Черничная ведьма, или Все о десертах и любви

Глава 8

Домой я вернулась уже вечером — дождь так и не утих, но к концу дня от приготовленных тартов не осталось ни крошки. Любители сладкого отправляли в «Белую цаплю» слуг — они оплачивали заказы и уходили с коричневыми бумажными пакетами, от которых пахло выпечкой, и в какой-то момент я даже пожалела о том, что не стала делать пироги с ананасом: они тоже разлетелись бы по заказчикам, которые просили «чего-нибудь вкусненького, неважно, чего». Когда я убрала в холодильник те чизкейки, которые будут подавать завтра, то Лука задумчиво поинтересовался:

— Ты не думала взять кого-нибудь в ученики? Сама видишь, как тут все сметают.

Он уже дал объявление о поиске судомойки и, судя по тому, что возле телефона лежала визитка агентства недвижимости, подумывал о том, чтобы расширяться.

— Надо бы, конечно, — согласилась я и призналась: — Мы с Энцо скоро уедем в «Убежище», я не знаю, кто тут будет работать вместо меня до моего возвращения.

Это в самом деле была проблема: я рассказала о ней Энцо, когда мы сели в вечерней гостиной за чашкой чая. Дождь лил и лил, деревья в саду уныло опустили листья и, когда ветер завыл так тоскливо, словно потерял кого-то из родных, я спросила:

— Тут часто бывает такая погода? Я всегда считала, что юг это солнце и жара.

— Редко, но бывает, — ответил Энцо. — Так что же ты планируешь делать с едой?

Я только плечами пожала. Не хотелось бы, чтобы Лука разорился, едва начав подниматься, но у меня и правда не было никаких идей. Мне даже сделалось стыдно. Я не могла оставить Энцо — и не могла бросить друга. Вряд ли здешние любители сладкого будут ждать, когда я вернусь, и разглядывать пустые витрины, вспоминая о том, какие торты, конфеты и кексы в них красовались.

— Я мог бы вам помочь, госпожа Эрна, — негромко прошелестел голос дворецкого. Мы обернулись: Гвидо стоял возле входа на кухню и выглядел так, словно готов был постигать кулинарные премудрости прямо сейчас, без перерывов для сна и отдыха.

— Да, я готов, — сказал он. — Конечно, у меня нет ваших умений и кулинарных талантов, но я обещаю, что все, приготовленное мной, будет вкусно. Те слуги, которыми вы так успешно командовали, поддержат меня с тыла. Думаю, в «Белой цапле» все будет хорошо.

Ощущение было таким, словно Гвидо снял с моей спины Халенхорский хребет своими смуглыми руками. Я не выдержала — подошла, обняла его и искренне сказала:

— Гвидо, вы тогда спасете и меня, и Луку. Спасибо вам!

Дворецкий негромко рассмеялся.

— Подождите записывать меня в спасители, я еще ничего не сделал. Господин Энцо, вы не против, если за время вашей отлучки я встану к плите?

— Разумеется, нет, — улыбнулся Энцо и сообщил: — На самом деле он отменно готовит, Эдна. Я нигде не ел таких вкусных устриц в соусе. Жаль только, Гвидо больше их не делает.

— У меня слишком много других забот, — со сдержанным достоинством произнес дворецкий. — Но я готов препоручить их своему помощнику и встать к плите. Все-таки полные витрины это лучше, чем ничего.

Я вздохнула с искренним облегчением. «Белая цапля» продержится до моего возвращения, а там я подумаю о помощнике на тот случай, если мне придется снова куда-то уехать, или я заболею. Мало ли, что может случиться — всегда нужен тот, кто поможет удержаться на плаву.

— Еще раз спасибо вам, — с нескрываемым теплом сказала я. — Энцо, когда мы уезжаем?

Энцо сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек письмо — я мрачно поняла, откуда оно, и та легкость, которую принесло предложение Гвидо о помощи, растворилась без следа.

— Написали из «Убежища», — сообщил Энцо. — Сказали, что будут счастливы приветствовать меня в управляющем совете. Думаю, чем раньше мы отправимся туда, тем лучше.

— Завтра? — спросила я. В ногах на мгновение поселилась предательская слабость — я вдруг представила, что стою на канате, натянутом над пропастью, и должна идти вперед. Если не боишься, с тобой ничего не случится — старая истина — но я не могла подавить страх, который вдруг поднял голову в моей душе.

Ну и в пекло тогда это все. Да, я боюсь — и не скрываю этого. Но я все равно пойду вперед — потому что со мной будет Энцо и потому, что еще ни одна ведьма на свете не работала в паре с инквизитором.

Нет. Мы теперь были не ведьма и инквизитор, которых волной жизни прибило друг к другу. Мы были людьми, которые делали общее дело для того, чтобы другие люди не были подопытными кроликами в чужих руках. Вот и все.

Энцо кивнул.

— Да. Завтра. Если выедем с утра, то к обеду уже будем в «Убежище».

— Отлично, — выдохнула я. — Раз так, то тогда незачем тратить время даром. Гвидо, я покажу вам, как готовить черничные кексы, их очень хорошо берут. Ананасный торт с шоколадом — в общем-то, несложно, но его все обожают. Потом кексы со страстоягодником и дыней, шоколадный мусс с питахайей и еще чизкейки… ох, нам тут работы на всю ночь. Марун привозит фрукты каждый вечер, завтра Лука вас познакомит.

Гвидо понимающе улыбнулся и едва заметно кивнул.

— Я знаю Маруна, — ответил он. — Еще с тех пор, когда он был худой, как спичка. Он все время удивляется тому, как это голем прожил столько лет.

Я улыбнулась и сказала:

— Кажется, я знаю, как это случилось. Просто у этого голема очень доброе сердце.

Гвидо прикрыл глаза — было видно, что мои слова порадовали его.

— Не только доброе сердце, но и опытные руки, — произнес он. — Идемте на кухню, найдем им применение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Утром мы выехали из Марнахена.

Когда мы с Энцо заняли маленькое купе, и поезд неторопливо покатил от вокзала, я почувствовала, как в животе шевельнулось что-то ледяное. Энцо понял, что у меня на душе — в его взгляде было искреннее сочувствие и понимание.

— Все хотела спросить у тебя, почему ты тогда поднялся на балкон, — сказала я и уточнила: — Когда на меня выпустили свиней в Ханибруке.

Энцо едва заметно улыбнулся краем рта.

— Я думал, она придет посмотреть на твою казнь, — ответил он. — Пытался вычислить ее, с высоты это сделать намного проще.

Рядом с нами стояла небольшая плетеная корзинка для пикника: Гвидо сложил туда черничные кексы нам в дорогу. Он очень старался, запоминал каждое мое слово и движение, а потом, когда уже на рассвете мы закончили стряпать, произнес:

— Песок и глина помнят все, госпожа Эрна. Можете спокойно ехать в это «Убежище», будь оно проклято, я здесь справлюсь.

— Почему вы проклинаете это место? — спросила я. Гвидо поправил бумажную салфетку, которой была прикрыта гора кексов, и ответил:

— Потому что господин Саброра там потерял и сына, и самого себя. Я молчал, не хотел, чтобы он меня расколол, но молчать было больно, — он помедлил и добавил так, словно боялся, что я как-то неправильно его пойму и рассержусь: — Сейчас господин Энцо изменился, и я этому рад. Это потому, что вы с ним, и я очень хотел бы… — он вновь сделал паузу, — чтобы и дальше вы с ним шли вместе.

Я улыбнулась. Осторожно дотронулась до его руки — сухой, теплой, живой.

— Я буду очень этому рада, Гвидо.

— Вот и хорошо, — произнес он с той искренностью, которая отличает просто хорошего слугу от по-настоящему родного человека, и старательно принялся складывать полотенца, давая мне понять, что больше не хочет разговаривать. Ему было грустно снова расставаться с Энцо, и он не желал этого показывать, понимая, что ничего не изменит.

Поезд летел среди полей и виноградников, мимо высоких свечей кипарисов и крошечных белых домиков, рассыпанных в летней зелени. Юг был свежим и чистым, он умылся дождем и встрепенулся, когда вышло солнце, и каждый его кусочек был похож на картину — то, что впереди лежало «Убежище святой Магды», казалось мне уродливым чернильным пятном.

— Что мы будем делать, когда приедем? — спросила я. — Нас встретят?

— Да, — ответил Энцо и объяснил: — Там небольшой поселок, стоянка буквально три минуты. Мне написали, что один из лучших специалистов клиники будет нас встречать.

— Я, кажется, даже знаю, кто это будет, — пробормотала я. — Доктор Марко Трончетти Пелегрини.

Энцо вздохнул. Его лицо сделалось холодным и жестким: тот человек, которого я успела узнать, ушел — скрылся за ледяными инквизиторскими доспехами, спрятал все чувства, закрыл все щели, через которые его могли бы ранить. Передо мной вновь сидел инквизитор, которого когда-то убивали за то, что он ударил Гексенхаммером ведьму и ее девочку.

Почему-то мне сделалось спокойнее. Энцо был неуязвим — значит, и со мной ничего не случится.

— Готов поклясться, именно он работал с Чинцией Фальконе, — произнес Энцо. — Немедленно запрошу ее карту. Конечно, там все исправили сразу же, как только она сбежала, но что-то все же могло уцелеть.

— У них наверняка двойная бухгалтерия, — сказала я. — Одни карты для того, чтобы предъявлять инспекторам и полиции, другие — настоящие, для внутреннего пользования, — я смущенно улыбнулась, вспомнив школьную жизнь, и добавила: — У моего одноклассника так было. Он носил в ранце два дневника. Один подавал для хороших отметок, другой для плохих и для замечаний. Его не сразу разоблачили.

Энцо фыркнул, и броня на мгновение выпустила его настоящего.

— У меня такое тоже было, — признался он. — Отец узнал и выпорол меня так, что я не мог ни сидеть, ни лежать. И запретил вызывать врача — Гвидо втайне сбегал в аптеку, принес мне мазь для заживления ран.

— Никогда бы не подумала, что ты на такое способен, — призналась я. — И это меня радует.

Энцо удивленно поднял левую бровь.

— Радует, что в школе я был мелким мошенником? Это почему же?

— Потому что ты живой, — честно ответила я. — И всегда был живым.

Некоторое время Энцо рассматривал оливковые сады, которые лежали на холмах, а потом негромко сказал:

— Если бы я мог поговорить с отцом, то спросил бы, почему он делал со мной все это. Что случилось в его жизни, раз он счел возможным и правильным затягивать петлю на моей шее.

Я дотронулась до его руки — лицо Энцо дрогнуло, он устало закрыл глаза.

— Возможно, что-то глубоко его ранило, — сказала я. — Возможно, эта рана так и не зажила. Но Энцо, он был взрослым человеком. Врачом. Он мог позволить себе любое лечение. А ты был ребенком, который от него полностью зависел. Ты не мог ничего исправить или изменить, и это не твоя беда, а его.

Энцо усмехнулся.

— Не хочешь пойти работать психиатром? — спросил он. — У тебя неплохо получается.

— Не хочу, — я дотронулась до его лица, и Энцо открыл глаза. — Я исцеляю души своими сладостями, и мне это нравится.

Ровно в полдень поезд остановился на крошечной станции: на будочке, в которой продавали билеты, красовалась вывеска с надписью «Меленборг». Возле будочки стоял джентльмен в легком светлом костюме — огненно-рыжий, опиравшийся на трость, он выглядел так, словно готовился встречать своих лучших друзей.

— Доктор Пелегрини, — пробормотала я, выходя следом за Энцо из вагона. — Так я и думала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Конечно, это трагедия. Страшная трагедия, и я не перестаю себя винить в том, что произошло.

До «Убежища» мы шли пешком. Помощник доктора, паренек в серой рубашке, таких же серых штанах и лихо заломленном набок картузе, с легкостью нес наши чемоданы. Дорога вилась среди зеленых холмов и уходила мимо небольшого поселка в сторону поместья в старинном духе: трехэтажный дом с белыми колоннами, пышный фруктовый сад, лужайки, от которых так и веяло свежестью, аккуратно подстриженные кусты. Среди деревьев я видела людей — он выглядели ненастоящими, похожими на сломанных кукол, которые пытаются двигаться, но забывают об этих попытках, отвлеченные чем-то другим, существующим только в их внутреннем мире.

«Пациенты на прогулке, — подумала я. — Те, которых показывают, когда в это райское местечко приезжают комиссии с проверками».

Сколько этих людей были ведьмами и ведьмаками?

— Вы же не отвечаете за безопасность, — сухо ответил Энцо. — Все вопросы к службе охраны.

Доктор Пелегрини кивнул. Все это время я всматривалась в него и видела, что он был вполне определенным ведьмаком. Не самым сильным, конечно, но был.

— Я это понимаю. И все равно не могу не винить себя. У нас с Чинцией были хорошие отношения. Я не был ее лечащим врачом, просто иногда консультировал при подборе лекарств, но мы ладили. Она доверяла мне и… если бы она решила поговорить со мной, я уверен, что смог бы ее удержать. Этого ужаса не случилось бы.

— Почему она сбежала? — спросила я. Мы вошли в открытые ворота, которые были словно сотканы из металлических завитков: ни колючей проволоки, ни пик — перебирайся и убегай. Охранник, который сидел в будке рядом, даже не посмотрел в нашу сторону — читал газету. — Здесь довольно уютно.

Пелегрини пожал плечами. Сейчас он казался искренне огорченным, но я не обманывалась: все это было спектаклем для нового члена управляющего совета — пока Энцо прощупывали, решая, можно ли ему доверять.

— Как бы ни было хорошо в клетке, это все-таки клетка. Ведьма по самой своей природе не терпит ограничения свободы. Даже для собственной пользы.

Я понимающе кивнула. Если бы меня посадили за решетку, то я умерла бы от тоски.

— Кто был ее лечащим врачом? — спросил Энцо. Он держался настолько невозмутимо и холодно, что меня начало пробирать морозцем. Тот человек, которого я успела узнать, безвозвратно исчез — теперь рядом со мной шел инквизитор, которого сама природа сделала моим врагом.

— Доктор Майя Морави. Умерла от сердечного приступа через четыре дня после того, как Чинция сбежала. Она очень сильно переживала все, что тут произошло. Ей стало плохо во время утреннего обхода, мы немедленно отвезли ее в клинику Карвенунти, но это не помогло.

Как ловко все получается! Это вам не запасной дневник для двоек и замечаний у школяра! Лечащий врач преступницы очень удачно отправляется на тот свет, спроса с нее, как вы сами понимаете, никакого, мы усилили систему охраны, и теперь все в порядке. Чашку чаю и по домам?

Интересно, доктор Морави умерла сама, или ей помогли коллеги?

Я почувствовала, как во мне начала подниматься злость. Доктор Пелегрини словно бы уловил это, потому что обернулся ко мне и сказал:

— Ваш случай просто удивителен, госпожа Уиллоу. Еще ни одна ведьма не уцелела после Гексенхаммера.

Мы пошли через парк мимо больных. Мужчины и женщины, одетые в одинаковые белые рубахи и брюки, бродили среди деревьев, иногда замирая, словно кто-то звал их издалека — зрелище было по-настоящему тягостным. Персонал — крепкие мужчины в темно-синих халатах — пристально следил за пациентами, всем своим видом показывая: попробуете что-нибудь отчебучить, узнаете, как сильно бьют дубинки, которые мы носим на поясах.

Мне все сильнее становилось не по себе. Мы с Энцо были здесь одни — мы не выстоим, если на нас нападут.

— Должно быть, дело в том, что я законопослушная ведьма. Как и вы, — попыталась пошутить я. Доктор Пелегрини улыбнулся, но его глаза остались прежними, холодными и внимательными.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, не сводя с меня пристального взгляда и делая вид, что не слышал, как я назвала его ведьмаком. — Головокружения, внезапные вспышки агрессии, плаксивость?

— Нет. Ничего такого.

— Очень хорошо, что вы привезли госпожу Уиллоу в «Убежище», — одобрительно произнес доктор Пелегрини. Мы вошли в гостеприимно распахнутые двери клиники и оказались в просторном холле. За высокой стойкой сидела девушка в темно-синем халате и энергично стучала по клавишам печатной машинки, за ее спиной возвышались стеллажи с карточками больных. По широкой лестнице, которая вела на второй этаж, спускалась старушка на ходунках: рядом шел парень в форме, который ее подстраховывал. Двое таких же парней беседовали чуть в стороне, под раскидистым деревцем в большом горшке. Одним словом, это была самая обычная больница — чисто, аккуратно, никогда не подумаешь, что тут проводят эксперименты над ведьмами.

Но я понимала, что обольщаться не следует.

Пелегрини подошел к стойке регистрации и распорядился:

— Позовите доктора Гварнери, она сейчас свободна, — обернувшись ко мне, он объяснил: — Это один из наших лучших специалистов, она проведет осмотр и скажет, что делать дальше. Повторюсь, хорошо, что вы сейчас здесь. Это не тот случай, на который можно махнуть рукой.

Энцо кивнул — сейчас я смотрела на него и не видела в нем того человека, которого успела узнать. Все живое, все, способное дышать и чувствовать, исчезло без следа — и только это могло сейчас нам помочь.

— Это мой долг, — произнес он. — А я всегда его выполняю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Доктор Гаэтана Гварнери, черноволосая, смуглая и голубоглазая, оказалась старше меня на пару лет — быстро выйдя в холл, она обменялась с нами приветствиями и предложила мне сразу же пройти в ее кабинет. Уходя, я обернулась; Энцо по-прежнему разговаривал с Пелегрини, и я поймала его взгляд, безжизненный и жесткий.

Все правильно. Я не была для него человеком. Все это время он мог просто притворяться добреньким — да хоть бы и в исследовательских целях.

Все правильно. Иначе мы отсюда не выберемся.

Кабинет доктора Гварнери был на втором этаже — открытые окна выходили в сад, весело шумевший зеленью, на стенах висели дипломы и аттестаты в золотых рамках: хозяйка кабинета училась в Королевской медицинской академии и там же получила степень доктора наук. Я заинтересованно принялась рассматривать безделушки в шкафу: фарфоровые фигурки пастушков и пастушек, причудливые раковины, какие-то черные треугольные зубы — набор был каким-то странным, и я сказала:

— У вас тут прямо собрание диковин и редкостей.

Фарфоровая пастушка с барашком и ископаемый зуб, на мой взгляд, были диким сочетанием. Гаэтана улыбнулась.

— А, это мне дарят пациенты, когда выздоравливают. У каждой вещицы своя история, расскажу как-нибудь при случае.

— Я смогу подарить вам коробку черничных кексов, но я не чувствую себя больной, — ответила я. Гаэтана была наполнена каким-то свежим южным очарованием, на нее нравилось смотреть, и с ней было приятно говорить, но я напомнила себе, что не нужно развешивать уши.

Я в логове врагов. Возможно, эта милая улыбчивая девушка с унизанными пестрыми браслетами руками вынимает кусочки мозга больных через нос.

— Значит, Гексенхаммер? — поинтересовалась Гаэтана. Усадив меня в кресло, она принялась изучать предметы в сверкающей металлической кувезе — большую часть составляли разноцветные кристаллы, подвешенные на серебряные цепочки. — Вы уникальный случай, еще не было ведьмы, которая после этого выжила бы.

Я кивнула. Гаэтана выбрала янтарно-желтый кристалл, подошла ко мне и принялась покачивать его на цепочке над моей головой.

— Наверно, мне просто повезло, — предположила я. — А Чинции нет.

— Ох, Чинция… — вздохнула Гаэтана, продолжая раскачивать кристалл. Голову наполнил мягкий звон, тело сделалось каким-то чужим, и в воздухе перед нами поплыли серые картинки — то, что я увидела, было похоже на разрезанный грецкий орех, и я не сразу поняла, что рассматриваю собственный мозг.

— С ней все так плохо кончилось, — продолжала Гаэтана. — А ведь она уже была на пути к выздоровлению, и тут такое… Головные боли бывают? Повышение или понижение давления?

— Нет. Я раз в год прохожу медицинское обследование по протоколу инквизиции. Ничего страшного.

Гаэтана кивнула. Серые картинки выстроились в ряд; не опуская цепочку, она прищурилась, всматриваясь в них.

— Патологических изменений мозга нет, — сказала она, — но, как и у всякой ведьмы и всякого инквизитора, есть определенные особенности гипофиза. Вы колдуете?

— Нет. Я законопослушная ведьма, — я невольно напряглась, предчувствуя, что следующим номером программы будет предложение выцарапать этот гипофиз из моей головы.

— Это очень благоразумно, — одобрила Гаэтана, убрала кристалл, и картинки рассеялись. Она села за стол, придвинула к себе чистые бланки врачебной карты и принялась заполнять их быстрым почерком, не переставая говорить: — Знаете, современная медицина склонна считать ведьмовство не дьявольским порождением и не проклятием, а болезнью, которую можно излечить. Вы правильно делаете, что отказываетесь от колдовства, но отказ это еще не все. Болезнь дремлет в вас, и неизвестно, когда она очнется.

— Возможно, тогда, когда понадобится спасать людей, — нахмурилась я. — Мы с Энцо Сабророй были вынуждены сражаться с тем существом из моря, которое создала Чинция.

— Это героический поступок, — совершенно серьезно согласилась Гаэтана. — Но сами подумайте, понадобится ли подобное геройство, если в мире однажды не будет ни ведьм, ни инквизиторов? Нужны ли лекарства от раковой опухоли, если их не станет?

— Полагаете, то, что у меня в голове, это раковая опухоль?

— В определенном смысле, — кивнула Гаэтана. — Вы правильно делаете, что контролируете ее, но разве вам не хочется просто жить? Вы упомянули черничные кексы. Занимаетесь сладостями?

Я утвердительно качнула головой.

— Кексы, ананасовые торты и манговое суфле. Я работаю в кафе, создаю десерты.

Гаэтана мечтательно улыбнулась.

— Звучит просто сногсшибательно. Но я уверена, что у вас слишком много проблем, чтобы вы могли просто посвятить себя вашему искусству. И они связаны с тем, кто вы есть.

Тут было трудно спорить, особенно вспоминая свиней, Ханибрук и добрых горожан, которые совсем недавно пытались меня скормить своим чудесным питомцам. Гаэтана пристально посмотрела мне в лицо и продолжала:

— И вот представьте, что никакой угрозы больше нет. Никто не тычет в вас пальцем, не обвиняет в своих проблемах просто потому, что вы это вы. Никаких угроз, никаких унизительных регистраций — просто обычная человеческая жизнь. Вас не будут мучить и испытывать огнем.

— И вы знаете, как это сделать? — полюбопытствовала я. Гаэтана едва уловимо улыбнулась.

— Я и мои коллеги уверенно идем по этому пути.

— И есть ведьмы, которых вы исцелили? — поинтересовалась я, надеясь, что сейчас и в самом деле выгляжу заинтригованной. — Или инквизиторы?

— Вы сказали про кексы, — улыбка Гаэтаны сделалась заговорщической. — Как насчет испечь несколько? Заодно и побеседуем в более непринужденной обстановке.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Кухня в «Убежище» оказалась большой и очень уютной. Двое поваров раскладывали еду по тарелкам, их помощники расставляли по столам куриный суп и жаркое с картофелем. Не переставая дружелюбно улыбаться, Гаэтана провела меня к свободному столу и сказала:

— Иногда мы с пациентами готовим все вместе. Это очень полезно — люди расслабляются, сразу видят результат своего труда, чувствуют себя нужными. Итак, Эрна, что же нам нужно для кекса?

Я как-то вдруг почувствовала себя не свободным и ни в чем не виноватым человеком, а пациенткой, которая была полностью во власти врача. Врач мог улыбаться, врач мог быть приятным и милым, но только он решал, когда откроются двери, и отсюда можно будет выйти.

— Можно приготовить самые простые кексы, с изюмом, — ответила я. Посуды в кухне было много: нашлись и формочки, и миски, и венчики, и все необходимые продукты. Повара косились в нашу сторону с искренним интересом — я решила, что они были здоровы, и появление на кухне пациента всегда являлось для них чем-то вроде циркового аттракциона.

Ладно, посмотрим, придется ли им смеяться.

Выбрав миску нужного размера и собрав все, что понадобится для кексов, я разбила несколько яиц, всыпала сахар и принялась энергично работать венчиком — в итоге получилась пышная масса с мелкими пузырьками воздуха, к которой добавились мука и разрыхлитель. Теперь венчик двигался медленнее, торопиться было некуда, и я спросила:

— Так что же, есть ведьмы, которых вы избавили от ведьмовства?

— Мы над этим работаем, — с уверенностью профессионального политика ответила Гаэтана, не сводя с меня взгляда. — Работы предстоит много, но перспективы нас радуют.

— Свободный мир без ведьм и инквизиторов? — уточнила я. В компанию к тесту пошел чистый крупный изюм — я все перемешала и стала аккуратно наполнять формы. Где-то на две трети — в духовке кексы начнут расти.

— Именно. Рада, что вы меня понимаете.

— И что вы предлагаете лично мне?

— Вы очень сильная ведьма, которая не осознает своей силы до конца, — улыбка Гаэтаны растворилась, словно ее и не было: теперь доктор Гварнери смотрела на меня проникновенно и строго. — Если вы примете участие в нашей работе, то это может сильно продвинуть нас вперед.

Вот именно. А может и не продвинуть.

— А если не приму?

Во взгляде Гаэтаны скользнула тень. Я отправила кексы в духовку — сорок минут, потом поставить остывать, потом наслаждаться нежным вкусом, упругостью и сладостью. От плиты было видно, что двери в столовую открылись, пропуская пациентов — люди шли так, словно их тянули за ниточки, все были погружены в свой внутренний мир, и, судя по их лицам, там было не очень-то сладко.

— Это полностью ваше решение. Я не могу настаивать или приказывать, — Гаэтана сделала паузу и добавила: — Но ваш курирующий инквизитор, господин Саброра, может.

— Энцо этого не сделает, — выдохнула я, чувствуя, как дрожат губы и кончик носа. Гаэтана понимающе вздохнула.

— Мы все против насилия, Эрна. Вы у друзей, у тех, кто не причинит вам вреда, — заверила она. — Я понимаю, что больничная обстановка сама по себе действует удручающе, но поверьте. Здесь никто не хочет вам плохого.

Санитары рассаживали больных — аккуратно, но достаточно твердо. Молодая женщина с потухшим взглядом рассматривала ложку так, словно впервые увидела ее, и меня пронзило жалостью. Чинция, должно быть, поверила, что ей тут помогут. Она станет нормальным человеком и вернется домой после того, как истечет срок ее заключения. А в итоге…

— Чинция говорила, что к ней применялись пытки, — отчеканила я, глядя в лицо Гаэтаны. — Чинция говорила, что ее мучили. Проводили операции без ее согласия. Это правда?

Мне хотелось надеяться, что неожиданный вопрос собьет Гаэтану с толку, и она скажет что-то, что даст мне зацепку. Но доктор Гварнери даже не изменилась в лице.

— Когда пациент буйствует, мы вынуждены надевать на него смирительную рубашку, — терпеливо, словно разговаривая с ребенком, ответила она. — Применяем контрастный душ. Видимо, это Чинция называла пытками. Что же до операции, то для нее были показания, и решение об этом было принято еще до того, как она попала сюда. У нее была опухоль мозга, которую запустили, потому что сначала головные боли принимали за повышенное давление.

«Как у Итана Хатчиссона», — подумала я. От духовки веяло теплом и запахом выпечки, и мне пронзительно захотелось уехать отсюда. Вернуться в Марнахен, войти в «Белую цаплю», начать готовить манговое суфле с питахайей…

— Ее никто не пытал потому, что она ведьма, — искренне сказала Гаэтана. — Ее не заставляли принимать участие в экспериментах. Поверьте, Эрна, это место не для пыток, а для исцеления.

Я подумала, что в «Убежище» все разыграно, как по нотам. Ко мне приставили женщину-врача — потому что женщины быстрее найдут общий язык и договорятся. Гаэтана предложила мне заняться тем, что я любила и знала — это успокоит, расслабит, сделает более сговорчивой. Где сейчас Энцо, что он делает?

— У вас уже есть механизм? Вы понимаете, как избавить ведьму от ведьмовства?

Гаэтана едва заметно улыбнулась — по лицу скользнула неуловимая тень.

— Небольшая операция, — ответила она. — Мы точно знаем, что вся проблема в опухоли гипофиза. Если ее устранить, то после определенной терапии ведьма станет обычным человеком. Подумайте, Эрна. Прислушайтесь к себе и спросите себя: разве вам этого не хочется?

«Хочется, — подумала я. — Мне хочется жить и не бояться, что моя жизнь оборвется в любую минуту. Мне хочется знать, что меня не будут пытать огнем и не бросят свиньям. Но слишком уж гладко вы стелете — как бы не пришлось жестко спать».

— Все это очень неожиданно, — сказала я. — Очень. Я должна подумать… и посоветоваться с господином Сабророй.

Улыбка Гаэтаны стала шире.

— Разумеется, Эрна. Думайте столько, сколько сочтете нужным, вас никто не торопит и не заставляет. Ваши кексы очень заманчиво пахнут… давайте устроим чаепитие во время тихого часа?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Когда я достала кексы из духовки, аккуратно переложила их на большое блюдо и оставила остывать, Гаэтана извинилась и отправилась по своим делам, а один из санитаров проводил меня в ту часть клиники, которая служила для размещения персонала и гостей. Светловолосый парень в синей форме оказался говорлив; когда я спросила, куда мы идем, он сообщил:

— Сказали устроить вас в гостевом. Там и ваш курирующий инквизитор. Уютно, красиво, должно вам понравиться. Когда проверки приезжают, там инспекторов селят. Все довольны.

Я напомнила себе, что я пока еще не пациент, не заключенная и не пленница, но тревога не утихала.

Я была в клетке. Ее не заперли, но я сомневалась, что мне позволят выйти.

— Много тут пациентов? — спросила я.

— Сорок два, — ответил санитар. — Пятеро буйных, но они под охраной, а остальные мирные. Можете ходить спокойно, куда захотите, они в своем мире живут.

Вот как интересно. Куда захочу.

— А операции часто проводят? — не отставала я и тотчас же добавила: — Доктор Гварнери мне говорила про них.

— Нет, не очень. В последний раз эту Чинцию Фальконе оперировали. Ну тут же не мясной рынок, тут не режут каждый день. Тут науку вперед двигают, вот так.

Я понимающе кивнула, а парень продолжал:

— Вот мы с сестрой близнецы. Я обычный родился, а она ведьма. Ух, натерпелись мы всей семьей! Она сейчас уехала, где-то на островах живет, а ведь разве плохо было бы: чик — и ты нормальный. И никто в тебя пальцем не тычет и грязь на голову не льет.

— Понимаю, — сдержанно сказала я. Послушать обитателей этого места, так в «Убежище» просто спасают человечество.

— Ну и вот, — санитар открыл дверь, и я увидела комнату, похожую на очень чистый номер провинциального отеля. — Устраивайтесь, вещи ваши уже поставили. Надолго вы тут, не знаете?

Я неопределенно пожала плечами.

— Как решит куратор.

— Я про то и говорю, — вздохнул санитар. — У нормальных людей нет никаких кураторов. Живи и жить давай другим.

Надо же, он слово в слово выразил точку зрения бургомистра Ханибрука.

Когда санитар ушел, я заперла дверь на задвижку и медленно обошла комнату, скользя по ней взглядом. Это было даже не магией — некое подобие детской игры, которое помогало находить спрятанные предметы. Какое-то время я кружила по комнате, спрятав руки за спиной и осторожно дотрагиваясь разумом до вещей — кровати под зеленым покрывалом, прикроватной тумбе, картине с корабликом в тихом море.

Ничего. Хозяева «Убежища» не разместили в комнате ничего для того, чтобы подслушивать — или наоборот, спрятали все так, чтобы только они могли найти.

Я села на кровать, вздохнула, провела ладонями по лицу и чуть не расплакалась. Мне хотелось вернуться в «Белую цаплю» — принять фрукты, которые привез Марун, придумать очередной десерт, за которым выстроятся очереди барышень и дам, слушать морские рассказы и побасенки Сандро. Как-то там Гвидо со всем справляется?

И где Энцо? Увидеть бы его сейчас — мне сразу бы стало легче. Я избавилась бы от тоски и поверила: я не пациентка здесь, я не одна.

Да все ли с ним в порядке? Или пока доктор Гварнери рассматривала мой мозг, а потом болтала за приготовлением кексов, его тащили в операционную?

Стоило подумать об Энцо, как в дверь негромко постучали. Я бросилась открывать — Энцо скользнул в комнату, обнял меня, и какое-то время мы стояли молча, потерянные и найденные, и я подумала, что могла бы так стоять вечно: просто обняв его, уткнувшись лицом в мягкую ткань пиджака, ловя биение сердца…

— Как ты? — негромко спросил Энцо, и я ощутила мимолетное прикосновение магии к волосам: он изучил комнату и не нашел в ней ничего подозрительного.

— Теперь намного лучше, — ответила я. Он мягко отстранил меня и улыбнулся.

— Твои кексы пахнут на всю клинику. Я в какой-то момент даже подумал, что это исцелит больных.

— Доктор Гварнери пыталась войти ко мне в доверие, — усмехнулась я. — Предложила заняться тем, что меня расслабит и успокоит.

— А ты? Что-то я не вижу, чтобы ты расслабилась и успокоилась.

— Вся проблема в опухоли гипофиза. Если ее устранить, то ведьма станет обычным человеком, и меня пригласили принять участие в этом мероприятии, — ответила я, снова чувствуя, как во мне начинают закипать страх и злость. — Я сказала, что должна подумать. Что мне нужно с тобой поговорить.

Энцо понимающе кивнул. Я чувствовала, что время, которое мы провели порознь, тяжело ему далось. Он прикоснулся к тому, чем занимался его отец, и увидел свое возможное будущее — то, которое случилось бы, если бы Энрике Леонардо Саброра все-таки довел бы дело до операции.

— Все правильно. Надо потянуть время. Когда доктор Гварнери снова с тобой заговорит на эту тему, постарайся казаться неуверенной. «Я не знаю», «мне надо подумать». Дело в том, что я кое-что нащупал… и это кое-что поможет нам победить малой кровью.

— Итан Хатчиссон? — предположила я. Лицо Энцо дрогнуло, и мне сразу же стало ясно: его бывший коллега действительно мертв — и это можно доказать.

— Пойдем прогуляемся? — предложил он. — Покажу тебе кое-что. Заметил это, когда поднимался по лестнице. А если я как-то смогу раздобыть металлическую рамку, то и тело найду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Выйдя в коридор, мы пошли к лестнице — Энцо вел ладонью по перилам, и я не сводила с нее глаз. В какой-то момент он едва заметно прихлопнул по светлому дереву: всмотревшись, я увидела на самом краю выцарапанное нечто, похожее на листок. Мы спустились в сад — сейчас, когда начался тихий час, здесь никого не было, но я все равно не могла избавиться от ощущения, что на нас смотрят. Мы прошли среди деревьев, сели на скамью, и я сказала:

— За нами наблюдают?

— Обязательно, — улыбнулся Энцо, и тут меня обожгло пониманием:

— А если что-то прочитают по губам?!

Энцо одобрительно посмотрел на меня.

— Для этого я окружил нас с тобой заклинанием, которое размажет им картинку.

Я вздохнула с облегчением.

— Так вот, вся наша беда в том, что в чем-то обвинить «Убежище» не получится, — произнес Энцо, и я сникла. — У них есть все лицензии, все разрешения на опыты. Потом, ты и сама понимаешь: таких, как ты, люди с удовольствием отправят под нож. Пытаются избавить ведьм от ведьмовства — вот и хорошо. А вот труп Итана Хатчиссона — это уже то, за что мы можем зацепиться.

Я понимающе кивнула. В ветвях весело цвиркала птичка, день выдался по-южному жарким, но по моей спине то и дело прокатывало дуновение прохладного ветерка. За нами наблюдали.

— Там, на перилах, что-то выцарапано, — негромко сказала я. — Похоже на листок.

Энцо устало кивнул. Его лицо снова сделалось осунувшимся и тоскливым.

— Это его знак. Если кончик листка направлен вниз, то это означает, что дело плохо. Скорее всего, Итан понял, что не выйдет отсюда живым, и оставил метку. Если мы найдем его труп, то начнется более глубокое расследование, а так… Да, я занял место в управляющем совете, но мне все равно покажут только то, что захотят показать.

— Я все равно ничего не понимаю, — призналась я. — Да, он умер. Почему бы не написать, что он умер от естественных причин? Подделать документы? Ты сам говоришь: никто не стал бы докапываться.

Энцо пожал плечами. Я вдруг почувствовала, что все это время он пребывал в растерянности. Он привык охотиться на ведьм: видеть добычу и гнаться за ней, настигать, вонзать зубы в шею… Но теперь мы с ним сами стали добычей, и он не знал, что с этим делать.

— Ты говоришь, тебе нужна рамка? — спросила я. — Как она выглядит?

— Обычная металлическая рамка из прутьев, — Энцо раздвинул пальцы, приказывая примерный размер. — Такими рамками ищут воду на юге: идешь с ней, внимательно смотришь под ноги, и рамка начинает крутиться, если вода внизу. Никакой магии, просто магнитные и энергетические поля.

— Ее можно сделать из венчика? — предположила я и уточнила: — Такая вещь для взбивания.

— Я знаю, что такое венчик, — улыбнулся Энцо, и усталое, какое-то закаменевшее выражение его лица изменилось: он сделался мягче, спокойнее. — Да, пожалуй, это нам пригодится. Другой вопрос, как я буду ходить по их территории с рамкой… это все закончится, даже не начавшись.

Несколько минут мы сидели молча. Отсюда было видно ворота — открытые, убегай не хочу. Рядом с воротами была сине-голубая будочка охраны: сейчас рядом сидел мужчина в темно-синей форме и читал газету. Я понимала, что сейчас предложу Энцо просто немыслимую вещь, однако это, кажется, было единственным, что могло бы нам помочь.

— Ты знаешь про Зайкин след? — поинтересовалась я, стараясь говорить небрежным тоном исследователя, который изучает колдовство, но сам даже не собирается колдовать.

Энцо вопросительно поднял бровь.

— Ты имеешь в виду тот Зайкин след, который детское заклинание? — уточнил он. Я кивнула.

— Именно. Тот, что помогает найти спрятанное. Я могла бы его запустить, — сказала я, понимая, что сейчас Энцо может среагировать намного жестче, чем я ожидаю. Я все-таки была ведьмой, а он инквизитором.

— Отлично, — едва слышно произнес он. — Если сможешь запустить его прямо сейчас, то запускай.

Я одарила его заговорщицким взглядом и посоветовала:

— Запомни этот момент, Энцо Саброра. Ты инквизитор, который разрешил ведьме колдовать.

Энцо выразительно завел глаза к небу.

— Запускай. Я буду думать об Итане и направлять.

Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Некстати вспомнилось, как я стояла на улочке Ханибрука, а на меня наваливался парус с красной каймой понизу. В руках шевельнулось тепло, поплыло под кожей — робко, медленно, словно не веря, что ему и правда разрешают вырваться. Я перевела взгляд на свои пальцы и увидела, как от ногтей срываются едва различимые призрачные отпечатки заячьих лапок — слетают в траву, убегают среди деревьев, спускаются по холму к воротам.

Мы с Энцо рванули за ними — я запоздало подумала, что те, кто наблюдает за нами, сейчас все это увидят и обязательно кинутся нас останавливать. Но послеобеденный зной был по-прежнему наполнен солнечным звоном в ушах и тишиной: никто не побежал за нами, никто не вышел в сад, и мы с Энцо быстрым шагом спустились с холма к воротам.

Отпечатки заячьих лапок обежали будку охранника и растаяли. Я испуганно подумала: «Неужели несчастного Итана Хатчиссона закопали прямо под ней?» — и тут охранник сложил свою газету и медленно поднялся.

Это был немолодой мужчина — грузный, с угрюмым выражением тяжелого лица. Темно-карие глаза пристально смотрели на нас, голову покрывал короткий ежик седых волос, и в самой глубине взгляда была такая жуткая тоска, что мне захотелось замереть и зажать рот ладонью, удерживая крик. Энцо едва не споткнулся — нервно дернул рукой, и сквозь лицо охранника проступили другие черты. Теперь на нас смотрел тот самый человек, которого я видела на фотографии в кабинете доктора Саброры.

— Догадались, — глухо произнес он. Газета мелко затряслась в его пальцах, взгляд наполнился болью и надеждой. — Это заклинание всегда находит истину.

— Вы Итан Хатчиссон? — прошептала я. Охранник не ответил, зато Энцо кивнул.

— Привет, старина, — сказал он. — Не знал, что ты теперь ведьмак.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍