Диагноз на двоих

Глава десятая Вторник, 8 сентября, 18:23

Папа: Напомни, на сколько я должен был поставить запеканку в духовку?

Айви: На 30 минут при 180

Папа: А если, чисто теоретически, я разогрел духовку до 230, то тогда на сколько оставлять?

Айви: Боже.

Папа: 🔥

– У кого из вас вчера был первый учебный день? Как все прошло? – Лайла не сияет так ослепительно, как в прошлый раз. Даже одежда у нее менее яркая.

Честно, я понятия не имею, как я сюда попала. Вчера после школы я в какой-то момент приняла решение снова пойти на встречу группы поддержки. Кэролайн как-то это поняла. Час назад она появилась у меня в дверях и спросила, готова ли я. Физически я была готова. Но вот эмоционально – не знаю.

На секунду в кругу воцаряется тишина.

– Вообще я могу сама ответить на свой вопрос. – Лайла, садится прямее, ее голос становится громче. Я всегда восхищалась людьми, которые могут легко говорить с незнакомцами, и Лайла определенно из таких. Она кажется открытой и свободной. – Я окончила старшую школу экстерном, поэтому в прошлом году поступила в колледж.

Лайла откидывается назад, а Паркер кладет руку на спинку ее стула.

– Первокурсники должны жить в общежитии, но меня сочли слишком юной и слишком болезненной, поэтому для меня сделали исключение. Но в этом году я решила переехать в общежитие. Я подумала, что это хороший способ чуть больше почувствовать себя самостоятельной, – как пробная подписка на взрослую жизнь.

Лайла вздыхает, Паркер и Эйвери, сидящие рядом с ней, напрягаются. У меня появляется ощущение, что эти трое понимают друг друга без слов. Как будто они связаны на определенном уровне.

– Но все оказалось не так просто, – наконец говорит Лайла. Она морщится, как будто слова причиняют ей боль. – Я не говорю, что все плохо. Просто… тяжело.

– Насколько тяжело? – спрашивает Эйвери.

– Не знаю, как объяснить. Моя соседка милая и все такое, но мы вообще не говорим о важных вещах. И как я должна сообщить ей, что однажды могу проснуться вся в крови? Или что я всегда должна держать включенную электрогрелку у кровати? Что постоянно хожу к врачу? И зачем мне куча таблеток, которые я привезла из дома? Не знаю, как я могу загрузить этим кого-то еще.

В комнате повисает тишина, но все кивают и переваривают слова Лайлы. Я глубоко вздыхаю. Хоть я и не говорю об этом, но постоянно думаю о подобных вещах. О том, как бы соседка восприняла эту речь. Речь о том, чего я не могу. Обо всем, что я должна делать, просто чтобы функционировать.

Иммунодепрессанты. Побочные эффекты. Хрустящая неподвижность, которую я не могу контролировать. Более низкая продолжительность жизни. Больший риск развития рака и болезней сердца. Усиливающийся распад и снижающаяся подвижность. Я тоже не знаю, как я могу загрузить этим кого-то еще.

– Я не прошу предлагать мне решение проблемы, – вновь начинает Лайла, не смотря ни на кого в отдельности. – Не думаю, что оно существует, кроме того, чтобы просто признаться моей соседке. Но я хотела бы, чтобы это не было так сложно.

И снова господствует тишина, но она не тягостная, скорее это тишина понимания, тишина, которая означает, что мы все знаем, через что она проходит, и что легкого пути нет.

– Ну что ж, Грант, я знаю, что ты умираешь от желания поговорить. – Яркая улыбка Лайлы снова на губах, ее белоснежные зубы сверкают в сторону Гранта.

Я делаю слабый, прерывистый вдох. Крепче переплетаю пальцы, которые держу на коленях. Я всячески пыталась игнорировать его присутствие в комнате, потому что еще не готова это признать. Он сидит прямо напротив меня, но я представляю, что он не здесь, что он где-то далеко от меня. Я чувствую каждое его движение. Как будто могу слышать каждый поворот его тела.

Я не хочу, чтобы он думал, что я его ненавижу. Я просто не могу найти ему подходящее место в своих мыслях. Он в этом не виноват.

Внимание группы переключается на него. Теперь его невозможно игнорировать. Я поднимаю взгляд. Если все мое существование приспосабливается к нему, я могу и взглянуть.

У Гранта растрепанные каштановые волосы, вьющиеся над ушами. Я уже замечала это, однако теперь оцениваю цвет. Волосы Гранта пепельно-каштановые с золотыми прядками, и внезапно я прекрасно улавливаю этот цвет, так что, пожалуй, даже подобрала бы в магазине краску для волос такого же оттенка. Его прическа выглядит до совершенного неряшливо.

У него четкие, угловатые черты лица, густые темные брови и янтарные глаза, которые загораются, когда на него обращают внимание. Он бросает на меня взгляд и мягко улыбается – в улыбке мелькает не просто вежливость, и этого достаточно, чтобы у меня замерло сердце.

Мне нравится это ощущение. Правда, слегка пугает то, какой эффект может иметь одна лишь улыбка.

Его точно можно назвать привлекательным молодым человеком – этот термин использует мама, когда пытается свести меня с сыновьями своих подруг. Но более того, он милый, невыносимо милый. Про таких обычно говорят, что он и мухи не обидит, и, скорее всего, он всегда вежлив с официантами. Грант такой милый, что на годы вперед станет моим определением слова «милый». Он еще и слова не сказал, а я уже очарована.

– Школа – полный отстой, – говорит он.

Все смеются. Кажется, что он одновременно флиртует со всеми и только со мной.

Он не ждет ничьего ответа, чтобы продолжить. Спортзал – его сцена, и это вступительный монолог в его собственном шоу.

– Там всегда одно и то же. Те же люди, то же место. Тот же шкафчик, те же кабинеты. Третий год старшей школы – это как быть последним в гонке. Ты знаешь, что не победишь, так что просто ждешь конца. И это длится чертовски долго.

Некоторые фыркают от смеха. Я осматриваюсь. Все от него в восторге. По крайней мере, не я одна. Грант такой обаятельный, что почти ослепляет. Его мощная социальная энергия невыносима для моих нежных органов чувств.

– И все здоровы. Бегают по коридорам или делают сальто на траве. Раздражает. Вот почему я дружу с больными – здоровые люди раздражают.

Большинство смеется. Я думаю, что тоже могла бы, но потом его лицо становится серьезным. Брови опускаются, и он скрещивает руки на выцветшей футболке с логотипом «Нирваны».

– Не знаю, – говорит он, пожимая плечами. – После того как месяцами общаешься только с теми, кто все понимает, возвращение к нормальным людям – какими бы они ни были – ощущается так…

– Как будто ты притворяешься здоровым.

Не знаю, что это было. Я подумала об этом, а потом слова сами собой вылетели изо рта. Я прижимаю ладонь к губам, чтобы эта ошибка не повторилась.

– Да. Именно так. – Он смотрит на меня, и между нами пробегает какая-то волна. Интересно, кто-нибудь еще видит эту невидимую вспышку чего-то необъяснимого?

Даже когда говорит кто-то другой, я все равно ощущаю странное притяжение.

Девушка через два стула от меня, Стелла, рассказывает о своем первом школьном дне. Свою реплику пару раз вставляет Кэролайн. Я не вникаю. Я слишком занята разглядыванием стены справа от Гранта. Я так этим занята, что не замечаю, как проходит целый час, пока рядом не появляется Кэролайн. Похоже, мне тоже пора вставать. Кэролайн обнимает некоторых людей и затем спрашивает, готова ли я ехать. Я киваю, но еще не готова ни с кем обниматься – я видела их всего дважды.

Когда я встаю, то чувствую, что Грант смотрит на меня. Вокруг меня образуется теплое сияние, из-за которого внутри все обмякает, а нервные окончания искрятся.

Мы уходим, оставляя в зале наш эмоциональный оазис. Почему-то мне не хочется пересекать эту линию: не хочу возвращаться в реальный мир, где надо ходить в школу и общаться с непереносимо здоровыми друзьями.

Солнце только что начало садиться, и оно слепит мне глаза. В последний момент я оборачиваюсь и смотрю через плечо.

Глаза Гранта прямо там, смотрят на то же заходящее солнце. Он улыбается мне – мягче и застенчивее, чем раньше. Улыбка еще никогда не действовала на меня так сильно.

Кажется, что моей ответной улыбки недостаточно. Я не могу так мало предложить в ответ на подергивание губ, от которого замирает сердце.

Кэролайн открывает входную дверь зала. Я слышу звон колокольчика. Это моментально уничтожает магию, и суровая влажность настигает меня в затылке. Грант все еще смотрит на меня, не разрывая зрительного контакта.

Я поднимаю руку и слегка машу пальцами, но они все равно начинают хрустеть.

Я хочу сохранить в бутылке это солнечное мгновение, чтобы я могла наслаждаться им вечно.