Диагноз на двоих

Глава вторая Вторник, 18 августа, 16:32

Кэролайн: Можешь угомониться пжл? Я тут своих мыслей не слышу.

Айви: Отвянь.

Кэролайн: А что ты делаешь?

Айви: Бабушкин соус маринара.

Кэролайн: Забудь. Продолжай.

Я на кухне, как и всегда. Остальные домочадцы шатаются где-то рядом. Кто-нибудь скоро заглянет спросить, что я готовлю на ужин. Скорее всего, мама. Думаю, это она сейчас смотрит телевизор в гостиной: идут новости, и я слышу что-то про пробку на трассе I–85. В Шарлотте всегда пробка на I–85.

На секунду я перестаю нарезать лук; из-за тумана перед глазами кусочки выходят неровными. Я тру глаза рукавом своей изношенной черной футболки. Сегодня я чувствую себя лучше: меньше тошнит, суставам легче, а настроение хорошее, даже несмотря на слезы от лука.

– Как здесь вкусно пах… Стой, ты плачешь? – спрашивает мама, когда входит на кухню.

Она прислоняется к островку, за которым я работаю, и у нее на лице я замечаю тусклые розовые следы от декоративной подушки. Получается, новости она не смотрела – она их проспала.

Я показываю на нарезанные кусочки лука. На самом деле ужин пока ничем не пахнет; даже лук я еще не готовлю. Видимо, она чувствует запах из открытых баночек со специями. Я всегда так делаю – сначала открываю специи. Мне нравится их едва уловимый аромат. В моем воображении именно так пахнет на съемках кулинарных программ.

Мама садится за обеденный стол, а я кладу мелко нарезанный лук и большую порцию измельченного чеснока в мою любимую кастрюлю. Раздаются шипящие аплодисменты, потому что масло я довела до идеальной температуры. Нет ничего лучше этого звука.

– Как прошел твой день? – спрашивает мама.

Я думаю над ответом.

– Хорошо. Как обычно. – Очередной летний день. Спала совершенно точно слишком долго, делала совершенно точно слишком мало. Готовила. Смотрела по телевизору, как другие люди готовят. Конец. – Я начала смотреть старый сезон «Худшего повара в Америке». Один из участников пытался приготовить каре ягненка в микроволновке.

– Уверена, ты восприняла это как личное оскорбление, – замечает мама.

Так и есть, но я повеселилась. Плохая готовка для меня – лучший способ снять напряжение. Вспомнив об этом, я мысленно усмехаюсь.

– А как прошел твой день? – спрашиваю я, нарезая помидоры, чтобы закинуть их в кастрюлю.

У мамы самый разгар подготовки к новому учебному году. Она социальный педагог[5] и сейчас по уши в бумажной волоките и вступительных тестах. Я чувствую, как на нее накатывает усталость. Даже отсюда заметно, как напряжены ее плечи.

– Видела бы ты мой кабинет! Он выглядит прямо как наша кухня, когда ты в ней похозяйничаешь. – Мама улыбается и проводит пальцами по лбу, будто пытаясь разгладить намечающиеся морщинки.

– Не знаю, о чем ты говоришь! Я всегда за собой убираю.

Чтобы наглядно это доказать, я смахиваю капли томатного сока, выпрыгнувшие из сверкающей серебристой кастрюли. И даже бабушкины карточки с рецептами отодвигаю подальше от опасной зоны.

Я помню их все наизусть, но они для меня больше чем просто слова, нацарапанные на потрепанной, пожелтевшей бумаге. Я бросила себе вызов: хочу сделать все бабушкины рецепты безглютеновыми, а значит, безопасными для всей семьи. Бабули давно с нами нет, а я уже много лет готовлю безглютеновые блюда, поэтому думала, что это будет легко, что за лето можно управиться. Но лето незаметно подходит к концу, а я все еще не адаптировала кучу рецептов.

– Вот бы за мной тоже кто-нибудь убрал, – вздыхает мама.

– Возьми завтра с собой Кэролайн. Ты же знаешь, у нее талант наводить порядок.

Только благодаря моей старшей сестре мы можем что-либо найти в доме, а кухня работает как на военном корабле. Или как в «Железном шеф-поваре»[6]. Кухни из «Железного шеф-повара» мне знакомы гораздо лучше корабельных.

– Кстати, о Кэролайн… – начинает мама.

Кэролайн собственной персоной появляется в дверях, одетая на выход. В смысле, не на выход в свет, а просто куда-то. В свет она выходила вчера вечером, хотя вчера был понедельник. Наверное, летом каждый день как выходной. Сдается мне, она была на свидании – она этого не говорила, но домой пришла после полуночи. Хоть я и счастлива на своей кухне, с ложками, поварешками и кулинарными книгами, в чем-то мне все равно хочется быть похожей на Кэролайн.

Я завидую ее непринужденности, ее уверенности в себе. У нее нет социальной тревожности – да и вообще какой-либо. Даже повязка на ее темно-рыжих волосах будто бы сверкает. Кэролайн во всем меня превосходит. Джинсы на ней сидят лучше. Разговаривает она свободнее. Она реально любит выходить на улицу. Не знаю почему, но любит. Мы такие разные – даже странно, что сестры.

Нас называют ирландскими близнецами. Не конкретно нас, а всех детей с небольшой разницей в возрасте. Хотя из-за рыжих волос и зеленых глаз мы и правда выглядим как ирландские близнецы.

– Да, кстати, обо мне. – Кэролайн улыбается. За семнадцать лет я поняла, что эта улыбка может значить только одно: сейчас у меня будут неприятности. Однажды она уговорила меня залезть вместе с ней на дерево и улыбалась тогда точно так же.

Я отворачиваюсь, пробую побулькивающий соус маринара и добавляю еще орегано. В бабушкином рецепте не сказано, сколько его нужно, – ей всегда подсказывало сердце. Я чуть было не хватаю кинзу вместо орегано, но Кэролайн из тех людей, кто считает, что кинза на вкус как мыло, так что еще чуть-чуть, и катастрофы было бы не миновать. Вообще, кинзе не место рядом с орегано. Специи должны стоять по алфавиту. Я начинаю приводить их в порядок, но тут замечаю, что мама с Кэролайн смотрят на меня.

– Айви, подойди и присядь. – Мама жестом зовет меня в столовую, садится за наш огромный деревянный стол и похлопывает по соседнему стулу. У меня нет настроения для серьезного разговора. Честно говоря, у меня вообще нет настроения разговаривать.

– Спагетти, круто! – На кухне появляется Итан и сразу подходит к плите.

– Не смей! – Я направляю на него деревянную лопаточку, зная, что он вот-вот залезет пальцем в кастрюлю. Он тянется мимо меня, достает из ящика ложку и пробует соус.

– Видишь, никаких пальцев, – поддразнивает он.

– Верни ложку на место! – говорю я как можно более грозно. Он ростом с меня, так что у меня нет былого преимущества. Итан снова тянется через меня, как будто и вправду собирается бросить свою слюнявую ложку обратно в ящик. – Фу, гадость! Помой сначала!

– Дети, можете хоть минуту вести себя прилично? – Если существует способ властно умолять, то мама делает именно это. Итан бросает ложку в раковину и выходит из комнаты. С правилами приличия он незнаком. – Айви, дорогая, – снова начинает мама, – нам надо поговорить.

Боже, как я ненавижу эти слова. Перед серьезным разговором, когда надо сидеть лицом к лицу, жизнь как будто замирает. Поговорить-то я могу… но только склонившись над плитой или с руками в муке.

Я с недовольным вздохом сажусь во главе стола, краем глаза наблюдая за побулькивающим соусом. Может, если постараться, мне удастся представить, что я все еще помешиваю его у плиты. Кэролайн так и стоит, прислонившись к дверному косяку и аккуратно скрестив ноги, чтобы не поцарапать свои белоснежные кроссовки.

– Я была у доктора Энтони на прошлой неделе… – Как только мама начинает говорить, у меня в голове всплывают тревожные уведомления, как будто мозг подцепил компьютерный вирус. Мамины визиты к ревматологу – стандартная процедура в нашем доме. После рождения Итана у нее диагностировали волчанку, и я уже не помню тот отрезок времени, когда ее болезнь не была частью нашей жизни.

Но обычно мы не обсуждаем подобные визиты к врачу – уж точно не неделю спустя. Я чувствую мурашки на затылке. Если она заговорила об этом, значит, произошло что-то плохое. Волчанка – туча, нависшая над нашим домом и готовая в любой момент разразиться дождем. Неужели что-то случилось? Мне бы уже сказали. Папа тоже был бы здесь. И Итан. Я видела ее последние анализы крови. Они были хорошие – или нет?

– Да все хорошо, не пугайся ты так, – говорит Кэролайн. Она слегка расслабляется, и я тоже. Я и не осознавала, с какой силой сжимала руки под столом. А теперь не могу ими пошевелить. Ой…

– Да, да, все в порядке. Извини, стоило с этого начать. – Мама улыбается. – Просто… в приемной я увидела листовку группы поддержки.

Я слегка оживляюсь. Это хорошо. Мама не всегда серьезно относится к своей болезни. Группа поддержки пойдет ей на пользу. Она слишком много работает и мало отдыхает. Может, группа ей поможет.

– Она для подростков. Таких, как мы, – говорит Кэролайн.

– Что значит «как мы»? – У меня не сразу получается сложить пазл воедино. Помимо внешности, у нас с Кэролайн не так много общего. Кроме того, что мы сестры и почти близнецы, нас почти ничего не объединяет. Потом до меня доходит.

– Детей с хроническими заболеваниями. – Мама не шепчет и не понижает голос, как это делают некоторые люди, говорящие о хронических болезнях так, будто рассказывают ужасный секрет. Я ценю это, но все равно напрягаюсь всем телом.

Разговор был не о маме. А о нас.

Я хочу свернуться калачиком и выкатиться отсюда. Или найти способ отправиться в прошлое и сделать так, чтобы этого разговора никогда не было.

Но я просто жду, что скажет Кэролайн. Ей всегда есть что сказать.

– Я подумала, что будет здорово поговорить с кем-нибудь, кто нас поймет.

– А мы разве не этим сейчас занимаемся? Мы есть друг у друга. Никто из нас не одинок.

– Ну пожалуйста. Я не хочу идти одна.

Я смотрю на сестру. В ее глазах есть что-то искреннее. Я знаю, что с самого детства, когда у Кэролайн диагностировали целиакию[7], она чувствовала себя не такой, как все. Из-за этого ее жизнь отличается от жизни ее многочисленных друзей. Я ничего подобного не чувствую. По крайней мере, пытаюсь не чувствовать. Ревматоидный артрит[8] у меня диагностировали чуть больше года назад, но я не сомневаюсь, что это чувство инаковости будет только расти.

Я задумываюсь. Они молчат, зная, что с ходу я не соглашусь. Чего они от меня хотят? У меня социофобия, что тут непонятного?

Я скажу нет. Раз уж я не хожу на вечеринки и не разговариваю с людьми ради развлечения, то уж точно никуда не пойду, чтобы поговорить о своей болезни.

Ни за что.

Никогда в жизни.

– Ты знаешь, что я там буду молчать, – слышу я свой голос.

Я не хотела этого говорить. Даже не понимаю, как так получилось, – слова будто сами собой вырвались изо рта.

Похоже, я просто не способна ей отказать. Все из-за глаз. Это те же самые глаза, которые я каждый день вижу в зеркале, на том же самом лице, но я просто физически не могу сделать обиженное выражение, которое появляется у нее, когда что-то идет не так, как она хочет.

Вообще, наш типичный компромисс. Если мне не придется ни с кем разговаривать, я потащусь куда угодно, лишь бы Кэролайн отстала. Так что какой смысл спорить сейчас?

– Никто не будет заставлять тебя говорить, – обещает мама.

– Говорить буду я. Я просто не хочу идти одна.

Я представляю, как Кэролайн идет одна куда бы то ни было. Из невидимых колонок играет музыка. Вентилятор включен на полную мощь. На потолке зажигаются прожекторы, выгодно освещая ее лицо. Яркость и живость Кэролайн заметны каждому, кто на нее смотрит.

Я совсем другое дело. Если рядом со мной будет что-то яркое – скажем, самый яркий солнечный луч, который видели в Северной Каролине, – я спрячусь за ним со своими разрушающимися суставами и огромным количеством веснушек.

Бульканье усиливается, а это значит, что соус перегревается. Я вскакиваю на ноги и ударяюсь коленом о стол. Оно пульсирует болью, но ненамного сильнее, чем обычно.

– И когда собрание группы? – спрашиваю я. Я помешиваю соус – это успокаивает, хотя есть угроза, что пальцы вокруг лопаточки не разогнутся.

– Сегодня вечером. Выходим через полчаса.

Я прислоняюсь лбом к дубовым шкафам. Это же самая настоящая засада. Они подстроили все так, чтобы я не смогла отвертеться.

Мне надо переодеться. И сделать что-то с вороньим гнездом на голове. Даже спагетти сварить не успею. Я выключаю плиту, накрываю кастрюлю крышкой и вздыхаю. Указываю на маму красной от соуса лопаточкой. Она улыбается, потому что знает, что выиграла.

– Не дай бог Итан что-то тронет, пока меня не будет.