Черничная ведьма, или Все о десертах и любви

Глава 9

Марево истинного облика растаяло: на нас снова смотрел человек, который ничем не напоминал пропавшего инквизитора. Я всмотрелась в него: да, Энцо был прав — ворота «Убежища» охранял ведьмак. Слабенький, конечно, но совершенно определенный.

Меня пронзило жалостью. Всю жизнь сражаться с колдовством, чтобы в итоге самому превратиться в ведьмака — я понимала, почему Итан Хатчиссон скрывался, почему в его карте стояла пометка «выбыл».

— Ты ведь меня и не заметил, правда? — глухо спросил Итан. — Когда я вас увидел, то подумал: все, сейчас истина выберется наружу прямо здесь. А вы прошли мимо.

Энцо только руками развел. Он выглядел сконфуженным и озадаченным, словно профессор, который не смог решить задачку для первоклассника, и сейчас пытался понять, как же так получилось. Я прекрасно его понимала: ты, мягко говоря, сильно удивишься, когда поймешь, что инквизиторов можно превращать в ведьм. Итан устало усмехнулся и опустился на скамейку возле будки, на мгновение сделавшись похожим на старого сторожевого пса.

— Тот самый блок, который использовала Чинция Фальконе для тебя, — произнес Энцо, бросив взгляд в мою сторону. — То, что скрывает магию.

— Верно, — кивнул Итан. Сейчас в его взгляде плавала боль и стыд. Повинуясь глубокому внутреннему чувству, я села рядом и погладила его по руке — он покосился на меня и тяжело вздохнул.

— Как это с вами случилось? — спросила я, понимая, что он с большей охотой будет разговаривать со мной, ведьмой, чем с бывшим коллегой.

— Я приехал сюда разобраться с опухолью мозга. Мой лечащий врач сказал, что здешние специалисты лучшие в стране, — медленно, словно преодолевая что-то в себе, проговорил Итан, и я подумала, что это похоже на исповедь. — Доктор Пелегрини здесь всем заправляет, я вижу, вы это уже поняли. Так вот, он сказал, что меня можно прооперировать, и после этого я выйду в жизнь совсем новым человеком, — Итан Хатчиссон постучал себя по лбу и продолжал: — Так и произошло. Вы думаете, тут пытаются избавить ведьм от ведьмовства? Как бы не так! Тут работают над тем, чтобы их усиливать. Чтобы превращать обычных людей в ведьм. Чтобы изменять таких, как ты и я, дружище. Пелегрини и себя изменил. Улучшил — так он это называет.

Энцо опустился на скамью — сейчас он выглядел так, что я за него испугалась.

— Ведьмы это оружие, — сообщил Итан. — Такое, которое будет пострашнее бомб, самолетов и танков. Вы уже смогли увидеть, как оно работает, а ведь Чинция Фальконе была не самой сильной. Так, нервная барышня, у которой в один момент все перегорело в голове.

— Есть те, кто намного сильнее, чем она, — глухо сказал Энцо, и Итан кивнул.

— Есть. Уезжают отсюда в машинах министерства обороны. А потом работают там, где их уже никто не достанет. Я не сомневаюсь, что таких мест, как это, не одно и не два. Пока идиоты раскладывают костры для ведьм, умные люди учатся их использовать, — он сделал паузу и с искренней горечью произнес: — Дружище, если ты приехал сюда, чтобы разоблачить Пелегрини и его команду, то у тебя ничего не выйдет. Самое лучшее, что ты сможешь сделать — взять эту девочку за руку и убраться отсюда как можно скорее. Ворота открыты, я не стану вас останавливать.

В моей душе воцарилась такая глухая пустота, что я даже испугалась, вдруг решив, что умираю. «Убежище» не было гнездом сбесившихся фанатиков, которые хотели перекроить мир для всеобщего блага. Здесь работали слишком серьезные люди, чтобы ведьма и отставной инквизитор смогли бы их остановить. Такие места если и закрывают, то для того, чтобы открыть снова — в другом регионе, с отличным оснащением и лучшими специалистами.

Итан Хатчиссон был прав: ведьмы — это оружие. Нашлись те, кто наконец-то понял, как с ними работать и как использовать. Итан Хатчиссон был прав: мы можем только уехать отсюда, сделать вид, что ничего не произошло, а потом попробовать жить дальше — жить и читать в новостях о новых тварях из моря или что там еще создадут те, которых породили в этом месте.

Мы ничего не сумеем исправить. Ничего. Никому не нужен мир без ведьм. Глупцы будут обвинять их в своих проблемах, а умные — использовать в своих целях. И лучше правда подняться со скамьи, проститься с бывшим инквизитором и уходить отсюда — и радоваться, что смогли унести ноги.

Но я знала, что Энцо никогда не сможет смириться с этим. Все это противоречило его природе. Он посвятил жизнь борьбе со злом и сейчас не смог бы просто отвернуться и сделать вид, что ничего не произошло. Да, он не сможет устранить всю сеть — но в его силах смахнуть одного паука, и он это сделает: я смотрела на него и видела, что сейчас Энцо думает примерно о том же, что и я, и у него, кажется, уже есть план.

Мне сделалось легче. Намного легче.

— Я тебя отсюда заберу, — пообещал Энцо. — Берта тебя не забыла, она очень встревожена.

Итан вздохнул. Сжал и разжал кулаки, провел ладонями по коленям.

— Как я к ней вот такой вернусь? — спросил он, и в его голосе прозвенела горечь. — Как я теперь вообще смогу куда-то вернуться?

— Попробуйте видеть в себе не ведьмака, а человека, — с искренним теплом предложила я. — Хорошего человека. Берта видит. Она вас помнит. Беспокоится о вас… о любом.

Итан смерил меня оценивающим взглядом, и в нем наконец-то мелькнуло что-то живое.

— Откуда ты выкопал такую удивительную ведьму, старина? — с улыбкой полюбопытствовал он, и Энцо улыбнулся в ответ:

— Она лучший кулинар во всем Марнахене и окрестностях, — произнес он. — Скоро познакомишься с ее десертами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Энцо поднялся и прошел к воротам — дотронулся до одного из металлических завитков, довольно кивнул, словно узнал что-то очень важное. Я бросила встревоженный взгляд в сторону клиники — пока еще к нам никто не шел, но я отчетливо понимала: за нами наблюдают. Возможно, доктор Пелегрини еще не понял, что Энцо собирается сделать — но он не будет сидеть, сложа руки, и просто наблюдать за тем, как новоявленный член управляющего совета собирается разнести тут все в труху.

— Что ты хочешь сделать? — спросила я. Энцо обернулся ко мне, и я едва не отшатнулась, настолько изменилось его лицо. Он словно бы заглянул за границу жизни и смерти — столкнулся с невыразимым ужасом, но все равно не собирался отступать. Энцо улыбнулся какой-то скомканной, чужой улыбкой и ответил:

— Я хочу поднять желе.

Итан посмотрел на него так, словно его бывший коллега спятил окончательно и бесповоротно. Я вопросительно подняла бровь — ни о каком желе, которое, к тому же, надо поднимать, я никогда не слышала.

— Что это?

— Это как в сказке, — ответил Энцо. — «Триста лет продлится сон, нерушимым будет он». Я погружу это место со всеми его обитателями во временное желе. Они не умрут, им не будет больно — в определенном смысле их законсервирует. И самое интересное — это заклинание нельзя снять. Когда оно иссякнет, все обитатели «Убежища» оживут. Но это будет не скоро. Совсем не скоро.

Он вышел за ворота, спрятав руки в карманы брюк, покачался с пяток на носки и обратно. Из глубины моей души начала подниматься жуть — густая, липкая, безжалостная. Энцо собирался сделать что-то такое, от чего я могла потерять его — и это было настолько больно, что я едва удержалась на ногах.

— Кто-то из врачей выезжал из «Убежища»? — спросил Энцо. Итан подошел к нему, я поспешила за ним — вскоре мы втроем стояли за воротами и смотрели на белые стены клиники. Мир дышал зноем, плыл через лето огромным зеленым кораблем, и все было наполнено бесконечным покоем и тишиной.

— Нет, — ответил Итан. — Все здесь. Послезавтра приедет какой-то шишка из министерства обороны, для него уже приготовили двух ведьм.

— Что он тут увидит? — спросила я. Мне страшно хотелось взять Энцо за руку, но чутье подсказывало мне, что делать этого ни в коем случае нельзя.

— Ничего. Пустоту. Этот холм будет таким, словно на нем никто никогда не жил, — ответил Энцо, и тогда я увидела, что из дверей клиники наконец-то выходят люди — доктор Пелегрини быстрым шагом двигался к воротам в компании санитаров, и медлить было нельзя.

Я ведь помнила эту сказку. Мама ее читала, когда я была совсем маленькой — там была прекрасная принцесса, которая спала в глубине мертвой чащи, там был отважный принц, которому хватило храбрости, чтобы прорубиться к ней и разбудить поцелуем. Кто бы мог подумать, что старую сказку можно превратить в быль?

Энцо все решил правильно. У нас никогда не хватит сил, чтобы разрушить эту систему — но мы можем справиться с той ее частью, которая была перед нами. Я все-таки взяла его за руку, и он не отстранился, а нам сделалось легче.

— Господин Саброра, все в порядке? — нарочито миролюбивым тоном осведомился доктор Пелегрини. Он старался держаться как можно спокойнее, но я чувствовала, как от него брызжет искрами паники.

«Все в порядке, — подумала я так, словно Энцо мог меня услышать. — Я с тобой. Давай все сделаем так, как тогда на пляже».

— Шаг назад, — приказал Энцо, когда доктор почти подошел к воротам: это было сказано таким пробирающим тоном, что Пелегрини негромко отступил. Санитары, которые его сопровождали, были вооружены — я понимала, что они начнут стрелять. — Не приближайтесь к воротам, будет больно. А я этого не хочу.

— Подождите, объясните, пожалуйста, что произошло, — по-прежнему спокойно попросил доктор Пелегрини. — Он что-то вам рассказал? Простите, но при всем уважении это не тот человек, которого нужно слушать. Он болен, мы дали ему несложную работу, но…

Итан отчетливо заскрипел зубами. Его лицо наполнилось такой ненавистью, что мне сделалось жутко. Откуда-то налетел ветер, ударил в спину, вздыбил волосы, и я внезапно поняла, что Энцо уже работает. Он уже активировал заклинание — сейчас оно прорастало из травы, спешило освободиться, выплеснуться и укутать собой.

— Доктор, вам лучше не шевелиться, — прежним ледяным тоном посоветовал Энцо, и я почувствовала запах карамели: густой, сбивающий дыхание, настолько плотный, словно мы вдруг перенеслись на кондитерскую фабрику. От земли поднимались золотистые струйки пара, и откуда-то со стороны клиники донесся истошный женский визг.

Его тотчас же поддержали — женщина продолжала визжать, и множество голосов заходились в торжествующих воплях: кажется, несчастные обитатели «Убежища» поняли, что случится потом. Золотые струи тумана становились все гуще, поднимаясь выше и выше: забор, доктор Пелегрини, санитары, которые тряслись от страха, казались янтарными призраками в его глубине.

— Стреляйте! — прокричал доктор, обернувшись, и его голос прозвучал как через толстый слой ваты. — Стреляйте, идиоты, его еще можно остановить!

Энцо не шевелился. Его рука в моей руке была тяжелой и ледяной — такой, словно из него ушла жизнь, выплеснулась сверкающим туманом, окутывая холм. Все, что я смогла делать — держать его за руку. Отдавать тот огонь, который наполнял меня, плыл под кожей — тот огонь, который был моей сутью.

Если бы я могла отдать свою душу, то я отдала бы.

Когда над холмом прозвучал выстрел, а затем второй, и Энцо начал заваливаться куда-то вбок, а удар в грудь отбросил меня назад, то я успела лишь взмолиться: «Мамочка, помоги!» и выплеснула вперед все, что еще во мне оставалось.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я очнулась, почувствовав укол в руку. За ним сразу же пришло прикосновение тихого ветра к лицу, запах лекарств и чистящего средства для полов — и воспоминания о том, что случилось в «Убежище», нахлынули на меня ледяной волной, сбивая дыхание.

Где я? Где Энцо?

— Тихо, тихо. Все хорошо, — сказал мягкий женский голос: встрепенувшись, я открыла глаза и увидела чернокожую девушку в зеленом костюме с биркой «Доктор Анна Андерсон» на груди — она убрала шприц, показала мне три аккуратно наманикюренных пальца и поинтересовалась: — Сколько пальцев видите?

— Три, — просипела я. Доктор Анна кивнула, одарила меня веселой белозубой улыбкой и спросила:

— Как вас зовут?

— Эрна Уиллоу.

— Отлично. Что последнее помните?

В памяти проплыл янтарный купол, которым накрыло холм с «Убежищем», вырезая его из мира — но я знала, что об этом лучше не упоминать. Чем старательнее я буду хранить молчание, тем лучше. Настоящие хозяева «Убежища», для которых там выращивали ведьм, не опустят руки — со мной и Энцо будут говорить в других местах и не так ласково, как доктор Анна.

Ничего. Я выстою.

Я ведьма, и мне не привыкать сражаться.

— Мы с Энцо Сабророй ехали в Меленборг, — медленно проговорила я. Доктор Анна не сводила с меня взгляда. — Там клиника, «Убежище святой Магды»… я единственная ведьма, которая уцелела после Гексенхаммера, — голос окончательно скомкался в горле, и я просипела: — Я в клинике?

А если у нас с Энцо ничего не вышло?

Только не в «Убежище». Только не там.

— Да, — она взяла с прикроватной тумбы стакан воды, провела металлической палочкой по моим губам. — Но не в «Убежище». Там на вас напали, когда господин Саброра пытался остановить спонтанный выплеск магии у одного из пациентов. Он успел выхватить оружие у одного из охранников и…

— Энцо жив? — спросила я, надеясь, что тревога, которая сейчас заполняла меня, не выплеснулась на лицо и не прозвучала в голосе.

Моя рука еще хранила ледяное прикосновение его пальцев. Я не могла его потерять, я не…

— Жив, — кивнула доктор Анна. — Лежит в соседней палате, сейчас там господин Торигроссо. Побеседуете с ним? Он велел сказать, когда вы очнетесь.

— Конечно, — улыбнулась я. Энцо был жив, мы вернулись домой — если бы так не болело плечо, туго перетянутое бинтами, то все было бы совсем хорошо.

Торигроссо пришел через четверть часа — угрюмый, вымотанный, но все равно довольный. Когда доктор Анна вышла из палаты, оставив меня наедине с полицмейстером, то он осторожно присел на край кровати и сказал:

— Официально у одной из ведьм, которая лечилась в «Убежище», произошел выплеск магии. Саброра пытался ее остановить. Началась паника, стрельба. Он смог вытащить вас и Итана Хатчиссона, но потом все рухнуло в желе, и Саброра уже никому ничем не мог помочь.

Я только вздохнула.

— Я ничего не помню, господин полицмейстер. Вообще ничего. Как звали ведьму, которая все это устроила?

Торигроссо только руками развел.

— Теперь поди знай! Заварили они кашу, конечно.

— А что еще было делать? — спросила я едва слышно. — Утереться и уйти, потому что там растят ведьм для министерства обороны?

Торигроссо понимающе усмехнулся.

— Как хорошо, что иногда все можно свалить на ведьм, — так же тихо произнес он. — Министерские там сейчас носом землю роют, но желе штука такая, кто в нее попал, тот уже не вылезет. Вернее, вылезет, конечно, но через триста лет. Никаких хвостов не осталось.

— Уйдут ни с чем?

— Вот именно.

— Сколько еще таких «Убежищ» по стране… — вздохнула я. Торигроссо ободряюще похлопал меня по запястью своей тяжеленной ручищей.

— Главное, что вы убрали то, которое было у нас под боком, — улыбнулся он. — Убрали быстро и чисто.

— Нас ведь еще будут допрашивать, — сказала я, глядя Торигроссо в глаза. — Мы единственные выжившие свидетели.

Торигроссо устало опустил веки. Вздохнул.

— Разумеется. От вас так просто не отстанут, но вы стойте на своем. У вас отлично получается.

— Как там Энцо? — спросила я. — Как Итан Хатчиссон?

— Живы, живы, — поспешил Торигроссо успокоить меня. — Энцо ранен, но доктор Анна говорит, что завтра отпустит его домой на долечивание. Вас тоже.

«Домой», — повторила я. Завтра мы с Энцо вернемся в дом среди яблоневого сада, и начнется прежняя жизнь — спокойная, тихая, с черничными кексами и ракушками на берегу.

Мы оба ее заслужили.

— А Итан? — не отставала я. — Вы понимаете, кто он теперь?

Торигроссо вздохнул, вновь сделавшись похожим на усталого рыжего бульдога, который хочет не отвечать на вопросы, а вздремнуть где-нибудь.

— Ведьмак, да, — он покачал головой и добавил: — Ничего с ним страшного не будет. Поедет в Марнахен после допросов министерства обороны, я его поселю на одной из полицейских квартир. Мы втроем сейчас состряпали и проговорили несколько раз отменную легенду, подкопаться не должны. Ну а ведьмак… что ведьмак? Станет жить дальше, и вы знаете, у меня такое чувство, что жена его все-таки заберет.

Я не стала уточнять, почему он так решил, но подумала, что возвращение Итана Хатчиссона к бывшей супруге — это лучшее, что могло бы с ним случиться.

Хотелось верить, что со мной и Энцо тоже все будет хорошо. Эта надежда — единственное, что у меня было.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Нас допрашивали по отдельности.

Допрос начали прямо в больнице — через час после того, как Торигроссо попрощался со мной, в палату пришел мужчина в темно-сером костюме и с неприметной внешностью, будто присыпанной пылью. Несмотря на то, что он был похож на долговязого мотылька и выглядел безобидно, чутье подсказывало мне, что это хищник, и с ним лучше не связываться.

Он был в ярости — хоть и старался держаться спокойно.

— …Так кто, вы говорите, стрелял первым?

Я улыбалась, словно деревенская дурочка, и отвечала:

— Господин офицер, я ничего такого не говорила. Я ничего не помню, совсем.

Допросчик искренне боролся с желанием взять меня за шиворот и встряхнуть как следует. Он бы наверняка это сделал, если бы не доктор Анна, которая сидела на табурете в углу, похожая на хрупкую статуэтку, вырезанную из черного дерева — она смотрела так, что невольно хотелось соблюдать все приличия.

— И зачем вы поехали в Меленборг?

— Там клиника. «Убежище святой Магды». Лучшие специалисты в стране.

— Что сделал доктор Пелегрини, когда стало подниматься желе?

— Господин офицер, я этого не помню. Помню, как мы сходим с поезда, доктор Пелегрини нас встречает… и все.

Допросчик что-то сдавленно прошипел и обернулся к доктору Анне.

— И надолго такое с ней?

— Возможно, навсегда, — невозмутимо ответила она, сцепив пальцы в замок на колене. Допросчик ей не нравился, и доктор Анна даже не пыталась этого скрывать. — Воспоминания оказались настолько травмирующими, что мозг заблокировал их для того, чтобы психика не перегорела. Отсутствие воспоминаний спасает ее от безумия.

Допросчик обернулся на меня и резко спросил:

— Как вы познакомились с Хатчиссоном?

— Не помню, господин офицер, — я продолжала улыбаться — это раздражало допросчика почти так же, как провал в моей памяти.

Все это продолжалось еще полчаса: допросчик пытался так и этак поймать меня на вранье, но я твердила одно и то же, словно говорящий попугайчик, и в итоге он сдался. Выйдя с ним из палаты, доктор Анна вернулась через четверть часа и негромко сказала:

— Господина Саброру все еще допрашивают, но кажется, там уже идет к концу.

Я кивнула. Доктор Анна казалась мне хорошей девушкой, но я понимала: не всегда допросчики выглядят угрожающе — иногда они могут быть такими вот милыми и славными.

— Как он? — спросила я. Доктор Анна мягко улыбнулась.

— Все в порядке. Он хорошо себя чувствует.

На следующий день меня выписали, приказав прийти через два дня на осмотр — ранение оказалось царапиной. Переодевшись в платье, которое привезли слуги Энцо из дома, я спустилась из палаты в больничный холл, села на скамью и стала ждать — не хотелось отправляться домой без Энцо. Я думала о нем все это время, и с каждой минутой мне становилось все тревожнее. А что, если с ним все не так хорошо, как говорит доктор? Что, если его рана намного тяжелее? Что мы будем делать дальше? От нас ведь не отстанут просто так, наверняка будут и другие допросы, и тогда…

Энцо медленно спустился по лестнице — он старался держаться уверенно и бодро, но, судя по тому, с какой осторожностью он шел, его рана была не так проста, как он пытался показывать. Я бросилась к нему — Энцо осторожно приобнял меня левой рукой и негромко произнес:

— Ну вот и все. Теперь можно и домой.

— Можно, — откликнулась я, и несмотря на боль в плече и бледное лицо Энцо, мне стало легко.

Когда автомобиль остановился у ворот, и мы вышли в жаркое летнее утро, которое дышало цветочными запахами и горячими южными красками, то Энцо удивленно посмотрел в сторону дома и улыбнулся.

— Надо же! Целая делегация!

— У нас гости! — воскликнула я. У ворот стоял Гвидо — компанию ему составляли Лука, Сандро и Торигроссо, и я вдруг уловила потрясающий запах торта с ананасом. Лука и Сандро захлопали в ладоши, Гвидо с достоинством поклонился и произнес:

— Рад, что вы вернулись, господин Энцо. Госпожа Эрна, я вас не подвел.

— Не подвел, это точно! — подтвердил Лука. — Конечно, ты готовишь намного лучше, но…

— Но я готовил сладости второй раз в жизни, — оборвал Гвидо, и в его голосе зашелестели льдинки. Лука поднес указательный палец к губам: молчу, молчу. — Гости довольны моими десертами, так что если господин Энцо не против, я смогу вас подменять у плиты.

— Спасибо вам, Гвидо, — я с улыбкой протянула ему руку; голем осторожно пожал ее, словно боялся повредить. — Словами не передать, как я вам благодарна.

Мы прошли в столовую — там я поняла, что пока геройствовать не стоит, и почти без сил опустилась на один из мягких стульев. Куриный суп с пряностями и сухариками издавал удивительный аромат, и Энцо, который сел со мной рядом, негромко произнес:

— Поешь. Нам с тобой надо отдыхать, поправляться и набираться сил. Вот, бери пример с господина Торигроссо.

Полицмейстер, который тем временем энергично принялся за суп, даже глазом не повел.

— Полицейская привычка, — ответил он. — Ешь и спи, как только появится возможность, кто знает, когда ты сможешь это сделать в следующий раз.

— Отличная привычка, — одобрила я и взяла ложку.

Когда я вот так сидела за столом с друзьями — с веселыми разговорами, улыбками, вкусной едой? Кажется, это было впервые; поняв это, я почувствовала легкий укол тоски. У ведьм не слишком-то много друзей — но я встретила инквизитора, и моя жизнь изменилась.

Моя жизнь стала хорошей, по-настоящему хорошей — и я не собиралась ее терять.

— А где Итан? — спросила я, бросив взгляд на полицмейстера. Тот расплылся в довольной улыбке.

— Уехал утром с бывшей женой. Они и развелись-то потому, что он слишком много работал. Теперь к работе не имеет никакого отношения, а она сразу сказала, что он человек хороший.

Я была знакома с Итаном Хатчиссоном всего несколько минут, но почему-то твердо знала, что его бывшая жена права. Может, теперь она станет не такой уж и бывшей?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍После обеда Энцо помог мне подняться в спальню. Когда я устроилась на кровати, понимая, что готова проспать до вечера, он негромко сказал:

— Знаешь, я очень рад, что все это закончилось.

— Я тоже рада, — призналась я. — Но нас еще будут допрашивать. И в стране есть другие «Убежища».

Когда я думала об этом, то во мне пробуждалась тревога. Мы погрузили в желе всего одну клинику — а сколько еще улучшенных ведьм готовят в таких местах? Что еще они способны сделать? Поднимать из морей мертвецов, переставлять местами земли, рассыпать города в крошку?

— Есть, — кивнул Энцо. — И у меня есть мой кусочек земли, который я избавил от сорняков. Это лучше, чем ничего.

Он устало улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Эта часть нашей жизни закончилась — теперь мы пойдем дальше. Я по-прежнему буду готовить десерты в «Белой цапле» — пока я лежала на больничной койке, мне пришла в голову пара рецептов, которые хотелось опробовать как можно скорее.

— Чем займешься теперь? — спросила я. Энцо пожал плечами — потом снял пиджак, разулся и осторожно опустился на кровать рядом со мной. Мы обнялись, и я наконец-то почувствовала, что моя душа успокаивается.

— Торигроссо предлагает мне поработать в полиции. Пожалуй, приму это предложение через пару дней. А ты примешь другое.

Я шевельнулась в его руках — приподнялась, посмотрела ему в лицо: Энцо выглядел очень серьезным, но в глазах плавали смеющиеся золотые искры, делая его совсем молодым и беспечным.

— Какое именно предложение? — уточнила я, чувствуя, как в груди начинает ворочаться удивленная радость.

— Мы сражались вместе, — ответил Энцо. — Мы живем вместе. Мы нравимся друг другу, так зачем тянуть? Осталось лишь поставить пару подписей на документе в городской управе — так, утрясти формальности — и жить. Пойдем дальше вместе, у нас это неплохо получается.

Я смогла только открыть и закрыть рот. Пара подписей на документе? Выйти замуж?

Когда-то я мечтала об этом. А потом перестала. И вот моя прежняя мечта вернулась и накрыла меня с головой, и я стою, счастливая, и жмурюсь от своего счастья, как от морских брызг…

Неужели счастье все-таки возможно? Возможно для меня?

Кажется, Энцо искренне нравился мой растерянный вид. Он легонько поцеловал меня в губы и добавил:

— И очень хочется узнать: будут ли дети у ведьмы и инквизитора?

«Белая цапля» была закрыта на свадебный банкет.

Я порывалась приготовить десерты сама, но Гвидо и Лука одинаковым движением погрозили мне пальцем и чуть ли не хором сказали:

— Даже не выдумывай!

Невесте полагалось заниматься платьем, цветами и прической, но все эти хлопоты казались мне какими-то ненужными. Я выходила замуж за человека, с которым сражалась с чудовищами, и дальше мы собирались идти по жизни вместе — только это имело смысл, а не цветочки, финтифлюшки и форма выреза. Но я все же отправилась в магазин: там продавщица подобрала мне нежно-персиковое платье-футляр, в котором я смотрелась стильно и сдержанно. Когда я вышла из примерочной, то продавщица протянула мне небольшую шляпку с вуалью и сказала:

— Сейчас это самое модное. Вся столица покупает.

Что ж, тогда и я куплю.

Все-таки это свадьба. То событие, которое бывает один раз в жизни.

Свадебное утро выдалось солнечным и свежим. Когда, одевшись, я спустилась в гостиную, чтобы отправляться в управу, то Энцо поднялся мне навстречу с дивана и, протянув маленький букет роз, негромко произнес:

— Не хочу говорить банальности, но ты прекрасна.

Я приняла цветы, чувствуя, что во мне все прыгает и поет — волнение было таким сильным, что я не знала, что делать: броситься в пляс или закричать во все горло. Я выходила замуж. Я выходила замуж за Энцо Саброру, который еще недавно пугал меня до колик.

И вот мы готовились стать мужем и женой. Когда мы сели в автомобиль, то я вдруг сказала:

— Это не похоже на то, о чем пишут в романах. Совсем не похоже.

Автомобиль выехал на улицу, и Энцо спросил:

— И о чем же пишут в романах?

— О любви, от которой захватывает дух. О том, как герой прикасается к героине, и она теряет разум от восторга, — я вдруг рассмеялась: так нелепо это все прозвучало. — И потом они не могут сдержать свою страсть, и в конце обязательно свадьба и бесконечная любовь, и все такое.

Энцо тоже улыбнулся. Мягко сжал мою руку.

— Ну у нас тоже свадьба, — произнес он. — Но это ведь не конец, а только начало. Самое интересное еще впереди.

— Или вот еще я читала книгу, — продолжала я, понимая, что говорю глупости, но это единственный способ справиться с волнением, которое готово было разорвать меня на части. — Там женщина жила с мужчиной и все думала, как бы его продавить на женитьбу? Два с половиной года увивалась вокруг него, а потом он хлопнул ее по заду и спросил: ну что, не жениться ли нам? И сам ответил: не жениться. И без того все хорошо.

— Слава богу, у нас не так, — рассмеялся Энцо. — Потому что мы нормальные люди, — он помолчал и добавил: — И потому, что ты научила меня правильно смотреть на людей.

Автомобиль остановился возле городской управы: утром здесь почти никого не было, но, как только Энцо помог мне выйти из машины, то рядом сразу же нарисовались зеваки, и кто-то с веселым криком:

— Совет да любовь! — бахнул хлопушкой, осыпав нас пестрыми кружочками конфетти, и мы вошли в управу, с хохотом вытряхивая конфетти из волос. Отсмеявшись, Энцо посмотрел на меня совершенно серьезно и сказал:

— Я хочу идти с тобой по жизни дальше. Пойдем?

И мы пошли.

Свадебная церемония была недолгой. Сотрудница управы прочла небольшую напутственную речь, выражая искреннюю надежду, что мы будем жить долго и счастливо, и мы поставили подписи в свидетельстве о браке. Когда через четверть часа мы вышли из управы, то Энцо спросил:

— Каково чувствовать себя госпожой Саброра?

— Не знаю, — искренне ответила я. — Еще не разобралась. Но мне это нравится!

«Белая цапля» была закрыта на свадебный банкет. Гостей было совсем немного, но все важные и хорошие. Марун принес огромную корзину с экзотическими фруктами, каких я даже в книгах не видела, и, бросив вопросительный взгляд в сторону Энцо и получив одобрительный кивок, вынул два браслета, сплетенных из пестрых ниток.

— Такие муж и жена надевают на юге, — объяснил он, завязывая браслеты на наших запястьях. От нитей веяло теплом и легким, едва уловимым запахом ландыша. — Чтобы любить друг друга, понимать и заботиться, разделять и сложности и радости. И чтобы детишек было побольше!

— Мы будем над этим работать, — совершенно серьезно ответил Энцо.

Полицмейстер принес букет цветов и конверт — передав его Энцо, он признался с искренним смущением:

— Не великий я мастер дарить подарки, так что всегда приношу просто деньги. Никто никогда не скажет: «А они у меня уже есть».

Потом пришел черед Гвидо дарить подарки: он протянул нам две подвески на цепочках. Я приняла свою: с золотого овала на меня смотрело лицо святой Клары, тихое и ласковое.

— Когда-то они принадлежали вашей матери, господин Энцо, — объяснил Гвидо. — Перед смертью она отдала их мне и просила передать вам в день вашей свадьбы. Это ее подарок… а мой в том, что я по-прежнему буду вашим слугой и другом.

Мы обнялись, и я едва не расплакалась, настолько это было искренне и трогательно. На кухне что-то хлопнуло, и Лука воскликнул:

— Да не здесь! Мы потом эти конфетти из салатов не вытрясем.

— Можно и здесь, — ответил Сандро, выходя в зал и дергая за нитку очередной хлопушки: — Как говорил наш капитан, чем громче, тем веселее!

Они выкатили в зал столик с едой, обменялись с Энцо рукопожатиями, и Лука сказал:

— А от нас — хорошая еда и наша дружба. И еще вот что, — он протянул Энцо стеклянный цилиндр, в котором я увидела аккуратный столбик золотых монет. — Господин полицмейстер прав, о таком никто не скажет «У меня это есть».

Мы сели за стол — хлопнули пробки, освобождая южное шипучее, бокалы наполнились до края, и начался пир.

И черничные кексы на нем тоже были. Гвидо приготовил их по всем правилам: сладкие, но не до приторности, сочные, но не сырые, с целыми ягодами черники — хорошие кексы это истинное наслаждение, и мы ими наслаждались от всего сердца.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍