанется, что останется. А вы за мою доброту разместите вот такие наклейки у вас на витрине и в меню.

Он нырнул под прилавок и извлек коробку, полную наклеек — выглядели они, надо сказать, вполне мило. Ананас и изящная буква М, такие же, как на вывеске над прилавком. Что ж, реклама всегда пригодится, а мне пригодится хороший поставщик.

— Договорились, — согласилась я, и Марун вытащил корзину и принялся загружать в нее фрукты. — А чернику вы, случайно, не возите?

Марун подбросил на ладони звездчатый желтый плод и ответил:

— Зачем черника, если есть небесная карамбола? Черника скучная ягода, на что она вам?

— Это, скажем так, моя счастливая ягода, — ответила я, вынимая деньги. — Сколько с меня?

— Нисколько, первая партия в подарок, — обрадовал меня Марун. — Если уж вам так нужна черника, то я буду возить и чернику, — он показал, соединив указательный и большой пальцы, какого размера она будет, и я вопросительно подняла левую бровь: здесь черника вырастала до размеров перепелиного яйца. А какой она, наверно, была сладкой на южном солнце!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Договорились! — улыбнулась я. — Буду тогда угощать вас своими десертами.

Марун рассмеялся и, с трудом оторвав корзину от пола, протянул ее носильщику.

— Вот это мне нравится, — рассмеялся он. — Вот это по-нашему. Бокор и бокерина всегда смогут договориться.

— Бокерина? — удивленно уточнила я. Марун кивнул и продемонстрировал мне свое запястье, унизанное разноцветными веревочными браслетами с бесчисленным количеством узлов и узелков. От браслетов повеяло чем-то тяжелым и властным, и я вдруг увидела охру, зелень и золото саванны и услышала, как где-то далеко затрубили слоны.

— В наших краях бокорами и бокеринами называют ведьмаков и ведьм, — объяснил Марун. — Я сразу понял, кто вы.