Жена для престижа

Глава 8. Ирэна. Бойтесь "темноты".

Странное дело: вообще я довольно нервный человек – но на работе словно перевоплощаюсь; там я всегда собранная, просто оплот спокойствия и уверенности для коллег и пациентов. Действую чётко, принимаю решения быстро; возможно, это потому, что пока ни один серьёзный провал меня не подкосил. Я научилась находить баланс между знаниями и интуицией; сперва я много лет интуицию отвергала – но два неприятных случая, о которых мне недавно пришлось вспомнить, убедили меня, что интуиция, судя по всему, всё-таки существует, и нельзя её совсем сбрасывать со счетов даже в таком роде деятельности, как медицина, - где на кону часто оказывается человеческая жизнь, её качество и продолжительность.

Я заметила, что Евсей изменился, и не в лучшую сторону. Он начал срываться – пока только на мне, но коллеги уже посмотрели на него с непониманием и даже опаской, когда на последней операции он в самом конце наорал на меня за недостаточную, на его взгляд, расторопность. Это было совершенно необоснованно; зато как напугался пациент, когда, выходя из наркоза, первое, что услышал, - ор хирурга. Если бы это была обычная жизненная ситуация, то у меня на глазах гарантированно выступили бы слёзы досады от такой несправедливости; но на работе я словно перерождаюсь, поэтому срыв мужа меня нисколько не тронул. Операция прошла успешно; я успокоила явно разволновавшегося пациента, что хирург – мой супруг, и он просто осерчал на меня потому, что у него тяжёлый день, по-человечески его можно понять, ведь срываются всегда на самых близких; а с вашим здоровьем, мол, всё будет отлично. До самой палаты я сопровождала каталку с мужиком, заверяя его, что ор хирурга никак не был связан с успешностью исхода операции; затем прошла в кабинет мужа и твёрдо сказала:

- Надо поговорить.

- Я устал. Потом, - бросил Барбаков, сосредоточенно заглядывая в холодильник.

- Сейчас. Это нужно прекращать, если ты хоть немного дорожишь своим рабочим местом и этой должностью. На тебя сегодня уже странно посмотрели. И мне пришлось объясняться с напуганным человеком, который только что вышел из-под наркоза. Нужно прекращать, поверь мне.

- Прекращать что именно? – раздражённо обернулся ко мне фиктивный муж.

- Евсей, если я тебя так раздражаю, необходимо немедленно разойтись.

- Ни в коем случае, - резко отказался тот.

- Что с тобой происходит? Может быть, я сумею помочь?

- Ты понимаешь, Ирэна, - медленно выговорил Евсей, закрывая холодильник и садясь рядом. – Я сам себе не могу толком объяснить, что происходит. Не то что тебе.

- Может, у тебя просто кризис возраста? Или, того хуже, клиническая депрессия? – предположила я. – Ты… точно не хочешь обратиться за помощью?

- Вряд ли моё состояние можно скорректировать медикаментами, - усмехнулся Евсей, и я поняла, что он всё-таки знает, что именно с ним происходит. Возможно, не может толком выразить; но он в курсе, какая именно проблема его гнетёт.

- Хорошо, не буду тебе надоедать. Ты свободен после совещания?

- Да, сегодня вечером свободен. Завтра в восемь утра на отделении конференция, нам с тобой необходимо присутствовать, так что лечь лучше пораньше. Но я целый день не был на воздухе, хочу продышаться. Пройдёмся вечером хотя бы вверх по холму? Там на углу Роял Мэдоу роуд и Краунридж драйв мой хороший приятель живёт, хочу вас познакомить.

Интересно. Ни с кем из друзей, а уж тем более из членов семьи Барбакова я пока вне работы не общалась. Вся жизнь у него на отделении, и приятели - такие же загруженные врачи. Правда, мне пришлось удивиться, когда как-то раз он позвал меня пообщаться по видеосвязи с его родителями, которые жили в России. Те, видно, привыкли к тому, что сын ничего не рассказывает о своей жизни, и потому даже не удивились, что он женился. На видео у них были какие-то заискивающие выражения лиц. Побаиваются собственного сына. Бедолаги.

Вечером после ужина мы свернули с нашей пологой Роял Мэдоу плэйс и медленно брели вверх по Роял Мэдоу роуд. Барбаков показал на дома, стоящие бок о бок:

- Здесь живут две семьи: физик Петров с женой - очень известные исследователи, звёздные астрономы. Делают тут в США расчёты для телескопов нового поколения. Рядом – их дочь с мужем. Я с ними лично не знаком, но говорят, эта дочь нашлась только несколько лет назад. Её в детстве похитили, представляешь. Был суд, мать даже убить после попытались. Слава богу, выкарабкалась. У нас на отделении долечивала простреленный позвоночник, уже ходит, - правда, пока с палочкой. От коллег, у которых она наблюдалась, я и знаю эту историю.

- Какой ужас! – поёжилась я. - Здесь ещё и детей похищают? Небезопасный, однако, райончик! Ты не думал переехать?

- Да нет, девочку похитили в России. Здесь безопасно, круглые сутки всё под наблюдением… Одну жительницу нашего микрорайона полгода назад арестовали - она пыталась убить сестру. Её дом выставлен теперь на продажу за долги их с отцом юридической фирмы. Кажется, её звали Анна... Кстати, вон на углу с Регал Виста драйв – тоже дом русской женщины, Майи Васильевой, её сын в ФБР работает. А дальше – ближе к Сан-Диего фриуэй, отсюда не видно – в ту сторону вниз по холму Регал Виста дом одного репродуктолога, он давным-давно от нас ушёл и основал собственный медцентр, я ещё аспирантом был тогда. Марк Иолковский, живёт с женой и сыном. Так что русских по соседству пруд пруди. Считай, второй "русский район" в Лос-Анджелесе после Санта-Моники. Или третий - после Западного Голливуда.

- Интересно! Спасибо, что показал-рассказал, - откликнулась я. - И ты бы это... Завтра зашёл всё-таки к тому дядечке, которого сегодня оперировал. Извинился за свой ор. Зачем нервировать больного - тебе нужна ятрогения в период восстановления?

- Хорошо. Конечно, завтра зайду во время обхода и всё объясню, - согласился Евсей. - Устала подниматься? Всё, больше подъёма не будет, Краунридж драйв - улица ровная.

- А кто он – твой друг? – полюбопытствовала я.

- Работал у нас на отделении много лет, гениальный нейрохирург. Сейчас с возрастом и по состоянию здоровья оставил работу, уже года три как на пенсии. Но я до сих пор с ним советуюсь по поводу сложных случаев. Валерий Исидорович Зеленцов. Ну! – с сожалением цокнув языком, Барбаков остановился у небольшого дома. – Огни погашены. Уже спать, наверное, лёг.

- Как спать – ведь только полдевятого? – удивилась я.

- Пожилой он уже, да и нездоров.

- Может, просто отъехал?

- Он у нас такой, что кукухой бы не отъехал! Э-э… - Барбаков огляделся в тусклом свете редко расставленных фонарей. - Нет – вон машина стоит. Ладно, пойдём обратно.

Я удержала его за руку.

- Нет, постой. Раз пожилой… Может, зайдём, проверим?

- Да ты что, перестань. Неловко беспокоить. Познакомишься завтра вечером - куда торопиться? Это ведь не к спеху. - Барбаков потянул меня за собой. - Дай отдохнуть пожилому человеку. Нам вообще-то тоже спать скоро ложиться, учитывая завтрашний день.

От спокойствия этого дома веяло чем-то мрачным. Я называю это «темнотой» и отпускаю на волю интуицию. Дважды в жизни я видела «темноту» - и списала её на случайное, ничем не подкреплённое ощущение. В третий раз я совершать ту же ошибку была не намерена – и поэтому решительно, не успел фиктивный муж и слова сказать, полезла через низенькую, в полметра высотой, символическую оградку. Барбаков, вздохнув и покачав головой, был вынужден последовать за мной.

- С чего это он оставил дверь открытой, если лёг спать! – я ускорила шаги, вбежала в дом и включила свет.

Хозяин лежал на полу; рядом валялись пустые упаковки из-под таблеток и записка на английском: “Time to pay” (“Время расплаты").

- Твою мать! – бросился к нему Барбаков; я вызвала девять-один-один – и скоро мы уже ехали в нашу больницу, ту самую, где работали мы с Барбаковым и этот несчастный когда-то давно: ведь она была ближе всего.

Пока мы ехали, я вспоминала два случая, когда уловила вопреки кажущемуся благополучию: что-то не так. И дважды ничего не предприняла...

Первый раз – это случилось на втором курсе… Во Вконтакте у меня в друзьях была приятельница из параллельного класса, с которой мы со дня выпуска из школы общались только дистанционно. Она вдруг сменила аватарку; и, хотя на свежей фотографии она выглядела прекрасно и улыбалась, я ощутила то, что назвала «темнотой». Это было странно: ведь новое фото было снято в яркий солнечный день. Но мне оно отчего-то показалось мрачным, от него повеяло «тьмой». Так сформулировать я смогла гораздо позднее – уже на похоронах. Через несколько дней после размещения этого фото Юля покончила с собой от несчастной любви, о которой никто из нас не догадывался.

Тогда я не придала этому значения; но полтора года назад история повторилась. Я пришла в гости к своей знакомой, которая была на три курса младше; девчонка умная, толковая, мы с ней общались, хотя я уже училась в ординатуре. Недавно Тамара родила, выписалась из роддома и пригласила меня посмотреть на малышку; я помню её счастливого мужа, довольных родителей, помогавших ей с младенцем, и её саму – сияющую от гордости и удовольствия. Но что-то мне не понравилось в её глазах; когда я смотрела в них, то видела и ощущала «темноту». От этого неоправданного, ничем не подкреплённого и, как я тогда себя уверяла, ложного ощущения мне даже начало казаться, что глаза у неё не светло-серые, а чёрные, словно две дырки не пойми куда. Тогда я списала это на нервы – мерещится чёрт знает что, возможно, я ещё не оправилась от самоубийства Юли, своей школьной подружки; и теперь придумываю всякое. Я хотела спросить у Тамары, всё ли с ней в порядке, но побоялась обидеть; всё-таки даже осторожно спросила – не нужна ли помощь, может, приходить к ней почаще? Она отказалась весело и легко, со смехом; а через несколько дней убила себя – послеродовая депрессия, которую никто даже не подозревал.

С тех пор я внимательно вглядываюсь в пациентов, психическое состояние которых кажется мне лабильным, - ищу признаки этой «темноты»; до сих пор ничего такого уловить мне не случалось, все живы-здоровы. И вот сегодня… Этот мужик попытался свести счёты с жизнью. А я-то думала, «темноту» можно ощутить, только если глядишь на человека; но нет – оказывается, я способна определить её на расстоянии, чутьём, по каким-то неведомым и невидимым признакам.

Зеленцова спасли и стабилизировали; когда нам это сообщили, было уже около полуночи. Мы покинули клинику; на сон оставалось совсем немного времени. Назад пришлось ехать на автобусе - ведь сюда мы прибыли в машине скорой помощи; Барбаков всю дорогу молчал. Наконец спросил:

- И как ты это поняла? Что нужно... проверить?

- Тебе не понравится, - отмахнулась я. - Это ненаучно. Просто уже дважды я почувствовала, что человек планирует самоубийство, - но не поверила себе, мало ли, фантазии... и ничего не предприняла. В третий раз решила больше доверять себе и не допускать такого.

Я думала, Барбаков на смех меня поднимет, - но он удивился:

- Похоже на Зеленцова. Но у него это пошло ещё дальше. Может, ты тоже со временем такие способности разовьёшь - удивишь нас всех, а?.. Он, ты знаешь, умел почти безошибочно ставить диагнозы только на основании того, как человек ходит, сидит, двигается, смотрит. Как выглядит в целом. Всегда мог указать, что за орган страдает, и даже с определением болезни редко ошибался. Это ещё до всяких УЗИ, МРТ и рентгенов. Сразу знал, куда человека направлять по страховке. Сэкономил нашему отделению кучу времени, ресурсов и нервов. Я уж не говорю о том, сколько пациентов спас.

- А у него откуда такая способность? - заинтересовалась я.

- А у тебя откуда?

- Просто случайность. Такой вот дар, если это можно так назвать. В кои-то веки прок от этого дара...

- Ну а у него после сильного стресса. Пережил удар, - нехотя пояснил Барбаков. Мы уже вышли из автобуса и пешком брели в гору домой. - В молодости он был карьеристом, каких свет не видывал. Не знаю, что в его рассказах правда, а что - старческие выдумки; но он рассказывал, будто проигнорировал жалобы своей беременной невесты, когда она сюда с ним приезжала сто лет назад. Посадил её на самолёт - зачем-то ей надо было ещё вернуться перед окончательным переездом; она прилетела в Россию и почти сразу умерла. Он очень себя винил, даже в полицию пытался сдаться - мол, посадите по статье "оставление в опасности"; его, понятное дело, никто не стал слушать... И...

- Он и раньше пытался покончить с собой? - догадалась я.

- Было дело, - непривычно вздохнул Барбаков. - Год назад. Я думал, он через это перешагнул; убедил его, что он всё ещё нужен науке, да и нам, молодым коллегам - для консультаций. И он обещал... Но он, понимаешь, вбил себе в голову, что, раз на пенсии - то ни на что больше не пригоден. Его все эти десятилетия удерживала эта самая его способность. Он решил, что пусть невесте не помог - но, раз в нём такое открылось, он должен успеть помочь стольким людям, скольким сможет. Отработать свой "долг" за "оставление в опасности". Горел на работе, работал до последнего, потом уволился - исчерпался, здоровье уж не то; и вот - опять эти мысли вернулись. Теперь надо следить за ним попристальнее.

Мы зашли в дом; Барбаков вдруг обнял меня, прижал к себе - и, зацеловывая, забормотал:

- Спасибо... Я готов был уйти домой, лечь и заснуть. У меня самого с интуицией беда, честно тебе признаюсь... Предпочитаю опираться только на факты.

Я позволила ему принять душ вместе со мной - для скорости; я надеялась, мы сейчас же ляжем спать - чтобы успеть поспать хотя бы пять часов; но Барбаков оказался настроен на другое - придавил меня к постели и продолжил осыпать поцелуями. Я почувствовала себя в высшей степени неловко: секс - это одно, мы с ним уже много всего попробовали; но вот так страстно и жадно покрывать всё тело поцелуями... Не совсем нормально для фиктивных мужа и жены. Я постаралась отодвинуть его - но он прижал мои руки к постели и продолжил вгонять меня в краску.

- Интуиция, значит? - бормотал он. - Ох ты какая...

- Перестань, мне неприятно, - попытавшись остановить его, я повысила голос; Барбаков сейчас же оторвался и посмотрел удивлённо:

- Я же ничего не делаю. Просто целую.

- Хочешь секса - трахай, пожалуйста; а вот эти все нежности ни к чему. Мы так не договаривались. У нас не те чувства; это слишком интимно.

- Мы же в губы целуемся, - не понял Барбаков. - Куда интимнее?

- В губы - да, конечно. Потому что это возбуждающий элемент сексуальной игры.

Барбаков глубоко и прерывисто вздохнул - что было совсем уж непривычно; затем его выражение лица и тон изменились в считанные секунды, и он, раскинув мои колени жестом собственника и по-хозяйски размещаясь между ними, пообещал:

- Хорошо. Будет тебе секс без разогрева. Не слишком интимный, как ты любишь; всего в меру, и подольше. Только потом не жалуйся опять, что ноги не свести.