Её чужая дочь

Глава 28

Каждое мгновение, проведённое рядом с Русланом, я твержу себе о том, что нас не связывает ничего, кроме дочери. Упрямо, настойчиво пытаюсь сохранять выстроенную дистанцию. Ту стену, которую возвела с самого первого дня в турагентстве, но временами она всё равно даёт брешь.

На следующий день после проверки в больнице я собираюсь наведаться в свой дом – дом, который остался после моих родителей, и в котором сейчас живёт семья тётки.

Вчера было совершенно не до того: Руслан уезжал на встречу с адвокатом, а я весь вечер провела с Мией. Мы гуляли по побережью, ели сахарную вату и просто общались. Да, с трёхлетним ребёнком есть о чём поговорить.

Мне не терпится наверстать упущенные годы, и я готова круглосуточно быть рядом с малышкой, несмотря на обстоятельства.

Адвокат предлагает Руслану пойти на опережение, но что конкретно они будут делать, я не знаю. Понимаю только, что зря Селиванов начал копошиться во всём этом, но и не виню его, ведь мужчина хотел как лучше.

Я и сама хочу узнать, наконец, всю правду, именно поэтому собираюсь поехать к тётке. Моя интуиция упрямо твердит, что все ответы надо искать там, хотя мотивов у тёти Любы поступать со мной так жестоко, не было. По крайней мере, я о них не знаю.

– Я поеду одна, – пытаюсь поставить Руслана перед фактом, но звучат мои слова так, будто я прошу совета. Или, что ещё страшнее, разрешения.

Мужчина покачивает головой, не одобряя моего решения. Но ехать с ребёнком в дом, где проживает тётка, я не хочу.

Гостиница, в которой мы остановились, стоит на окраине посёлка, а вот дом моего отца находится ближе к центру. Папа сам его строил, своими большими трудолюбивыми руками.

Воспоминания о погибших родителях причиняют боль и одновременно оставляют на душе добрый светлый след. Я помню, как они любили меня, баловали, старались давать самое лучшее.

Украдкой смахнув непрошенную слезу, сажусь в автобус и пробираюсь в самый конец. Проезжаю пару остановок, выхожу.

Пройдя несколько кварталов, останавливаюсь напротив зелёного металлопрофильного забора, сама открываю калитку.

Медленно иду в сторону входной двери и с каждым шагом всё отчётливей слышу довольно странный шум.

Самый настоящий крик!

Детский плач вперемешку с воплями взрослого человека: раздражёнными и истеричными.

Открываю дверь и прохожу внутрь, переступая через разбросанную на полу обувь.

– Тётя Люба, не надо! – очередной крик кого-то из детей взрывает обманчивую тишину, заставляя меня резко дёрнуться в сторону источника шума.

В ответ звучит отборный мат, от которого хочется закрыть уши. Но печальнее всего, что я узнаю в этом потоке брани голос родной тётки.

Добегаю до комнаты, которая стала эпицентром хаоса, и прирастаю к полу, едва не закричав от ужаса.

– Мама! Все должны называть меня мамой, – говорит тётя Люба, уперев руки в голые бока.

На ней длинная балахонистая юбка и застиранный посеревший бюстгалтер. По всей видимости, родственница спасается от наступившей раньше времени жары, расхаживая по дому полуодетой.

– Ну, и чё ты молчишь? – она опять повышает голос, а я только сейчас замечаю забившуюся в дальний угол дивана девочку.

Я не знаю её, видимо это кто-то из новеньких.

– Ещё раз ты назовёшь меня тётей, и я тебя вот этим стулом, – она берёт в руки старый деревянный стул и замахивается им на несчастную девочку, вновь пуская в ход нецензурную брань.

Я не могу больше сохранять своё присутствие в тайне, потому что просто стоять и смотреть на происходящее будет ещё худшим преступлением, чем совершает тётка.

Однако предпринять что-либо не успеваю, потому что в следующее мгновение стул с грохотом падает на пол, а тётя Люба подходит к девочке и прижимает её к себе.

– Не надо меня шугаться, – произносит дрожащим нездоровым голосом и принимается поглаживать воспитанницу по голове.

На первый взгляд развернувшаяся картина может выглядеть мило, но если присмотреться, то кожа вздувается буграми от происходящего. Я сейчас отчётливо понимаю, что моя тётка не в себе, она же самоутверждается за счёт этих несчастных детей.

Ломает их, но при этом свято убеждена, что желает воспитанникам только добра.

– Тётя Люба! – подаю голос и делаю шаг внутрь комнаты.

После увиденного у меня нет желания разговаривать с родственницей и даже смотреть на неё, всё внимание перетягивает на себя испуганная всхлипывающая девчушка. Я даже не могу понять, сколько ей лет, потому что она слишком худенькая, но при этом взгляд далеко не детский.

– Евка? – удивляется тётя.

Она была так увлечена «воспитательным» процессом, что даже не заметила, когда я вошла в комнату.

– А что ты здесь делаешь? – очевидно, что я застала родственницу врасплох.

В её немного обезумевших глазах читается испуг, а ещё я замечаю, как дрожат руки.

– Приехала в свой дом, – отвечаю невозмутимо. Я больше не завишу от неё, она не сможет пригрозить мне детским домом, как делала это раньше, и добиться таким образом полного послушания.

И ведь я даже не видела проблемы в таком отношении, наоборот, была благодарна за то, что родственники взяли меня к себе после смерти родителей.

– Ах, это ты… – медленно тянет тётка и поднимается с дивана.

Девочка, до этого боявшаяся шелохнуться, резво подскакивает и выбегает вон, пользуясь тем, что строгая надзирательница переключила всё своё внимание на меня.

Зато мне становится не по себе от того, что тётка медленно двигается в мою сторону. Будто готовится кинуться в драку и повыдёргивать мне все волосы, а заодно и расцарапать лицо, которое так похоже на лицо её покойной сестры.

– Это ты настучала в опеку, да? – произносит, прищурив один глаз. – Они тут вчера весь вечер мне мозги колупали, сказали, что какая-то странная девка приходила, говорила, что у неё ребёнка спёрли!

Что ж, узнаю жителей родного посёлка, все как всегда в своём репертуаре. Им лишь бы поболтать побольше, и неважно, будь то старая бабка или должностное лицо.

– Я всего лишь хотела аннулировать отказ, который мне подсунули в роддоме! – отвечаю несмело. Не знаю, зачем вообще оправдываюсь перед этой безумицей.

Зато подмечаю, что тётка даже не реагирует на моё упоминание об отказе, ни один мускул на её лице не вздрагивает.

А ведь официальная версия не отказ, а смерть.

– Что ты удумала? – шипит на меня ядовитой гадюкой. – Умом что ли тронулась? Умерла твоя девчонка, у-мер-ла! – кричит, вызывая жестокими словами тупую боль в груди.

Хорошо, что я знаю правду, и видела свою дочурку живой и невредимой, иначе не смогла бы так спокойно стоять и слушать эти страшные слова.

– Нет! – продолжаю настаивать на своём. – Моя дочь жива, и кто-то провернул это всё, чтобы продать ребёнка!

Чувствую, как азарт доказать правоту овладевает всем моим существом. Я не хочу даже слышать о том, что моя девочка мертва, и так слишком долго верила в эту ложь.

– Да что ты несёшь, кому придёт в голову продавать ребёнка родному отцу? – выкрикивает в гневе тётя Люба. Она уже дошла до кондиции в своей ярости и ненависти, поэтому не контролирует себя совершенно.

Зато я остаюсь предельно внимательной и не пропускаю мимо ушей чистосердечное признание тётки.

Когда всё случилось три года назад, мы с ней и не обсуждали толком ничего. Я плакала почти постоянно, а она делала вид, что пытается меня утешить. Правда, все её утешения из раза в раз сводились к одному и тому же: она старательно вкладывала в мою голову мысль о том, что моя девочка умерла.

– А откуда ты знаешь, что мою дочку забрал её родной отец? – цепляюсь за небрежно брошенное слово, внимательно наблюдая за реакцией тётки.

Она сейчас выглядит, как загнанный в ловушку зверь. Её испуганный взгляд, вздрагивающее от участившегося дыхания тело, всё говорит о том, что тётка попалась.

– Ответь только на один вопрос: за что? – решаю не ломать комедию и не добиваться от тётки чистосердечного признания, она и так сдала себя с потрохами.

Жду, что она скажет хоть что-то, но вместо этого женщина вдруг вскидывает голову и начинает громко и зычно хохотать. Так одержимо, что по коже бегут мурашки от её смеха, и хочется поскорее покинуть и эту комнату, и этот дом.

Но я терплю, потому что хочу услышать хотя бы короткий ответ. Для меня это важно.

– Да! – одним коротким словом подписывает себе приговор. – Да, я это сделала! – произносит торжественно.

– За что? – повторяю одними губами. – Неужели тебе так нужны были деньги, что ты согласилась продать родную кровь?

У меня в голове не укладывается всё это, ведь в глубине души я всё же надеялась на то, что тётя окажется не причём.

– Деньги? Деньги тут совершенно не причём, я хотела отомстить! – зло прищуривается, делая ещё один шаг в мою сторону.

– Но за что, я же ничего тебе не сделала? – от отчаяния руки безвольными плетьми опускаются вдоль тела. Я чувствую такую дикую слабость, что, кажется, вот-вот лишусь чувств, поэтому немного отступаю и упираюсь спиной в дверной косяк.

– Ты? Нет! – уверенно качает головой, и я окончательно перестаю что-либо понимать. – А вот твоя мать… Она влезла в наши отношения с твоим отцом, из-за неё я потеряла нашего с ним ребёнка, но ему было плевать, ведь вскоре родилась ты! – выставляет в мою сторону указательный палец, будто заряженное оружие.

Медленно, но верно пазл в моей голове начинает собираться в более-менее внятную картинку, правда многих деталей по прежнему не хватает.

Зато теперь мне понятно, почему тётка называла меня другим именем, и чем именно ей не угодило имя моего отца, в честь которого меня назвали.

– Так отдала бы меня в детский дом, зачем это всё? – задаю логичный закономерный вопрос. Зачем держать возле себя чужого ребёнка, родителей которого ты так отчаянно ненавидела всю жизнь?

Жили бы с дядей, рожали бы своих…

Неужели всё дело в доме, которым тётя пользовалась всё это время, как мой опекун?

– Я просто сказала в роддоме, что ребёнок нам не нужен, – продолжает рассказывать то, что ей самой интересно, пропустив мимо ушей мой вопрос. Как маньяк, которому не терпится поскорее похвастаться своими подвигами. – Очень кстати на смене была моя одноклассница, которая и предложила провернуть эту сделку! – говорит и снова хохочет.

Врач, значит. Теперь понятно, почему руководство больницы так охотно согласилось сотрудничать с прокуратурой. Свою шкуру пытаются прикрыть, потому что тоже замешаны в этом деле.

Смотрю на тётку, но вместо сожаления вижу победное выражение на её лице.

– Как я всё ловко провернула, да?

Тётка гордо вскидывает голову, а я вдруг впервые в жизни чувствую непреодолимое желание ударить живого человека. Едва сдерживаюсь от того, чтобы не расцарапать эту довольную физиономию.

– Хахаль твой только все карты нам спутал, приехал бы хоть на день позже, и уже не нашёл бы ваше отродье, – выплёвывает желчно.

Не знаю, в какой момент моя правая рука начинает жить своей жизнью. Она взмывает вверх и опускается на сморщенное лицо обезумевшей родственницы. Раздаётся громкий хлопок, который одновременно шокирует эту преступницу и отрезвляет меня.

Растерянно смотрю на свою ладонь, а потом, не говоря больше ни слова, выхожу из дома на улицу.