Диагноз на двоих

Глава шестая Вторник, 25 августа, 12:49

Итан: может, брауни сделаешь?

Айви: Ты умрешь, если скажешь пожалуйста?

Итан: возможно

Айви: Какой же ты говнюк. Завтра сделаю.

– Ты сегодня пойдешь со мной? – спрашивает Кэролайн.

Я была так занята вмешиванием масла в тесто для хлеба, что не услышала, как она вторглась на мою территорию. Это был первый рецепт, который я усовершенствовала. Кэролайн терпеть не могла магазинный безглютеновый хлеб, поэтому я возилась с бабушкиным рецептом, пока не получилось идеально. Так и родился мой вызов.

– Пойду с тобой куда? – Я откладываю тесто и вытираю одеревеневшие руки. Когда пальцы начинают пульсировать, я по очереди сгибаю и разгибаю их. Затем вращаю запястьями, надеясь, что Кэролайн не слышит хруста. Так быть не должно. В недельном цикле приема лекарств сегодня должен быть хороший день. А я чувствую себя так, будто уже прошла чистилище и спускаюсь прямо в ад.

– В группу поддержки. Сегодня вторник. – Кэролайн смотрит на меня так, будто это очевидно. Как будто летом нужно следить за тем, какой сегодня день недели.

Легче позволить себе погрузиться в мысли о масле и безглютеновой муке. Я подхожу к полочке со специями, пытаясь решить, что добавить в хлеб на этой неделе. Выбираю розмарин и тимьян.

– Где мои любимые мерные ложки? – спрашиваю я, копаясь в ящике, где хранятся пекарские принадлежности.

– Вон там целый набор, – говорит Кэролайн, указывая на переднюю часть ящика.

– Это не те. Кто последний разгружал посудомойку? – Я со стуком закрываю ящик.

– Ты. – Кэролайн складывает руки на груди. Я знаю, что скоро она потребует ответа. Я просто не знаю, что ей сказать.

Я возвращаюсь к столу, на котором лежат заготовки для теста. А вот и мои любимые мерные ложки, прямо рядом с контейнером с домашней безглютеновой мукой. Ну конечно, я их уже достала. И конечно, уже забыла об этом. Я раздраженно вздыхаю, и волосы отлетают от лица.

– Неудачный день? – спрашивает Кэролайн.

Я киваю. Не знаю, что еще сделать. В голове туман, мысли путаются, а руки и ноги отяжелели и не слушаются. Как будто меня переехал автобус. Этот автобус в последнее время появляется все чаще. Хотела бы я почувствовать себя лучше – или хотя бы не выглядеть такой разбитой.

– Ты так и не ответила на вопрос.

– Иди одна. У меня сегодня нет сил.

По крайней мере, это правда. У меня ни на что нет сил.

Кэролайн берет ключи и открывает входную дверь. Я начинаю прощаться, но тут она просовывает голову в кухню.

– Я передам от тебя привет Гранту.

Взволнованная, я бросаю мерные ложки и рассеянно насыпаю в миску целые горсти специй. Если хлеб будет на вкус как домашнее мыло, так Кэролайн и надо. Как бы я ни старалась не думать о том круге стульев, в основном я старалась не думать об одном конкретном стуле.

Меня еще никто так сильно не интересовал. Я хочу знать о нем все. Я хочу знать, бывает ли у него такое чувство, будто мозг и тело работают на разных частотах. Будто все провода в теле перепутались.

Вот почему я сегодня не иду. Настоящая причина. Потому что, хоть я и думала о нем всю неделю, я не хочу чувствовать себя старой развалиной, когда увижу его снова.

Вымешивая тесто, я думаю о Гранте. Интересно, какое лекарство он принимает? Во сколько лет ему поставили диагноз? Я накрываю тесто полотенцем, чтобы дать ему подняться. А вдруг мы ходим к одному врачу? Может, мы даже были в клинике одновременно? Всегда ли он сидит, вытянув ноги перед собой, как на прошлой неделе? Всем ли он улыбается так же, как мне?

– Уже пора снова печь хлеб? – Мама входит на кухню и прислоняется к холодильнику.

– Кто-то съел последний кусочек и не потрудился сказать мне об этом. – Наверняка это был Итан. Если в доме происходит что-то невыносимое, обычно я обвиняю Итана. Мама поднимает полотенце, чтобы понюхать тесто. Я хлопаю ее по руке.

– Розмарин? – спрашивает она. – Надо было назвать тебя Розмари.

Я тихонько фыркаю. Начинаю ощущать в руках последствия вымешивания теста. Боль распространяется все выше и застывает в плечах. Запястья не двигаются, а пальцы как будто состоят из скрипучих костей.

Мама начинает прибираться. Она протирает от муки столешницу, а я расставляю по местам специи. Она явно хочет поговорить. Я ставлю последнюю баночку на полку и разворачиваю ее этикеткой вперед.

– Как ты, готова к школе? – Мама кладет последнюю тарелку в раковину, полную мыльной воды, и принимается мыть посуду.

Я еле сдерживаю стон. Простой ответ – нет. И мне не хочется придумывать более сложные.

– Вроде да, – бормочу я. Мне нравится по утрам валяться в постели, а днем готовить, а тут придется вставать по будильнику и общаться с людьми. Я беру полотенце и начинаю вытирать посуду, которую только что помыла мама.

– Ты планируешь пойти на дискотеку? – Мама откладывает тарелку в сторону, и ее руки застывают над раковиной.

– На какую дискотеку? – Как только слова вылетают изо рта, я понимаю, что это неправильный ответ.

Я могла просто сказать нет. Я не хожу ни на какие дискотеки. Никогда. Мне кажется, Рори что-то упоминала, но это было давно и уже вылетело у меня из головы.

– Дискотека в честь начала учебного года. Мы с Кэролайн идем покупать ей платье в эти выходные.

Я отворачиваюсь, чтобы убрать стопку тарелок – а на самом деле чтобы потянуть время.

– Я не думала об этом. – Даже не хочу смотреть на маму. Не хочу увидеть сочувствие в ее глазах.

– Летом ты почти не проводила время с друзьями. Я подумала, что ты захочешь увидеть их перед школой, может, даже повеселиться.

Я вздыхаю. Во-первых, слово «друзья» – ошибка. Множественное число предполагает, что друзей несколько, а друг у меня только один. Во-вторых, летом я не встречалась с Рори. Ни разу. Я не видела ее с последнего учебного дня. Мы разговаривали, переписывались. Она звала меня погулять, но я все время придумывала отговорки. Так что ситуация с моими друзьями в лучшем случае непростая.

А главное, мамино представление о веселье полностью противоречит моему.

– Не волнуйся. Мы точно увидимся в школе.

Это правда, хотя звучит как-то жалко.

Не то чтобы мне наплевать на Рори. Просто в какой-то момент энергия, которую я тратила на общение, понадобилась… для кое-чего другого. И теперь у меня так быстро садится батарейка, что на дружбу не хватает сил.

Облокотившись на край раковины, мама смеряет меня взглядом. Про посуду все забыли.

– И все-таки я волнуюсь. – Она шумно сдувает волосы со лба. – У тебя как будто вообще нет жизни за пределами дома.

Мне отчаянно хочется закатить глаза. Или удариться головой о стену. Или выскользнуть из комнаты. У меня нет жизни за пределами дома. Этого нельзя отрицать. Но мама не понимает, что меня все устраивает.

Мы стоим у стола, молча глядя друг на друга, – именно такого неловкого молчания я всегда стараюсь избегать.

– Это из-за РА? – Мама морщится, будто слова кислые на вкус. – С тех пор как ты заболела, тебе стало как-то тяжелее… в общении, я имею в виду.

– Разве мне не стало тяжелее почти во всем? – Обычно я стараюсь не быть такой пессимисткой. Не зацикливаться на мыслях о болезни. Из-за них суставы как будто распадаются быстрее.

Но мне и правда стало тяжелее. Я быстрее устаю, чаще испытываю боль. Мозг больше не работает так, как раньше. Мне приходится все время думать о лекарствах, походах к врачу, побочных эффектах и прогрессировании болезни.

И все это влияет на мою социальную жизнь.

– Наверное, ты права. – Мама обмякает, ее голова падает вперед, как будто шея больше не может ее удерживать. – Но не беспокоиться я не могу.

Беспокойся о себе, хочется мне ответить. Ты тоже больна.

– Я подумала, что группа поддержки тебе поможет, но ты не хочешь туда возвращаться. – Теперь она говорит как будто не со мной. Судя по тому, каким тихим и задумчивым стал ее голос, она просто думает вслух.

Я застываю.

– Разве группа поддержки не для Кэролайн?

Не знаю, как я не заметила этого раньше. И как я раньше не догадалась? Кэролайн во мне не нуждается. Она никуда не боится ходить в одиночестве. Я должна была сразу все понять.

– Мы не пытались тебя обмануть, честно, – говорит мама торопливо. – Кэролайн правда хотела пойти. Я просто подумала, что тебе это тоже пойдет на пользу.

Я не чувствую себя обманутой. Я лишь чувствую, что они сговорились у меня за спиной. Постойте… Так это же и есть обман.

– Нет, ты подумала, что мне нужно пойти. Почему не сказала?

Мама смотрит на меня своим фирменным взглядом. Мои родители постоянно шутят, что Кэролайн можно заставить слушать словами, Итана – действиями, а я всегда отвечаю на один этот взгляд.

– Я не могла тебе этого сказать. – Мама выпрямляется. Она очень высокая. Я думала, что однажды догоню ее, но, похоже, этот корабль уже ушел. – Ты бы не стала слушать, и ты бы не пошла.

Тут уж не поспоришь. Это правда, хоть и горькая. Видимо, они сочли мою социальную жизнь настолько жалкой, что решили вмешаться.

Я трясу головой и делаю шаг назад. Тепло из духовки согревает тазобедренные суставы и мышцы на ногах. Это восхитительно, даже несмотря на неудобный разговор.

– Чтобы ты сделала что-то для себя, мне пришлось убедить тебя, что это для кого-то другого.

Я отвожу взгляд. Мамины глаза слишком честные. И видят меня насквозь.

Я смотрю через кухню в столовую. Наша прошлогодняя рождественская фотография висит в огромной темной раме над камином. Родители стоят в обнимку по центру. Итан сидит впереди на земле, улыбаясь до ушей. Мы с Кэролайн – по обе стороны от родителей, будто поддерживаем их.

Кэролайн стоит твердо и уверенно, одна нога чуть впереди, будто всю жизнь работает моделью. Я стою, если это вообще можно так назвать, согнувшись в талии, и смеюсь над чем-то, что сказал Итан. Если я правильно помню, он говорил, что снег просочился ему в штаны. Как будто его кто-то заставлял садиться на замерзшую мокрую траву. Я не помню, болели ли у меня тогда ноги, как обычно бывает, когда идет снег. Не помню, какие уроки тогда пропустила. Помню лишь, как хохотала.

Я каждый день хожу мимо этой фотографии и каждый раз думаю о том, как редко вот так улыбаюсь. Ни с другими людьми, ни в одиночестве перед зеркалом такого не бывает. Только с ними. Так что да. Возможно, я забочусь о них больше, чем о себе. Что тут плохого? Нет, ну серьезно!

– Ты все время помогаешь другим, – говорит мама возмущенным тоном.

Я поднимаю на нее взгляд. Это же мечта всех родителей – чтобы дети заботились друг о друге.

– Я благодарна тебе за это. Правда. Просто я чувствую вину за то, что ты постоянно за всем здесь следишь. Ты же не Золушка.

– Ой, да брось. Если бы я часами драила полы, как она, то совсем бы не смогла разжать пальцы. – Я улыбаюсь, потому что это шутка. Мама выдавливает смешок, но только из жалости.

Я не такая, как все. Я всегда буду чем-то отличаться. И этим чем-то я не готова делиться с миром.

Дома все иначе. Во дворе на велосипеде катается Итан, жар духовки приятно греет мои руки, сцепленные за спиной. Здесь безопасно. Здесь дом, и я не про бежевые стены и семейные фотографии. Дом – моя крепость, и мне не хочется ее покидать, особенно ради громкой музыки и подруги, которую я не видела несколько месяцев.

– Не знаю, мам.

– Просто подумай насчет танцев, ладно? Разве не приятно будет увидеть друзей? И хоть разок повеселиться?

Я вижу в ее глазах мольбу. Я слышу то, что она не говорит. Оно где-то там, в тишине, между ее словами: ради меня.

Она права. Я бы не пошла на танцы ради себя, но для нее я сделаю что угодно. Даже это.

Время от времени даже Золушки ходят на бал.