Черничная ведьма, или Все о десертах и любви

Глава 7

— Что ты делаешь?

Домой мы вернулись через час — я хотела прогуляться, но Энцо, такой же суровый и сосредоточенный, как в тот день, когда я впервые увидела его в Ханибруке, приказал мне обойтись без самодеятельности, и я решила подчиниться. Вернувшись в дом, мы разошлись — он пошел в свой кабинет, я поднялась в комнату и провалилась в сон где-то на полчаса. Потом что-то разбудило меня, и я решила поискать Энцо. Поговорить с ним — о ведьмах и инквизиторах, о нас, о том, что…

Неважно. Мне хотелось просто побыть с ним рядом. Посмотреть на него.

— Разбираю отцовские бумаги, — Энцо поднял с пола серую картонную коробку и вынул из нее одинаковые грязно-желтые папки с завязками. — Здесь большая картотека, я думаю, тут все его клиенты.

Он указал на толстую папку, которая лежала чуть в стороне, и предложил:

— Взгляни, если хочешь.

— Это твоя? — спросила я. Папка казалась затаившимся хищником — протяни руку, и он откусит тебе пальцы. Но я тотчас же напомнила себе, что мы сожгли портрет доктора Саброры, и теперь прошлое не имеет власти над Энцо, и наваждение исчезло.

— Моя, — кивнул Энцо. — Тут много интересного.

Я подошла к столу, взяла папку. На крышке значилось «Пациент номер 1» — надпись была размашисто перечеркнута красным, и было видно, что доктор был в ярости, настолько глубоко перо погрузилось в картон. Я открыла папку — множество тонких белых листков, исписанных на врачебном старохарвенийском диалекте, которым пользуются доктора со всего мира, бесчисленные цифры и фотография — испуганный подросток с разбитой губой угрюмо смотрел в камеру, не понимая, почему все это происходит именно с ним.

Я дотронулась до лица юного Энцо Саброры, словно хотела утешить его, и сказала:

— Знаешь, я сегодня подумала о том, что люди с их жестокостью бывают хуже любых ведьм.

— У ведьм другие возможности, — ответил Энцо, взял из раскрытого шкафа еще одну стопку папок, на этот раз тонких, из темно-вишневой кожи, и довольно прицокнул языком. — Я понимаю, что и вас, и нас надо изучать. Чтобы вот такая дрянь, как Чинция Фальконе, больше не поднимала тьму из воды и не убивала людей.

— Лоренцо Бернати убил намного больше, чем она, — парировала я. Мне казалось, что Энцо сейчас начнет спорить, но он лишь кивнул.

— Да, уголовный кодекс во многом нуждается в доработке, согласен. Смотри, что тут! Копии лицензий на медицинскую деятельность и исследования в области мозга!

Он грохнул одну из папок на стол и ткнул пальцем в белый плотный лист с таким количеством печатей и подписей, что в глазах начало рябить. Я всмотрелась и прочла: «Психиатрическая клиника «Убежище святой Магды» прошла сертификацию и получила разрешение на проведение опытов на мозге с целью определения истоков ведьмовства».

— То есть, они вынимают мозг через нос и имеют на это разрешение, — пробормотала я. Энцо усмехнулся.

— В точку. А вот еще посмотри. Бумаги на перевод.

На новых листках были печати полицейского управления Сартаврааты, региона на севере страны. Ведьму по имени Майра Хокка, осужденную по статьям 118-А и 121-Г, «Предумышленное убийство» и «Предумышленное убийство по предварительному сговору», передавали в клинику «Убежище святой Магды». Я нахмурилась, вчитываясь в мелкие строчки, отпечатанные на старой печатной машинке полицейского отделения: диагноз местного врача, опухоль в лобной части мозга, подтвержден, ведьма передается в клинику для обследования и лечения.

От листков веяло жаром. Я отбросила их обратно в папку и процедила:

— Врач Сартаврааты и опухоль мозга? Как говорит Сандро, там такие врачи, которые голову с задницей путают!

Энцо невозмутимо кивнул.

— Да, я тоже так подумал. Наверняка было особое распоряжение от министерства внутренних дел. Отправлять ведьм из провинциальных тюрем для нужд «Убежища».

— Видимо, поэтому ее и не казнили, — пробормотала я. — Статьи тяжелые.

— Согласен, — Энцо вынул еще одну папку, вчитался в ее содержимое и вдруг горько усмехнулся: — Надо же! Вот ты где…

Он протянул мне бумаги: больничная карта пациента, примерно такую же для меня завели в Ханибруке, когда я пошла лечить зуб. Не стала залатывать его направленным заклинанием, вытерпела час в кресле стоматолога и еще раз подтвердила для всех, что я законопослушная ведьма. С фотографии смотрел немолодой мужчина — лысый, обрюзгший, угрюмый, с таким пробирающим взглядом, что мне невольно захотелось поискать убежище.

— Итан Хатчиссон, — прочла я и удивленно вскинула бровь. — Инквизитор?

Энцо кивнул.

— Мы с ним вели несколько совместных дел. Он иногда жаловался на головные боли, а потом ушел в отставку и уехал из столицы. Вот, значит, где он в итоге оказался.

— Ему, возможно, пообещали исцеление, — сказала я. — Интересно, жив ли он?

Энцо печально усмехнулся.

— Это вряд ли. Сомневаюсь, что из «Убежища» выходят живыми, иначе они бы уже орали о своих успешных опытах на весь белый свет.

Я понимающе кивнула. Ведьмы и инквизиторы были врагами с самого начала времен, но нашлась та сила, которая превратила тех и других в своих подопытных кроликов. Какое-то время Энцо стоял неподвижно, держась за ручку шкафа — в нем было столько отчаяния, что я не выдержала: отшвырнула папку несчастного Итана Хатчиссона, быстрым шагом подошла к Энцо и обняла его за плечи.

Он замер. Тело напряглось, спина, к которой я прильнула, окаменела под белой рубашкой — но он меня не оттолкнул, он не отстранился, и так мы и стояли рядом, а потом он произнес:

— В пекло все это до самого дна. На сегодня хватит с нас докторов с их экспериментами.

Энцо развернулся, перехватил меня за руку и добавил:

— Пойдем. Лучше покажу тебе кое-что.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Такси привезло нас на берег моря, но не на тот пляж, где мы с Энцо сражались с порождением ведьмы, а на совсем другой — маленький, каменистый, тихий. Здесь не было ни туристов, ни кафе с полосатыми зонтиками, ни скамеек — только скалы, камни и негромкий шелест моря. Энцо прошел к воде, постоял какое-то время так, словно приветствовал старого друга, а затем обернулся ко мне и произнес:

— Я любил приходить сюда в детстве. Знаешь, почему?

Я пожала плечами. Это место было красивым, наполненным диким очарованием природы — но дело было не просто в красоте.

— Потому что здесь есть вот что, — Энцо нагнулся и быстрым движением выхватил из камней пляжа рыжую искру, которая весело засверкала в его пальцах. Я рассмеялась, подошла и увидела на его ладони галтовку агата. Бесчисленные волны огладили красно-желтый камень с белыми прожилками, но не погасили тот тихий огонь, который всегда наполняет агаты.

— Я собирал такие камешки, — признался Энцо. — Их здесь очень много. Знаешь, что говорят об агатах?

— Что они даруют силу и богатство, — ответила я. — И любовь.

Нет.

Незачем.

Не было у нас никакой любви и не могло быть. Мы слишком разные, пусть и прошли вместе огромный путь за короткое время. Мы враги по самой своей природе, мы ведьма и инквизитор, мы…

Мы люди. И только это имело значение.

Кажется, Энцо прочел мои сбивчивые мысли, потому что его губы дрогнули в мягкой улыбке, и он указал куда-то вправо и вниз.

— Смотри-ка. Еще один.

Этот агат был крупнее и не такой яркий — золотисто-молочный, словно впитавший лучи вечернего солнца, он лег на мою ладонь, и я почувствовала осторожное прикосновение тепла, которое сгустилось в этом камне за тысячи лет. Впереди закричали чайки, падая к воде и взмывая вверх, от моря пахло солью, водорослями и тайной, и я неожиданно ощутила веселый азарт.

— Давай поищем еще? — предложила я, и мы с Энцо побрели по пляжу. Волны шумели, набегая на берег, и я вдруг увидела мальчика, который шел здесь, глядя себе под ноги и собирая камни. В этом месте, возле моря, ему, должно быть, было не так одиноко.

— Я тут много лет не был, — произнес Энцо и, взяв что-то из воды, протянул мне: море, которое не забыло маленького несчастного мальчика, встретило его и принесло ему свой тихий дар — розовую ракушку с изящными завитками шипов. Я осторожно дотронулась до нее кончиком пальца, и ракушка вздрогнула: пляж наполнил негромкий звон, словно кто-то дернул невидимую струну, и Энцо объяснил:

— Это вальверис, они всегда так звучат. Про них говорят, что морские короли используют их в своих подводных оркестрах.

Я представила, как могла бы петь тысяча таких ракушек — возможно, их голоса слышны, когда надвигается шторм, и они поют торжествующую песнь.

— Красивая, — улыбнулась я. — А это что?

Энцо извлек из камней что-то круглое и плоское, покрытое щелями — кажется, это тоже была ракушка.

— А это русалкин дукат, — объяснил он. — Тоже раковина. Считается, что русалки расплачиваются ими в подводном царстве.

Мы нашли еще три дуката — светло-серые, легкие, они мягко ложились в ладонь, и впервые за долгие годы я поняла, что ничего не хочу покупать.

У меня все было. Мир в душе, тихий пляж, человек, который шел рядом со мной — чего еще хотеть? Среди темно-серых камней сверкнул еще один солнечно-рыжий агат; я подняла его и подумала, что никогда не уеду из Марнахена.

История с ведьмами в «Убежище святой Марты» однажды закончится — и я вернусь в этот город и останусь здесь. Буду готовить в «Белой цапле», гулять по пляжу, мечтать. А Энцо… лучше об этом, конечно, не думать, но я буду счастливой, если он пойдет со мной рядом дальше.

Я буду самой счастливой.

— Я однажды нашел здесь огромную глыбину агата, — сообщил Энцо. Его очередной добычей стала пара дукатов — наверно, русалка потеряла здесь свой кошелек. — Она была неприглядной, честно говоря. Но я принес агат домой, распилил, и на срезе он оказался изумительно красив.

Он подхватил плоский камешек и забросил его в море — камешек запрыгал по волнам, одна из чаек спикировала вниз и поднялась с мелкой рыбешкой в клюве. Мир в этом месте казался вечным, незыблемым, неразрушимым. Когда-нибудь здесь будут гулять новые пары — собирать агаты, наслаждаться тишиной и солнцем, любить друг друга.

— С людьми все примерно так же, — улыбнулась я. — Думаешь, что это кто-то серый и неприметный, а потом словно открывается дверь, и ты видишь его душу. А в этой душе сказочное королевство.

— Примерно так, — согласился Энцо. — Меня сейчас это удивляет. Я смотрю на ведьму и вижу в ней не зло и не тьму. Вижу хорошую женщину — сильную, смелую. Настоящую. Ту, которая не сдается перед трудностями сама и готова помочь другим.

Я замерла, крутя в пальцах найденный агат. Обернулась — Энцо смотрел на меня, и та я, которая впервые увидела его в Ханибруке, никогда, ни за что бы не поверила, что он способен смотреть вот так. В его взгляде не было ни обжигающей страсти, ни той любви, от которой млеют барышни, когда читают о ней в книгах.

В нем были лишь тепло и нежность, пронизанные солнцем, словно кусочки агата на берегу.

— Больше ничего не говори, — сказала я — подошла, взяла его за руку, понимая, что сейчас даже самое мимолетное, самое тихое слово могло разрушить то волшебство, которое зародилось между нами. Его нельзя было спугнуть. Ему надо было позволить окрепнуть. — Пожалуйста, ничего не говори.

И прикоснулась губами к его губам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Утро было пасмурным и дождливым — казалось, мир укутался в одеяло и не собирался из него вылезать. Энцо даже поднялся с кровати, чтобы закрыть окно, которое с вечера стояло нараспашку, а теперь оттуда веяло прохладой. Сквозь дрему я слышала, как по подоконнику стучат капли — звук был убаюкивающим и ласковым, тело еще помнило, как бережно по нему скользили пальцы Энцо, и я все глубже погружалась в сон, наконец-то чувствуя себя по-настоящему счастливой.

Этой ночью мы были вместе. Мы любили друг друга так, словно в мире больше не было никого, кроме нас — и сейчас только это имело смысл. Я не говорила о любви и не спрашивала о ней. Неважно, какое чувство сейчас соединило нас — влюбленность, страсть, желание разделить все то, что свалилось нам на голову за эти дни — важно то, что оно было. Я держала его, как птенца в ладонях, и знала, что сделаю все, чтобы сберечь его и не отпустить.

Меня окончательно разбудил запах кофе — крепкого, сваренного по всем правилам, с солью, которая подчеркивает и оттеняет его вкус. Я приподнялась на локтях — кровать справа была пуста, Энцо уже ушел, а я и не почувствовала, как он поднялся. Завернув в ванную, приведя себя в порядок и быстро переодевшись, я спустилась вниз и обнаружила его в столовой — он разливал кофе по маленьким фарфоровым чашечкам, на большом блюде красовались смуглые булочки с корицей, и, глядя на молодого, чуть взлохмаченного мужчину, я никогда бы не подумала, что передо мной инквизитор.

Тот, кому сама его природа велит охотиться, преследовать и уничтожать, не может быть настолько мягким и непринужденным, настолько домашним.

Настолько настоящим.

Сейчас Энцо был похож на юриста или инженера — одним словом, передо мной стоял человек, который никогда в жизни не охотился на ведьм.

— Ух ты! — весело улыбнулась я. — Булочки?

Энцо рассмеялся — ему, как и мне, сейчас было легко. Сегодня ночью мы наконец-то освободились от той тяжести, которая была с нами всегда, и стали просто людьми, а не охотником и добычей. Он поставил кофейник в сторонку, придвинул мой стул, сел на свое обычное место во главе стола. Все это было настолько просто, настолько спокойно и мирно, что мне захотелось закричать.

Это было то, о чем я мечтала в ранней юности — завтрак с дорогим человеком. Это было то, что я безжалостно выбросила из головы и выполола из души — не думать, не вспоминать, не надеяться. И вот все то, от чего я когда-то отказалась, вернулось ко мне и поднялось в полный рост.

— Только не критикуй их слишком сильно, — попросил Энцо. — Когда-то у меня была знакомая дама золотого возраста, которая прекрасно готовила. И я научился у нее печь эти булочки, правда, давно не практиковался.

Мужчина встал пораньше, чтобы испечь для меня булочки и сварить кофе. Я даже не знала, что это было? Забота? Семейное тепло? Любовь? Нет, лучше не думать об этом. Просто булочки и кофе, небольшой знак внимания, только и всего.

— Булочки прекрасные, — искренне сказала я, после того, как попробовала одну. Нежная, мягкая, сладкая, но не до приторности — как раз то, что нужно в компанию к чашке кофе и хорошему утру. Я сама не испекла бы лучше. — У тебя, я вижу, много самых разных талантов.

Улыбка Энцо стала смущенной. Кажется, он испытывал то же, что и я — робость, страх, боязнь того, что такое чудесное утро вдруг возьмет и растает, и нас с ним больше не будет.

— Их бы еще улучшить, и цены бы мне не было, — усмехнулся Энцо.

— Дело в практике, — сказала я. Дождь припустил еще бодрее — казалось, по стеклам и подоконнику колотят невидимые сырые ладони. Вряд ли сегодня в «Белой цапле» будет много гостей: в такую погоду не выйдешь из дома даже за самым изысканным лакомством — ну что ж, иногда нужны и перерывы. И в работе, и в сладостях.

— Тогда стану практиковаться, — сказал Энцо. — Как ты себя чувствуешь, пойдешь сегодня на работу?

Я бы с большим удовольствием осталась дома — мы нашли бы, чем заняться, повторили бы пару-тройку раз то, что делали этой ночью — но надо было идти на работу, и что-то подсказывало мне, что не нужно прилипать. Не надо становиться тенью Энцо Саброры или чем-то вроде столика в гостиной, который он видит каждый день, и мебель давно ему примелькалась. А этого я не хотела.

— Пойду, — ответила я, и Энцо звякнул в колокольчик: в столовую неторопливо вошел Гвидо, и Энцо приказал ему вызвать такси до «Белой цапли». Дворецкий важно кивнул, но его глаза смотрели с веселой остротой молодости, и я поняла, что он рад тому, что мы с Энцо стали намного ближе. И пока нам не могли помешать ни злонамеренные ведьмы, ни изверги в халатах врачей.

Пока наш мир принадлежал только нам.

— Я загляну к тебе в обед, — пообещал Энцо, и я поинтересовалась:

— Чем займешься?

— Бумагами Итана Хатчиссона. Отправлю телеграмму его бывшей жене, возможно, она знает больше, чем написано в его карте. Там написано просто: «пациент выбыл». Возможно, он умер во время исследований, но… — Энцо отпил кофе и продолжал: — Хатчиссон был одним из самых сильных инквизиторов королевства. Вряд ли его смерть можно было замолчать или свалить на несчастный случай.

— Береги себя, — искренне сказала я, и Энцо посмотрел на меня так, будто у меня с губ сорвалось что-то очень важное и неожиданное.

— Хорошо, — кивнул он. — Я постараюсь. И ты тоже.

Я улыбнулась.

— Все будет в порядке. Черника не станет меня атаковать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Дождь разогнал людей с улиц — в такую погоду никто не выйдет из дому, если можно остаться в сухости и тепле. Я решила приготовить фруктовые тарты на тот случай, если кто-то все же решит скоротать время в «Белой цапле».

Тарт — интересная и очень простая штука, с этим пирогом справится даже ребенок. В форму выкладывается тонко раскатанное тесто, затем засыпаются ягоды и заливаются соусом из сметаны, яйца, сахара и панировочных сухарей. Затем нужно аккуратно оформить край, чтобы тесто не торчало некрасивыми кусками, и отправить тарт в духовку. Заглянув в нашу кладовую, я увидела, что запасов у нас немного — осталась черника, страстоягодник, киви и золотые яблоки. У них в самом деле была золотая кожура и такая томная сладость, что волосы начинали шевелиться на голове. Что ж, все это пойдет в дело. А потом, когда тарты испекутся, я займусь заготовками на завтра.

— Марун сказал, что сегодня будет манго и ананасы, — сказал Сандро. — И еще желтую питахайю привезет.

— А мне сегодня доктор Пелегрини приснился, — угрюмо сообщил Лука. Он мариновал кусочки мяса с луком в белом пикантном соусе — собирался делать шашлык на шпажках. — Стоит, гадина такая, у моей кровати, глаза таращит… ну вот какая досада, и не пришьешь ему ничего!

— Что ты собрался пришивать? — полюбопытствовал Сандро. Его стараниями «Белая цапля» сверкала чистотой, и сейчас он наводил последний блеск на десертную тарелку. Я всегда удивлялась тому, как быстро и ловко он со всем справлялся.

— Да хоть бы истязания, — буркнул Лука. — Я ему на опыты не давался. Что-то знаете, я давеча подумал, что тогда все и обошлось бы. В Марнахене народ не кровожадный, поорали бы, да и все. Сюда едут отдыхать, расслабляться, и местные такие же. Нет тут особенных любителей пускать кому-то кровь.

Сандро согласно качнул головой.

— Да, я обратил внимание. Даже пьяные не дерутся, а ведь это традиция. Опрокинул пинту пенного — дай кому-нибудь в рожу, ну и сам получи, конечно.

Я была склонна с этим согласиться. Значит, доктор Пелегрини был подстрекателем. Неудивительно, в общем-то: хороший психиатр умеет манипулировать людьми, он всегда найдет, на какие клавиши нажать, чтобы толпа, которая в целом не хотела кровопролития, бросилась бы рвать на части и жечь. Потом люди опомнились бы, пришли в себя и испытали невыносимый стыд — но это все потом, и это не вылечит обожженную руку Луки.

— Дрянное дело, конечно, — вздохнул Сандро. — А вот на островах бокоры живут, и никто им в нос не тычет. Наоборот, имеют уважение. Бокор на всех праздниках первый гость. Того бокора, который лечил меня, всегда везде приглашали, во главе стола сажали, уж на что наш капитан нос задирал от важности, а ему всегда кланялся. Ну и я потом кланялся, да пониже, что уж там.

Он машинально дотронулся до живота, словно вспоминал ту крысу, которую бокор из него изгнал. Я выложила тестовые косички по краям пирогов и отправила три формы с тартом в духовку. На сегодня, пожалуй, этого хватит — гости к нам не торопились, над крышей то и дело прокатывался гром. Лука вздохнул.

— Ты посмотри, как там живут на этих островах, — посоветовал он. — Ни врачей, ни лекарств. Бокор единственное спасение. Выжил после этого ру из муки и крови — хорошо. Не выжил — так Бог дал, Бог и взял. К кому еще там идти, если что-то случилось? Только к бокору.

Звякнул колокольчик над дверью — какой-то гость проигнорировал ливень и пришел в «Цаплю». Сандро быстро, но тщательно вымыл руки, снял фартук и отправился принимать заказ; вскоре я услышала, как он говорит:

— Через час будет десерт, мясо поставили мариновать, так что пока могу вам салатец с креветками предложить для начала, яйцо на тосте с зеленью и карпаччо нарезать. Креветки здоровенные, вот! С мою ладонь!

Креветки и правда были хороши. У Луки был приятель, который поставлял их сразу после улова: креветки лежали в ящике, свирепо шевелили лапками и таращили глаза, так что я даже боялась на них смотреть. Мы подавали пять штук на порцию — и правда, больше было не осилить.

Гость что-то негромко произнес, и Сандро ответил:

— Да, я скажу ей. Если она не занята, то выйдет.

Так, а это, кажется, по мою душу. Я машинально взяла оставшуюся черничину из тарелки, покрутила в пальцах и положила обратно — мне почему-то сделалось тревожно, а когда я заметила, что Лука тоже напрягся, небрежно поигрывая ножом, которым только что разрезал мясо на порционные кусочки, то во мне зазвенел серебряный колокольчик, крича во весь голос: беда! Спасайся!

На кухню пришел Сандро — положил на стол листок с заказом и спросил:

— Вы чего такие бледные? Там всего лишь господин Торигроссо. Просит большой завтрак, всего по два, а креветок в салат — тройную порцию.

Мы с Лукой издали дружный вздох облегчения. Хозяин «Белой цапли» провел рукой по лбу и признался:

— Вот честно вам скажу, мне показалось, что там доктор Пелегрини. Даже его одеколоном повеяло, у него был «Апельсиновый бриз».

— Откуда бы ему тут взяться? — спросила я. — И зачем? Вряд ли он станет нарываться — им бы сейчас тихонько сидеть в «Убежище» и не высовываться лишний раз.

Лука посмотрел на меня так, словно я была ребенком, который понятия не имел о том, как взрослые вершат свои дела.

— Это такие, как мы с тобой будут сидеть тихонько, потому что нас всегда назначат виноватыми. Сама знаешь, — ответил он. — А такие, как доктор Пелегрини, нападут. Они хозяева положения и не забиваются в норы, особенно если есть, на кого свалить свои делишки. Во всем обвинят Чинцию Фальконе, с нее теперь спрос невелик.

Сандро собрал заказ Торигроссо на поднос и вышел в зал. Я выглянула из кухни — выставила в витрину конфеты из черного трюфеля, присыпанные марнским белым орехом и съедобной золотой крошкой. Торигроссо был похож на мокрого бульдога; кивнув в сторону огромного зонта, который стоял на сушилке, я спросила:

— Как там, сильно льет?

Торигроссо выразительно завел глаза к потолку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Отвратительная погода! Что с зонтом, что без зонта — все идешь мокрый. Ваша полиция вас бережет в любую погоду, это факт, но очень уж тягостно в кабинете сидеть, когда за окном такая сырь.

Я улыбнулась.

— Сегодня будет ягодный тарт. Совсем скоро!

Торигроссо довольно хлопнул по столу так, что отдалось по всему заведению.

— Вот и отлично! Не знаю, что такое этот ваш тарт, но возьму двойную порцию! Моя кума с дочками постоянно в «Цапле» десертится, я даже удивлен, что их сейчас тут нет. Вы не уходите далеко, Эрна, мне надо с вами поговорить обо всем, что случилось.

— Хорошо, — кивнула я. — Только тарт проверю.

Когда я вернулась на кухню, то колокольчик на двери снова залился звоном. Лука, который жарил шашлык, снова встрепенулся — я сочувствующе посмотрела на него, и он признался:

— Все никак не избавлюсь от ощущения, что Пелегрини здесь. Он будто смотрит на меня.

— Там всего лишь господин Торигроссо, — попыталась я его утешить. Лука вздохнул и перевернул шашлыки. Сандро вернулся с заказом от нового гостя и сказал:

— Эрна, там Саброра пришел. Выглядит, как заговорщик, и сказал, чтобы ты вышла.

Я сняла фартук, повесила его на крючок. Работу с заготовками на завтра придется отложить. Кажется, нам предстоит военный совет — мы с Энцо собирались сунуть головы в пасть монстра, который свил себе гнездо в «Убежище», и надо было понять, как это сделать и не умереть.

Я вышла из кухни в зал — Энцо сидел рядом с полицмейстером и выглядел так, словно нащупал решение очень важной задачи. Сандро принес ему кофе, забрал опустевшие тарелки Торигроссы — вроде бы все было спокойно и мирно, но во мне заливались звоном туго натянутые нити тревоги.

— В общем, Итан Хатчиссон, — произнес Торигроссо, когда я села рядом с Энцо. — Я навел кое-какие справки, как ты и просил: в общем, все обрывается после того, как его госпитализировали в «Убежище святой Магды». Официально он из него вышел, но больше нигде не зарегистрировался, в своем доме не появлялся и за границу не выезжал. Может быть, он где-то живет тишком, но тогда вопрос: зачем и от кого он скрывается? Если с ним что-то случилось, то почему он не обратился за помощью к коллегам?

Энцо кивнул. Он выглядел сосредоточенным и суровым — почти таким же, каким я увидела его в первый раз. Я дотронулась до его запястья, пытаясь ободрить — он посмотрел на меня и улыбнулся, но взгляд остался холодным и темным.

— Бывшая жена ничего не знает, — сказал Энцо. — И она встревожена. Подтвердила: Итан говорил ей, что ляжет в клинику. То, что принимали за повышенное давление, оказалось опухолью мозга. Он обещал написать ей, когда выйдет оттуда, но писем она не получала.

— Его убили, — хмуро проговорила я. Представились больничные коридоры, сверкающие белоснежным кафелем, заскрипела колесами по полу каталка, на которой вывозили человеческое тело, небрежно прикрытое смятой простыней, рука мертвеца тяжело свисала вниз. — Возможно, такая же операция, которую твой отец хотел провести с тобой. И та, которая изувечила Чинцию Фальконе.

— Почему тогда не признать, что он умер? — поинтересовался Торигроссо.

— Потому что вряд ли Итан давал согласие на участие в эксперименте — он поехал туда лечиться, а не быть подопытным кроликом. Начали бы выяснять — что за операция, почему ее делали, какие были показания к ней — и выкопали бы слишком много, — Энцо откинулся на спинку стула, отпил кофе из чашки. — Итан, в общем-то, был одинок. Его никто не стал бы разыскивать. Бывшая жена… ну на то она и бывшая, а не нынешняя, ее никто не стал бы слишком внимательно слушать.

Я понимающе кивнула. Даже если вы расстаетесь по-хорошему, а не делите наволочки и вилки, у бывших супругов много насущных дел и забот, им некогда копаться друг с другом.

— Так что он просто исчез, — сказал Торигроссо. — Отставной инквизитор, никому не нужный. Ты ушел с работы и будто бы умер для всех. Так не только в инквизиции бывает.

Некоторое время Энцо молчал. Над крышей «Белой цапли» снова зарокотал гром. Торигроссо махнул Сандро, который вышел из кухни, и распорядился:

— Эй, парень, кофе принеси, да покрепче! — и добавил, уже обращаясь к нам: — После всей этой истории с Чинцией Фальконе в клинике уже инициировали проверку. Я утром позвонил одному приятелю из министерства здравоохранения, он сказал, что все там в норме. И обычные пациенты, и душевнобольные ведьмы на особом контроле. Но ясное дело, что они смогли все припрятать, когда Чинция сбежала.

Энцо пожал плечами. Горизонтальная морщина, которая прорубила его переносицу, сделалась еще глубже. Я отошла на кухню — вынула из духовки тарты, нарезала на порционные кусочки, думая о том, что судьба ведьмы это всегда попадать в какие-то опасные истории. К этому привыкаешь, но то, что сейчас происходило со всеми нами, внушало мне холодный липкий ужас.

— Чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что ей позволили сбежать. Выпустили в мир, перевели исследования из лабораторной в полевую фазу, — сказал Энцо, когда я вернулась и поставила на стол тарелки с тартом. Торигроссо мечтательно прикрыл глаза, втянул носом аромат, поднимавшийся от истекающего соком кусочка, и произнес:

— Никогда такого не ел. Дружище, ну а смысл ее отпускать? Чтобы она наворотила дел?

— Возможно, — кивнул Энцо. — Я полагаю, что в «Убежище» работают над тем, чтобы лишать ведьм и инквизиторов их способностей. Но может быть, дело не только в этом. Возможно, нас нельзя окончательно очистить от того, что что нас наполняет — значит, надо научиться этим управлять. И у нас, и у них.

Торигроссо запустил десертную вилку в тарт и предположил:

— Значит, рядом всегда должен быть контролер.

— Не знаю, имеет ли это отношение к делу, — сказала я, — но Лука сегодня сам не свой. Ему везде видится доктор Пелегрини.

Энцо бросил взгляд в сторону кухни, и я заметила, как там скользнула тень: Лука грел уши.

— Идите сюда! — пригласил его Энцо. — Я должен кое-что уточнить.

Лука послушно вышел из кухни, вытирая руки полотенцем, лицо сделалось мертвенно-серым, и я прекрасно его понимала. Энцо открыл для него свой дом и кухню, не испытывая ни капли неприязни — но он все равно оставался инквизитором, и его доброта могла в любую минуту обернуться ловушкой. Лука понимал, что все это не так, что Энцо Саброра видит в нем не природного врага, а человека, но страх слишком глубоко въелся в него за много лет, и от него нельзя было избавиться за несколько дней.

— Посмотрите на меня, — голос Энцо звучал спокойно, но я почувствовала, как Лука напрягся, словно инквизитор собирался разложить на скатерти весь пыточный инструментарий. — Просто посмотрите.

Воцарилась напряженная тишина. Энцо и Лука смотрели друг другу в глаза, и я вдруг увидела, как над головой ведьмака поплыли растрепанные волокна серебристого тумана. Молниеносным движением Энцо выхватил одно, поднес к глазам и, прищурившись, заявил:

— Так я и думал. За вами в самом деле наблюдают. Видят вас, но не могут услышать то, что слышите вы. Иначе мы бы тут пропали, это точно.

Он прищелкнул пальцами, освобождая волокно — оно неспешно поплыло над столом, а затем растаяло: но перед тем, как оно растворилось, в воздухе вдруг возникло призрачное лицо — рыжий худощавый мужчина с пристальным взглядом бледно-голубых глаз одарил нас обаятельной улыбкой актера.

— Пелегрини, — оторопело прошептал Лука, и Торигроссо кивнул.

— Это он, точно. Как будто полицейская ориентировка.

Я сидела так, словно в стуле был гвоздь, на который я плюхнулась с размаху. Лука растерянно переводил взгляд с Энцо на Торигроссо, а потом на меня, словно пытался найти ответ на все вопросы, которые закружились у него в голове.

— Но зачем? — спросил он. — Я всего лишь хозяин кафе. Не больше.

— Я не великий знаток волшебства, — признался Торигроссо, — но вы же с ним знакомы. Мне рассказывали ту историю с вашим испытанием огнем, доктор принял в ней непосредственное участие.

Энцо утвердительно качнул головой.

— Да, некоторые ведьмы способны следить друг за другом, но только если они знакомы. Чинция Фальконе общалась с тобой, Эрна, когда приняла облик портного, но этого, видимо, мало, — он задумчиво провел пальцами по лицу и продолжал: — Но доктор Пелегрини не ведьмак. Я видел копию его личного дела среди отцовских бумаг, там нет никаких пометок о ведьмовстве.

Зазвенел колокольчик — в кафе вошла барышня в сопровождении юного кавалера: они сели за столик в углу, заказали один кусочек тарта на двоих и принялись щебетать и обмениваться поцелуями: кажется, им очень хотелось провести время вместе, но было негде. Я сидела, словно в тумане — мне казалось, что я падаю в какую-то вонючую яму, из которой никогда не смогу выбраться. Луке было не легче — он даже сел с нами за стол и уткнулся лицом в ладони. Я невольно обрадовалась тому, что сегодня шел дождь, и гостей, кроме влюбленной парочки, не было.

— Я прекрасно знаю, что в «Убежище» говорят проверяющим, — негромко, но твердо произнес Торигроссо. — «Это лучшая клиника страны, где работают люди с мировым именем. Все, что случилось с Чинцией Фальконе, трагический несчастный случай, но надо сделать все, чтобы он не повторился». Вот увидите, они под это дело еще гранты выбьют.

Энцо кивнул. От него веяло спокойствием и уверенностью, и я успокоилась тоже. Я твердо знала: он не допустит, чтобы кому-то из нас причинили вред.

В конце концов, это всегда было его жизнью, судьбой и сутью — спасать тех, кому нужно было помочь, и уничтожать зло во всех его видах.

Мне вдруг стало смешно. Совсем недавно я и представить не могла, что меня будет защищать такой человек, как Энцо Саброра. Если бы кто-то рассказал мне об этом, то я расхохоталась бы ему в лицо.

— Я уже отправил в «Убежище» письмо о том, что готов занять место моего отца в управляющем совете. Как думаете, как они нас встретят?

— Вас? — Торигроссо указал на меня и уточнил: — Она тоже едет? Зачем?

— Затем, что Эрна Уиллоу единственная ведьма, которая выжила после столкновения с Гексенхаммером. Даже самое малое прикосновение этого заклинания вызывает неминуемую гибель, поэтому сейчас она нуждается во всестороннем обследовании и лечении. То, что с ней случилось, может стать колоссальным толчком в развитии психиатрии и изучении мозга, — объяснил Энцо.

Торигроссо усмехнулся. Взгляд Луки наполнился холодом.

— Хотите использовать ее, как наживку? — поинтересовался полицмейстер. Лука не сказал ни слова, но было видно, что он подумал о том же.

— Мы уже говорили об этом, и я ничего не имею против, — решительно ответила я. — Если есть зло, то с ним должны бороться все. И ведьмы, и инквизиторы, и обычные люди.

В глазах Торигроссо проплыло искреннее уважение. Возможно, то, что я сказала, прозвучало слишком напыщенно — но я не могла не сказать.

— Я не сомневаюсь, что Чинция Фальконе была только цветочком, а в палатах «Убежища» лежат как раз ягодки, — добавила я. — И надо разобраться с этим, чтобы они не разбежались по миру.