Черничная ведьма, или Все о десертах и любви

Глава 3

В дом Саброры я вернулась уже вечером, после того, как все приготовила в «Белой цапле» для начала завтрашнего рабочего дня. Лука предложил открыть заведение в одиннадцать — значит, мне предстояло приступить к работе в шесть, чтобы все успеть. Когда я вышла из заведения, то по городу уже бегали мальчишки, раздавая яркие листовки с рекламой столичных десертов в «Белой цапле». Горожане относились к ним весьма скептически, но я знала: это до первой порции дынного мороженого.

Саброра сидел в саду — на его коленях лежала газета, но он не читал: задумчиво чистил сорванный с ветки апельсин и, глядя, как изогнутая рыбка ножа порхает в его пальцах, я невольно представила, как он работал в допросной с такими, как я. Саброра отнесся ко мне с неожиданной добротой, но расслабляться не стоило.

Он был хищником, пусть и в отставке. А я была для него наживкой на крючке, который он забросил, чтобы поймать ведьму, создавшую парус. Такая поимка вполне способна вернуть его обратно в столицу — значит, не надо думать, что он добрее, чем кажется.

— Добрый вечер! — сказала я, стараясь выглядеть спокойной и милой. Саброра удостоил меня тяжелого взгляда, кивнул. Я подумала, что стою перед ним, как провинившаяся ученица перед директором школы — и еще эта картонная коробка, которую не знаешь, куда деть.

— А я нашла работу, — сообщила я, надеясь, что не выгляжу болтливой и назойливой. Бегло посмотрела по сторонам: никого из слуг не было видно, вот и хорошо. — В «Белой цапле», это кафе вниз по улице.

Ноздри Саброры едва заметно дрогнули.

— Я буду очень признателен, — проговорил он нарочито вежливо и холодно, — если ты будешь предупреждать меня о том, куда уходишь и когда вернешься.

Я запоздало подумала, что мне и правда следовало сказать о том, что я отправляюсь на прогулку. Дело не в контроле и не поводке, на который инквизитор хотел меня посадить — хотя он хотел, такова его природа. Дело в ведьме, которая создала парус и может нанести удар в любую минуту.

Возможно, он думал, что я стану спорить. Например, скажу, что я не его вещь, и он не смеет мной командовать, несмотря на то, что спас от народной расправы. Именно так поступали девушки в романах, которые обожала Марлен — но я решила, что это глупо.

Сейчас было не то время, чтобы показывать свою независимость. Которой у меня, к тому же, и не было.

— Да, хорошо, — кивнула я. — Конечно.

Саброра хмуро отделил дольку апельсина и принялся старательно очищать ее от волокон. Я смотрела, как движутся его пальцы, и вдруг подумала: неужели он волновался?

Нет. Быть такого не может. Инквизитор не станет переживать о ведьме.

Но… но в его взгляде была тревога. Он прятал ее глубоко-глубоко — но она все-таки была.

— Я принесла вам кое-что, Энцо, — сказала я и протянула ему свою коробку. — Вот. Это называется «Сладкий бриз», и, в общем, вы первый, кто его попробует. У меня еще не было случая поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали, так что… вот.

Я вдруг почувствовала себя неумехой и размазней. Саброра вопросительно посмотрел на меня, небрежно бросил недоеденный апельсин в траву и принял коробку так, словно там была бомба. Но никакой бомбы — просто суфле из манго и питахайи на нежнейшей бисквитной основе, покрытое манговым желе и украшенное кусочком киви, шариком питахайи и кокосовой стружкой. От съедобных цветов я пока решила отказаться. Саброра открыл коробку, заглянул в нее, а потом вновь взглянул на меня и на какое-то мгновение сделался не ледяной статуей, не монстром, которому пришла в голову блажь меня спасти, а настоящим, живым человеком. Он, конечно, сразу загнал эту растерянную радость назад, под корку привычного стылого спокойствия, но я не сомневалась, что видела ее.

— Спасибо, — коротко ответил он. — Лучше нам пойти в столовую, раз уж тут такой пир на весь мир.

Слуги быстро сервировали кофе и разложили мое суфле на тарелки из тончайшего фарфора. Саброра запустил ложечку в упругую плоть пирожного, и я ощутила прилив необычного волнения. Казалось бы, что тут переживать? Я готовила хорошо и знала, что десерт получился изысканным и нежным. Но сейчас…

Саброра прикрыл глаза. Улыбнулся.

— Да, ты и правда кулинарный талант, — сдержанно похвалил он. За приоткрытыми дверями столовой шевельнулась чья-то тень, и я почувствовала запах пустыни и горячего песка.

— Гвидо, хотите пирожное? — предложила я. Создавая на кухне «Белой цапли» то, что изобрела моя фантазия, я приготовила намного больше, чем собиралась — то ли от волнения, то ли от страха. Дворецкий заглянул в столовую, и Саброра указал ему на свободное место — тот присел за стол и, когда слуга принес ему чашку кофе и блюдце для пирожного, негромко сообщил:

— Возможно, это столичные манеры, госпожа Эрна, но у нас не принято сажать прислугу за один стол с господами.

— Ты давно не прислуга, Гвидо, — усмехнулся Саброра. От пирожного на его тарелке уже ничего не осталось, и он с видимым удовольствием взял добавку. — Ты друг семьи.

Я готова была поклясться: он был рад, что я это поняла и пригласила старика разделить с нами десерт. Гвидо с удовольствием съел свое пирожное и с легким поклоном произнес:

— Благодарю, госпожа Эрна, за такое изысканное угощение. Буду счастлив, если когда-то смогу вас порадовать чем-нибудь.

Я улыбнулась — старик поклонился снова и, выйдя из-за стола, скрылся за дверями. Саброра посмотрел на меня так, словно загадал мне загадку некоторое время назад и теперь хотел увидеть, додумалась ли я до ответа.

— Что-то не так? — спросила я. Саброра откинулся на спинку стула и рассмеялся, словно я теперь не раздражала его, а забавляла.

— Ты действительно не видишь, кто он?

Я нахмурилась. Пожала плечами.

— Не вижу, хотя и задаюсь вопросом, как он смог прожить столько лет.

Саброра посмотрел на тарелку, в которой красовались еще три пирожных, словно оценивал, сможет ли съесть еще одно, и на его лице мелькнуло то выражение, которое упоминала Марлен — мечтательно-юношеское.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Про прикосновение к груди любимой девушки я предпочитала не думать.

— Он голем, — объяснил Саброра. — Голем, изготовленный две сотни лет назад. А то, что ты ведьма, которая с трудом различает себе подобных, это уже интересно.

Расправившись с пирожными, мы перешли в гостиную — вернее, это Саброра отправился туда с еще одной чашкой кофе и опустился в кресло, а я потянулась за ним и, устроившись в уголке дивана, обитого тканью цвета темной охры с золотыми вышитыми цветами, поинтересовалась:

— А почему этот портрет повернут к стене?

Саброра посмотрел на меня так, что сразу стало ясно: это большой кусок не моего дела, и я не должна туда лезть. Однако он все-таки снизошел до ответа:

— Это мой отец. Проклял меня, когда во мне проявились способности инквизитора.

Повезло ему — он хотя бы знал своего отца. Мой бросил мою мать еще до того, как я появилась на свет. Когда-то я хотела отыскать его — не для того, чтобы просить или требовать, а просто посмотреть в глаза — но потом решила, что это лишнее. Тогда мне было семнадцать, и вместо поисков отца я уехала в Ханибрук.

— Может быть, просто снять портрет? — спросила я. Взгляд Саброры сделался еще тяжелее, и я примирительным жестом выставила ладони вперед.

— Извините. Я сую свой нос не в свое дело. Но раз уж мы делаем вид, что я ваша невеста…

Саброра нервно дернул кистью правой руки, и в воздухе засветились очертания Гексенхаммера. Он не собирался меня ударять — просто показывал, что может это сделать, и я вновь почувствовала себя маленькой и жалкой. Соринкой на скатерти, которую не стряхнули только по недосмотру.

Я его раздражала. Я была ведьмой, и все в Саброре сейчас поднималось для того, чтобы смять меня в лепешку. Он не был в этом виноват — его так учили. Видишь ведьму — бей. Даже если вы с ней поселились под одной крышей, и она готовит лучшее в этой части королевства суфле.

Да, лучшее. Я знала цену своим десертам.

— Что я могу сделать? — миролюбиво спросила я. — Мне не хочется вас так бесить, Энцо, но… что бы я ни делала, все не так.

Он понимающе кивнул.

— Ты не можешь отказаться от своей природы. Как и я от своей. Так что давай просто потерпим друг друга, пока все это не закончится, — Саброра усмехнулся и добавил: — Я постараюсь больше тебя не пугать. А ты не задавай лишних вопросов.

— А какие вопросы лишние? — не удержалась я. Почему-то мне вдруг стало бесконечно жаль его. Саброру вел долг — он приказал ему спасти меня, привезти в этот город, поселить в своем доме, но он не мог отменить ту идущую из самой глубины ненависть, которая составляет саму суть инквизитора.

Ведьма может раскручивать и закручивать железки, которые восстанавливают его после ран, может быть улыбчивой и милой, может угощать свежайшими десертами — но она все равно останется ведьмой. В этом и беда.

— Например, о моей семье. О личном.

— Хорошо, — кивнула я. — Понятно. А почему я с трудом понимаю, где мне подобные?

Этот вопрос так и крутился на языке, и его нельзя было назвать личным. Я с трудом узнала ведьмака в Луке и даже не заподозрила, что с Маруном что-то не так.

— Даже не знаю, — ответил Саброра, и в его голосе мелькнули заинтересованные нотки. — Ты что-нибудь чувствуешь сейчас?

Я прислушалась к себе и уловила едва заметное дуновение — по волосам, заплетенным в косу, скользнул ветерок. Легкий, словно кто-то вздохнул рядом. Саброра вопросительно смотрел на меня, в ожидании ответа.

— Что-то подуло, — сказала я, чувствуя себя полной дурой — уже не в первый, кстати, раз. Саброра усмехнулся.

— А теперь?

Было тихо. Тихо и очень спокойно, вот и все.

— Ничего не чувствую. Простите.

Саброра поднялся, протянул ко мне руку — я послушно потянулась к нему. Когда он прикоснулся к моим пальцам, то я ощутила легкий укол электричества и внезапную покорную слабость. Хотелось просто стоять вот так, в тихих сумерках, чтобы меня держали за руку — с силой и властью, но без боли.

Мне сделалось спокойно. Наконец-то спокойно. Пусть Энцо Саброра был инквизитором, а я ведьмой — мы оба были людьми, и это самое главное.

— Ну надо же, — усмехнулся Саброра где-то над моей головой, и от этой усмешки по коже пробежали мурашки. Мне захотелось… не знаю, чего. Чего-то очень важного, чему я не могла дать названия. — Тебя запечатали. Кажется, как раз тогда, когда ты рвала на части тот парус.

Он мягко развернул меня в сторону своего кресла и предложил:

— Разбей чашку. Просто направленное заклинание. Я хочу посмотреть, что ты сейчас можешь.

Я оторопело посмотрела на него. Колдовать в присутствии инквизитора, пусть и отставного, пусть и по его просьбе — нет, это было самоубийство.

— Не буду, — решительно ответила я. — Нет, и не просите. Я законопослушная ведьма.

Саброра плавно опустил руки мне на плечи — прикосновение вышло почти невесомым, но было ясно: он свернет мне голову, если я продолжу сопротивляться и спорить.

— Разбей чашку, — с легким нажимом повторил он, и я попросила:

— Дайте слово, что мне за это ничего не будет.

Инквизитор усмехнулся. Да, я точно забавляла его.

— Обещаю. Разбей чашку.

Это было просто — швырнуть в сторону чашки маленький огненный шар и любоваться осколками и разлитой кофейной гущей. Это было просто — но я не смогла этого сделать. Просто не смогла. Подняла руку, назвала заклинание, но ничего не случилось. Чашка красовалась на прежнем месте, словно дразнила меня.

Теперь я чувствовала себя не дурой, а барашком возле новых ворот. Не могла колдовать — но как? Как это вообще возможно?

Меня бросило в пот, окатило холодом и швырнуло в жар. Руки мелко затряслись. Я не могла колдовать. Хотела — и не могла.

— Ну вот, так я и думал, — произнес Саброра. — Тебя запечатали. Ты ловишь чужую магию, пусть и с трудом, но сама колдовать не в силах. Остался только один вопрос: зачем это сделано?

Меня знобило. Я обернулась к Саброре, вцепилась в его руки — гостиная плыла перед глазами, все кружилось и никак не могло найти опору. Я не могла колдовать — но была ли теперь ведьмой? Или сейчас, лишенная своих возможностей, я стала такой же, как все, и меня не за что было ненавидеть?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Вы сможете снять это? — спросила я. Саброра перехватил меня, поддержал под локти почти любовным жестом. Он не отстранялся, сейчас ему не было настолько тяжело находиться со мной рядом: с его точки зрения я стала нормальной. Человеком, а не грязью, которую ему следовало вымести любой ценой. — Вы сможете?

Одно дело самой отказываться от колдовства, и совсем другое — быть его лишенной. Я стала калекой. Изувеченной. Обрубком прошлой себя.

Это было больно. Невыносимо. И еще больнее было то, что я не почувствовала перемен. Я не поняла, что со мной произошло.

— Думаю, что смогу, — ответил Саброра. — Но сначала мы поймем, как она это сделала. И зачем.

Я так и не смогла заснуть.

До рассвета я ворочалась на кровати в гостевой спальне, которую Саброра отвел под мою комнату. Казалось бы, мне следовало радоваться. Я не могла колдовать, значит, неизвестная ведьма оказала мне услугу. Эрна Уиллоу считалась монстром просто потому, что родилась ведьмой — и вот теперь все исправлено, и гости будут заходить в «Белую цаплю» и не кривиться из-за той, которая готовит там десерты. Саброра тоже не будет чувствовать неудобств — теперь я обычная девушка, и ему незачем испытывать ненависть и вражду.

Со всех сторон выходила выгода.

Но мне хотелось грызть подушку и орать во всю глотку.

Я никогда не говорила «Я ведьма и этим горжусь», как делали многие другие колдуньи. Гордиться надо было делами, а не тем, что никак от тебя не зависело. Но мое ведьмовство было частью меня, и я не могла воспринимать свою потерю, как, например, ампутацию больной конечности.

Надо мной надругались — вот как я это воспринимала. Пусть это надругательство принесло мне только профит — оно все равно было насилием.

На рассвете Саброра сдавленно застонал за стеной — наверно, неудачно шевельнулся, и эти железные полосы причинили ему боль. Я решила, что приготовлю ему сорбет с карамболой. Легкий, свежий, экзотический — идеальный десерт в такую жару, если Марун и дальше будет поставлять такую же ароматную карамболу. Или не сорбет, а пирог с карамболой, тростниковым сахаром и ромом?

Вчера Саброра вроде бы понял меня. Он знал, что такое увечья и утрата — и я удивилась, но он не стал меня убеждать в том, что лишение волшебства это счастье, и я должна прыгать до потолка от восторга. Просто сдержанно посоветовал мне не волноваться и пообещал, что мы обязательно узнаем, зачем все это было сделано.

— Чтобы отомстить вам? — предположила я. — Возможно, это кто-то из друзей и родственников той ведьмы?

После того, как Саброра сказал, что убил не ребенка, а фамильяра ведьмы — помощника, созданного темной магией — мне стало намного легче находиться с ним рядом. Теперь он был человеком, а не монстром: пусть не слишком-то неприятным, пусть достаточно тяжелым, но все-таки человеком. И я не сомневалась, что и ему после этого признания стало легче.

— Зачем тогда запечатывать тебя? — ответил он вопросом на вопрос. Я только плечами пожала. За окнами сгустилась тьма, слуги зажгли лампы, и мне наконец-то сделалось по-настоящему спокойно после всех приключений минувших дней.

— Почему вы никому не сказали, что это был фамильяр? — спросила я. Саброра лишь усмехнулся.

— Я говорил. Но меня не стали слушать.

Я решила не уточнять. Наверняка смерть ведьмы использовали просто как повод избавиться от Саброры — мало ли, какие там были отношения с коллегами и начальством…

Одним словом, я начала свой первый рабочий день в том состоянии, которое в любовных романах называют растрепанными чувствами. Лука, который, кажется, не уходил домой, выглянул из-за стойки, оценил мой вид и предложил:

— Чашка кофе с сахаром и сиропом. И будешь, как новенькая.

Я согласилась и пошла переодеваться. Потом мы отправились на кухню и, когда Лука взялся за турку, то я спросила:

— Послушай, ты что-нибудь замечаешь во мне? Что-то подозрительное?

Марун не обманул: черника, которую доставили ночью, и в самом деле была размером с перепелиное яйцо. Я оценила объемы и решила первым делом взяться за манговый чизкейк без выпечки. Потом — многослойный черничный десерт с ромом и шоколадом, который как раз и украшу съедобными цветами, синими и розовыми. Заказать бы еще печать с белым перышком для шоколада — будет стильно и красиво. Потом — черничные кексы, которые подаются с густым фруктовым коктейлем. Потом — собрать те десерты в стаканчиках, которые так обожали в Ханибруке. Потом…

— Ну да, ты немного странная, — сообщил Лука, протягивая мне чашечку с кофе. Крепкий аромат омыл ноздри, и я ощутила, как в душе поднимается волна бодрости. — От тебя несет Сабророй так, что у меня обоняние отбивает. Как это вы с ним умудрились сойтись?

Сделав глоток кофе, я принялась измельчать шоколадное печенье для основы чизкейка. У Луки было несколько замечательных разъемных форм; после того, как я смешала крошку с растопленным сливочным маслом, заполнила формы и утрамбовала основу, пришло время взяться за пюре из манго. Протирая через сито ароматную желтую мякоть, я рассказывала Луке о том, что со мной случилось в Ханибруке, как парус, поднявшийся от земли до неба, забрал жизни пятнадцати горожан, и как Саброра спрыгнул с балкончика, чтобы убить свиней. Когда речь зашла о сломанных ребрах и поврежденной печени, Лука сокрушенно покачал головой и сказал:

— К нам сегодня зайдет доктор Станунци, он тот еще лакомка. Договорись с ним, чтобы он тебя осмотрел.

— Как ты думаешь, зачем ей вообще понадобилось запечатывать мою магию? — поинтересовалась я. Лука, который в это время мариновал стейки из свинины в ароматной смеси базилика, тимьяна и розмарина с оливковым маслом, посмотрел на меня так, словно я не понимала своего счастья.

— Как зачем? Это же новая жизнь для всех нас. Неважно, что ты родился ведьмой или ведьмаком — ты сможешь жить обычной жизнью. Без охоты, без того, что ты всегда во всем виноват, даже если ничего не делаешь. Просто жить! — он переложил стейки в большую стеклянную емкость, убрал в холодильник и добавил: — Тебе очень повезло, Эрна. Словами не передать, как тебе повезло.

Я ничего не ответила — старательно взбивала сливочно-сырную смесь с манговым пюре и думала о том, что Лука прав. Осталось примириться с его правотой.

— Людей надо судить по делам, — хмуро сказала я. Так, теперь манговое конфи. Манговое пюре, желатин, вода, лимонный сок и сахар. — Я хочу быть собой, а не обрубком себя. И хочу, чтобы люди смотрели на мои дела, а не на то, кто я.

Лука усмехнулся. Кажется, и его я тоже забавляла.

— Сегодня и посмотрят, и попробуют, — ответил он. — Будем надеяться, что магия десертов им понравится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Когда в девять вечера я вышла из «Белой цапли», сделав нужные заготовки на завтра, то от усталости у меня подкашивались ноги, а в голове звенело. Жители Марнахена расхватали все, что я приготовила. Конечно, с самого утра гостей не было. К полудню Лука успел отчаяться — а в четверть первого вошла барышня в модном платье и с пестрым журналом под мышкой и, увидев витрину, замерла от удивленного восторга. — Давайте-ка я принесу вам трюфельные конфеты! — предложила я. — Самое модное столичное лакомство, все девушки его покупают. Я понятия не имела, что именно едят в столице, но быка надо было брать за рога. В итоге барышня с журналом съела добрую дюжину трюфельных конфет и стаканчик черничного десерта, запила все это фруктовыми коктейлями и, взяв с собой пакетик с кексами, быстрым шагом отправилась рассказывать подругам о том, что в «Белой цапле» наконец-то подают стоящие вещи. В час у нас уже была небольшая очередь из девушек и дам, которые со знанием дела рассуждали о том, как сильно эти десерты повредят фигуре — но рассуждения не мешали им делать заказы. В два часа очередь выползла из дверей на улицу, несмотря на жару, и я, оценив остатки, бросилась печь пирог с карамболой и оформлять новые стаканчики с десертами. В пять часов стало ясно: я спасла «Белую цаплю» от закрытия, а Луку от разорения. Десерты сметали, стоило их выставить в витрину. Я носилась от кухни к стойке — покупательницы щебетали, делали новые заказы и соглашались ждать столько, сколько потребуется. Касса почти лопалась от купюр. Лука был счастлив — сейчас, когда в «Белой цапле» было настоящее нашествие гостей, он выглядел так, словно готов был пуститься в пляс. Под вечер Марун принес несколько коробок с фруктами и, глядя на колючие золотые шары ананасов, я решила, что завтра будет творожный десерт. Белые брусочки, украшенные мятой и киви, нежно-сладкие и освежающие — я назову их «Летнее облако». А в стаканчиках будет такой же творожно-сметанный десерт, но уже с манго — вот в коробке золотые плоды, от которых веет сладким ветром, летом, южным солнцем. И обязательно торт! Ананас и горький шоколад — это волшебное сочетание, но когда ананас запечен в пряном ванильно-ромовом сиропе, то это уже не просто волшебство, это настоящее чудо. А еще — коктейль с манго и мороженым, золотая страница лета. А еще — мандариновая панакота с россыпью ягод над оранжевой гладью желе. А еще… Я устала так, словно провела день не на кухне, а на пашне — и я была счастлива, как никогда прежде. Я была на своем месте: могла творить, фантазировать, готовить самые лучшие десерты. Это было вдохновением — и у меня было место, где я могла бы реализовать самые оригинальные рецепты. У меня снова были надежды и мечты. У меня снова было… Саброра неторопливо шел в сторону «Белой цапли», и я вдруг вспомнила все, что отстранила от себя в этот день. С головой уйдя в работу, я забыла о том, что была ведьмой, которую лишили волшебства, и что все это было частью чьего-то плана. Что ж, нельзя вечно жить в башне из вдохновения и фантазий — приходится и возвращаться на землю. Саброра сейчас ничем не напоминал инквизитора: просто хорошо одетый мужчина, который держится несколько скованно во время прогулки. Переложив коробку с черничными кексами из одной руки в другую, я вдруг подумала, что весь день сегодня всматривалась в гостей — не то что бы я ждала инквизитора, с какого перепуга мне вообще его ждать, но все равно почему-то думала, что он зайдет. — Добрый вечер! — с улыбкой сказала я и протянула ему коробку. Лука, который опускал жалюзи на окнах, одарил инквизитора весьма выразительным взглядом. Саброра открыл крышку, оценил количество кексов и кивнул: — Спасибо. Как первый рабочий день? Мне показалось, что он хочет быть дружелюбным и сердечным, хотя это ему, в общем-то, несвойственно. Моя улыбка стала еще шире. — Устала, как не знаю, кто. Гостей было очень много. — Да, о твоих десертах говорит весь Марнахен, — кивнул Саброра, и мы побрели по улице. Город укутывался в розово-лавандовые сумерки, словно в легкую шаль. Впереди спокойно шумело море — я не видела его, но слышала негромкий голос воды и запах водорослей и тайны. От ветра, который мягко прикасался к лицу и волосам, пахло сосной и цветами. Никогда бы не подумала, что буду гулять по приморскому городу в компании инквизитора — и мы, кажется, уже относимся друг к другу иначе, чем неделю назад в Ханибруке. — Как вы думаете, та ведьма уже знает о том, где мы? — спросила я. В душе поднималось странное волнение, и мне очень хотелось задавить его. — Знает, что мы приехали сюда, что я работаю? — Да наверняка, — усмехнулся Саброра, и я подумала, что он просто делает то, чего от него ждут. Он назвал меня своей невестой, а с невестой надо гулять, показывать, что это обычные отношения, а не ловушка, в которой я наживка. — Посмотри-ка на меня. Я послушно заглянула ему в лицо — привычно усталое, осунувшееся, бледное. Взгляд инквизитора был темен, словно скрывал какую-то тайну. Каштановые завитки волос по-прежнему не желали лежать ровно в прическе, и мне вдруг показалось, что Саброра теперь смотрит на меня иначе. Это, конечно, было только видением в сумерках. Издалека доносилась музыка и голоса гуляющих, где-то с ворчанием проехал автомобиль. Летний город отдыхал у моря, а море не видело различий между ведьмами, инквизиторами и людьми. Море уравнивало всех. — Ни следа магии, — сказал Саброра, и в его голосе прозвучало с трудом скрываемое удовольствие. — Если бы я не знал, кто ты, то даже не заподозрил бы ведьму. — Отличная маскировка, — откликнулась я. — И она тоже может ею воспользоваться. Пробраться куда-нибудь так, чтобы твои коллеги ни о чем не догадались, и поднять еще один такой парус. Саброра согласно кивнул. Мы продолжили прогулку, хотя больше всего мне сейчас хотелось не гулять, а свернуться под одеялом и заснуть. Но теперь, когда мы заговорили о ведьме, в спокойной умиротворяющей мелодии вечера появились тревожные нотки. — Да, я уже думал об этом, — признался Саброра. — Отправил сегодня письмо моему бывшему руководству, рассказал обо всем… и знаешь, что мне ответили? — Предложили отдыхать в отставке, — ответила я. Что еще тут могли сказать? Саброру выкинули с работы и не собирались брать на нее снова, и никто не нуждался в его информации и мыслях. Если он упомянул о ведьме, чье волшебство запечатано, то его бывшие начальники могли решить, что он попросту врет. Будь иначе, его бы послушали раньше, когда он говорил, что убил не девочку, а фамильяра. Но его, как и меня, не хотели слушать. — Совершенно верно, — кивнул Саброра и предложил: — Давай спустимся к морю?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Море лежало в сиреневом покрывале сумерек и негромко шептало свою вечную песню. Сбросив туфли, я прошла к самому краю пляжа, к воде, которая лизнула мне ноги и отступила — и пришла снова. Море говорило со мной о том, что у меня начинается новая жизнь, что она обязательно будет хорошей, что та ненависть, с которой каждая ведьма знакома с детства, больше не имеет ко мне никакого отношения. Не знаю, сколько я так простояла, глядя на море. Далеко-далеко оно сливалось с небом, и там по самой грани горизонта плыл парусник. В небе проступали первые звезды, откуда-то справа доносилась та мягкая романтическая музыка, под которую положено целоваться влюбленным. Наверняка там было что-то вроде танцплощадки, на которой сейчас кружились парочки. Пробежала компания молодых людей, которые перебрасывались мячом, прошли девушки, заливаясь кокетливым смехом. Саброра стоял чуть позади; когда я опомнилась и обернулась, то он показал мне мои туфли, которые держал в руке, и я невольно рассмеялась. — Честно говоря, ни разу не видел ведьму, которая бы смеялась в моем обществе, — признался Саброра, когда мы неторопливо побрели по песку в сторону небольшого ресторанчика. Судя по запаху, там готовили морепродукты, которые выловили где-нибудь неподалеку. Устрицы открывали раковины, демонстрируя нежное смуглое содержимое, мидии чернели неприступными рыцарями в черных доспехах… — А я никогда не видела моря, — ответила я. — Но всегда хотела посмотреть. — Ты училась где-нибудь? — спросил Саброра. — Да. В кулинарном колледже, трехмесячные курсы. Для ведьмы это лучше некуда. Я вспомнила эти три месяца — осторожное презрение однокурсников, их отстраненность, брезгливое внимание преподавателей и мое упрямое стремление стать лучшей. Да, я ведьма. И да, несмотря на это, я буду готовить лучше всех вас — не потому, что колдую, а потому, что не даю покоя рукам, которые растут из правильного места. На выпускном экзамене мой яблочный десерт был самым лучшим — но, конечно, диплом с отличием получила обычная девушка. Я давно не вспоминала об этом — а теперь вдруг вспомнила. — А я окончил Королевский государственный университет, — сказал Саброра. — Мне предлагали преподавательское место, но я не захотел. Практика всегда интересовала меня больше теории. Прошла парочка — немолодой мужчина, похожий на побитого жизнью бульдога, и юная свеженькая барышня: скорее, супруги, чем отец и дочь. Увидев Саброру, они улыбнулись, поприветствовали нас, и я подумала, что об инквизиторе здесь сплетничают. Неудивительно: безжалостный убийца, которого выперли в отставку, а он ходит с таким видом, словно ничего не произошло, еще и невесту с собой привез. — На нас таращатся, — сказала я, когда парочка прошла. Саброра усмехнулся. — Ничего удивительного. Про ваши сладости говорит весь город. Про меня тоже. — Почему вы не хотите рассказать о том, что это был фамильяр? — я никогда не имела дела с фамильярами, но в общих чертах знала, как их создают. Если кому-нибудь рассказать обо всех этапах, то вряд ли он сможет спать по ночам. — А зачем? — Ну как зачем? — удивилась я. — А ваше честное имя? Только сейчас я поняла, насколько мило и непринужденно мы выглядим. Прелестная парочка: инквизитор идет по пляжу с ведьмой и несет ее туфли. Мне сделалось не по себе — и я тотчас же обнаружила, что это чувство не приносит мне неудобств. Да, несет. Он мой жених, в конце концов, пусть и выдуманных. — У инквизитора нет честного имени, — с некоторой печалью признался Саброра. — Нас уважают, потому что мы уничтожаем ведьм. Нас ценят — мы ведь истребляем зло. Нам жмут руки и сажают за лучшие столы, но при этом что? — Боятся, — едва слышно сказала я. Саброра кивнул. — Верно. Боятся. Потому что мы убийцы. Не знаем ни пощады, ни жалости. Я испуганно подумала, что сейчас он снова упомянет ту историю с ведьмой и фамильяром, но Саброра промолчал. Впереди были скамеечки, на которых расположились немногочисленные гуляющие: видя, что мы приближаемся, барышни принялись перешептываться, бросая в сторону инквизитора весьма красноречивые взгляды. — Пусть убийцы. Пусть беспощадные, — усмехнулась я. — Зато вы, инквизиторы, страшные богачи, и любая барышня не просто пойдет за вами, а побежит. На вас смотрят с интересом, Энцо. Саброра рассмеялся, словно я сказала что-то невероятно потешное. Мы сели на скамеечку, я забрала у него свои туфли и, застегнув правую, спросила: — А тут что-то будет? Такое ощущение, что все чего-то ждут. — Танец рыбок, — ответил Саброра. — Прелестное зрелище, вам понравится. Постепенно сделалось совсем темно. Из ресторанчика, который лежал в десятке шагов от скамеек, подбегали официанты с холодным шампанским, и мне стало казаться, будто мы пришли в театр. Фонарей не зажигали, и я удивленно поинтересовалась: — А как же мы тогда увидим рыбок? — Смотри, — ответил Саброра и кивнул в сторону моря. Я изумленно ахнула. В воде разливалось спокойное золотое свечение, словно там, в глубине, загорелся огонь. «Начинается, начинается!» — восторженно заговорили зрительницы, и из моря вдруг вырвалась золотая комета, поднялась над водой, расплескивая искры, и, перевернувшись, вновь ушла в воду. Я увидела круглые монетки чешуи, изящный хвост, черный глаз — рыба казалась не живым существом, а ювелирным изделием. А потом их вылетело сразу шесть. Рыбы вырывались из воды, крутились в воздухе так, словно хотели укусить себя за хвосты, рассыпая во все стороны сверкающие брызги, и это было настолько яркое, чудесное зрелище, что я почувствовала себя ребенком, которого родители привели в цирк — и он замер от восторга, забыв, как дышать. Рыбки плясали над морем, и я подумала: надо загадать желание. Это ведь не просто так, это настоящее волшебство, чистое и хорошее. А потом вода налилась тьмой, налетевший ветер отогнал последние искры, и, когда Саброра оттолкнул меня в сторону, а люди завизжали, я смогла лишь растерянно подумать: не успела. Ничего я не успела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Тьма выбиралась из воды — бесформенная и густая, наполненная запахом водорослей и гнилых ракушек, она поднялась до самого неба и проглотила россыпи созвездий. Вместе со всеми я побежала было с пляжа, но затормозила и обернулась: Саброра шел к самой кромке моря с таким небрежным, почти светским видом, словно перед ним был не сгусток мрака, а официант, который пришел принять заказ. Он собирался сражаться. Он шел, чтобы сделать то, чему посвятил жизнь — и я не могла оставить его одного. Просто не могла, вот и все. Девушки визжали, захлебываясь своим ужасом. Вот одна из них споткнулась, упала, и по ней едва не пробежали товарки. Кто-то из мужчин помог ей подняться, поволок с собой, а я бросилась обратно, прорываясь сквозь ревущих от ужаса людей, и закричала: — Энцо! Саброра даже не обернулся. Дернул головой, словно расслышал мой голос в общей суматохе, и остался недоволен. Тьма клубилась, наваливалась на берег, сминая все на своем пути. Полетели в стороны скамейки, рассыпаясь обломками и щепой, вскипели волны, расшвыривая вываренных золотых рыбок — в их мутных глазах плескалась смерть. От нее веяло таким безысходным ужасом, что хотелось сесть, закрыть голову руками и заскулить. То, что вышло к нам, было не просто гибелью со дна моря — оно стирало жизнь, как ластик стирает неверный набросок. Это был даже не страх — я смотрела на тот бесконечный ужас, за которым открывается смерть. И она потопчется на берегу, а потом двинется дальше, в город. Я представила изуродованные улицы — дома с выбитыми стеклами и сорванными ставнями, сломанные деревья, вырванную дверь «Белой цапли» и изувеченных мертвецов повсюду, и поняла, что не уйду. Ведьма, которая подняла парус в Ханибруке сейчас бы пела и плясала — но я была не из таких ведьм. — Энцо… — уже не крикнула, а выдохнула я. Саброра плавно провел рукой в воздухе, оживляя знакомый Гексенхаммер, и я испуганно подумала: маловато будет. Ой, маловато. У ведьм, которые попадали в засады с большим количеством инквизиторов, было особое заклинание, оно называлось Освободителем и могло разметать по клочку всех, кто отважился бы встать на пути. Однажды, еще в детстве, я его испробовала: тогда наш деревенский сарай разобрало по бревнышку, а разбежавшиеся куры потеряли все перья. Ох, и досталось же мне тогда… Гексенхаммер в руке Саброры наливался огнем, и в его свете я наконец-то во всей красе увидела то, что вышло из моря. Тьма свивалась в десятки щупалец и перепончатые крылья, тьма дымилась, и из нее проступали сотни распахнутых мертвых глаз, тьма простирала руки к берегу, не зная ни пощады, ни жалости. Кто-то заскулил от ужаса — и я вдруг поняла, что это я сама скулю. Вспомнился тот огонь, который когда-то в детстве наполнял мои руки. Вспомнилось, как он тек, наполняя собой каждый сосуд и согревая, но не обжигая, и как потом вырвался. Это было освобождение от всех страхов и исцеление души. Это была подлинная свобода человека, который делает то, что должен. Мы ударили одновременно. Гексенхаммер взмыл в небо и обрушился на шишковатую голову, которая проступила из ночи — и Освободитель сорвался с кончиков моих пальцев и с тонким свистом врезался туда, где соединялись и нервно подрагивали щупальца. Тьма взревела. Теперь она была похожа на грозовое облако, в котором сверкают алые молнии. Прорехи, которые оставил Гексенхаммер, наливались зловещим рыжим заревом, и я испуганно подумала, что сейчас из тьмы вырвется огонь и поднимется до небес. Там, куда ударил Освободитель, красовалась багровая дыра с обгорелыми краями. Только увидев ее, я вспомнила, что ведьма, поднявшая парус, запечатала мои силы. Да и в пекло ее, эту тварь! Я встряхнула правой рукой — после удара она онемела и сделалась будто бы чужой, но я знала, что сейчас это пройдет. Где-то в стороне испуганно заскулил кто-то из зевак, и с нервным внутренним смешком я представила, как завтра весь Марнахен будет рассказывать о том, как Энцо Саброра и его невеста размазали чудовище, которое выбралось на пляж. Конечно, теперь мы не скроем, что я ведьма, но… Ладно. Будем решать проблемы по мере их поступления. Раненый сгусток тьмы качнулся и вдруг вскинулся над пляжем. Повеяло гнилью и кровью: на мгновение тьма сделалась прозрачной, и я увидела останки бесчисленных кораблей, поросших водорослями и илом. Мертвецы, объеденные рыбами, колыхались в смрадных волнах, среди их ребер блестело золото. Вот, значит, откуда поднялась эта мразь, с самого дна моря — ее соткали из жертв кораблекрушений и бросили на живых. Гексенхаммер вновь взлетел, целясь в голову — туда, где взморгнули и открылись сверкающие россыпи глаз. Вонь сделалась невыносимой. Отправляя Освободителя следом, я поняла, что еще немного, и меня вырвет. Нет-нет, держаться. Держаться. Наши заклинания ударили одновременно. Над пляжем раскатился грохот — такой, что я не удержалась на ногах и рухнула на потемневший песок. За грохотом пришел вой умирающего животного, и, падая в серые сумерки обморока, я подумала, что Саброра не справился бы без меня. Это был первый случай в его практике, когда ведьма встала с ним плечом к плечу. А потом обморок окончательно сгустился надо мной, и стало совсем темно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Дыши. Дыши, говорю. Я послушно сделала вдох, и легкие обожгло такой вонью, что на глазах выступили слезы. По щекам несколько раз ударили, потом вонь сменилась запахом нюхательной соли, и я окончательно пришла в себя. — Вот, умница. Хорошо. Почему ты решила мне помочь? Я увидела, что сижу на изрытом песке. Кругом была обычная южная ночь возле моря. Такой ночью хорошо гулять в приятной компании, целоваться… В стороне кто-то всхлипывал и невнятно бормотал: ну как же так, все же было, как всегда… — Так почему? Я увидела Саброру: он сидел рядом со мной, держа в руке нюхательную соль. Над его запястьем порхали искры — значит, приводил меня в сознание не только с помощью лекарств, но и магией. Я огляделась: ни следа живой тьмы. Официанты из ресторанчика, засучив рукава, поправляли покосившуюся вывеску, рядом с разбросанными скамейками топтались полицейские с самым озадаченным видом. Тихое место. Тихий городок, в котором никогда ничего не происходит. — Ну а что я должна была делать? — ответила я вопросом на вопрос. — Смотреть, как оно вас раскидает по капельке? Саброра усмехнулся, и мне вдруг показалось, что ему понравилось то, что я вмешалась. Ему было хорошо, от того, что он понимал: перед чудовищем он стоял не один. Пусть его спину прикрывала ведьма — но ведь прикрывала. Это ведь очень важно — знать, что ты поднимаешься перед злом не в одиночку. — Он бы не раскидал, — небрежно ответил Саброра. — Как самочувствие? Я прислушалась к себе. Вроде бы все было нормально, но почему-то я готова была поклясться: если сейчас я решу колдовать, то у меня ничего не получится. — Все в порядке, — ответила я, и Саброра устало принялся навинчивать крышечку на пузырек с нюхательной солью. — Что это было? Послание от нашей знакомой? — Несомненно, — Саброра помог мне подняться. — Она ведьма, которая использует в магии силу воды. Я поймал небольшие личные оттиски ее волшебства в той твари, которая шла из моря. Мы медленно двинулись по изрытому песку к дорожке, которая вливалась в мостовую и убегала вверх по улице. Город не спал. Во всех домах горел свет, из окон высовывались зеваки, стояли, переговариваясь, возле домов. Я знала, что в утренних газетах напишут что-то вроде «Столичный инквизитор в отставке спасает Марнахен при помощи ведьмы!» Все теперь будут знать, что я ведьма. И в «Белую цаплю» будут заглядывать еще и любопытные — те, кому страшно интересно узнать, как это я захомутала такого, как Саброра, при всей его ненависти ко мне подобным. И эти любопытные обязательно станут перешептываться о том, что наверняка я захомутала Саброру через какие-то свои выдающиеся постельные умения, не иначе. Мне сделалось противно. Мы прошли мимо закрытой «Белой цапли», и я подумала: Лука же здесь живет, ведет свое дело, и никто ему в нос не тычет его ведьмовством. Может, и со мной обойдется. Ну не могла же я оставить его там одного! Это было бы неправильно. Совсем неправильно. — Так все же почему? — полюбопытствовал Саброра, когда мы свернули на ту улицу, которая вела к его дому. Отсюда было видно, что в особняке горят все окна: взволнованные слуги ждали господина. Гвидо наверно не спал. Големам почти не нужен сон — я читала, что им достаточно прикорнуть на четверть часа, чтобы снова чувствовать себя сильными и бодрыми. А вот с глиной, из которой они состоят, все намного интереснее. Для неизбежного ремонта ее должны были привозить только из тех мест, в которых был создан голем… — Лучше скажите, как я смогла это сделать, — ответила я. — Моя магия была запечатана. Она и сейчас запечатана. Саброра пожал плечами. — Скорее всего, это был сильный эмоциональный порыв, — он усмехнулся и признался: — Честно говоря, для меня это неожиданно. Я понимающе кивнула. Что тут еще можно ожидать? Энцо Саброра посвятил жизнь уничтожению таких, как я — и ведьмы искренне отвечали ему взаимностью. — Вы ведь тоже меня спасли, когда убили тех свиней, — ответила я. — Так что можно сказать, я отдаю долги. Потому что… — я понимала, что буду говорить очень глупые с точки зрения Саброры вещи, но не могла не сказать. — Потому что не все ведьмы такие, как наша новая знакомая и та, которую вы убили с фамильяром за компанию. Мы можем быть и другими. Я ожидала, что Саброра станет спорить и приводить примеры разной степени кровавости и злобы — но он наверно слишком устал для спора. Мы вошли в ворота его особняка, миновали темный спящий сад, полный свежих запахов цветов, и поднялись по ступеням. Двери распахнулись, и я услышала голос Гвидо: — Господин Энцо! Слава Богу, вы живы! Я уж не знал, что и думать! Саброра вошел в дом, с неподдельной любовью обнял старого голема за плечи и умиротворяюще произнес: — Все со мной в порядке, тебе не стоит переживать. Ты знаешь, я смогу с этим справиться, — Гвидо укоризненно покачал головой, и Саброра добавил, еще больше став похожим на подростка, который оправдывается перед родителем: — Видел бы ты, какие чудеса героизма проявила Эрна! Гвидо бросил выразительный взгляд в мою сторону и ответил: — После аннексии Карнавалдо я думал, что видел все. Но и подумать не мог, что ведьма встанет рядом с инквизитором и будет защищать людей от чудовища. Я улыбнулась, понимая, что сейчас об этом говорит весь город — и разговоров этих хватит не на день и не на неделю. — Я законопослушная ведьма, если вы об этом, — сказала я, и Гвидо выразительно поднял глаза к потолку. — Вы ведь не его невеста, я правильно понимаю? Коллега? Саброра развернул старика за плечи и мягко повлек в сторону лестницы. — Гвидо, это очень долгая история, и не для нынешней ночи. Тебе надо отдохнуть. — Не буду спорить, милорд, — вздохнул голем и добавил совсем негромко, так, что я едва расслышала: — Но вы бы все же подумали бы получше о том, кого привечаете в своем доме. Когда он ушел, то Саброра обернулся в мою сторону — только теперь я обнаружила, что стою в центре гостиной, словно забытая вещь, и не знаю, что делать, и куда себя деть. — Спасибо, Эрна, — сказал он. — Я тебе в самом деле признателен. — Надо же! — рассмеялась я. — Не думала, что вы сможете когда-нибудь поблагодарить ведьму. В усталом взгляде Саброры сверкнули энергичные огоньки. — Иди уже спать, невыносимая девчонка, — усмехнулся он. — Пока я не пожалел о своей благодарности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍