Жена для престижа

Глава 9. Ирэна. Мы то всего вернее губим, что сердцу нашему милей.

Как-то, когда у меня был выходной, а Барбаков зашивался на отделении, в дверь позвонили. Я открыла; Зеленцов вошёл такой стремительной походкой, словно это и не он наглотался таблеток две недели назад.

- Открывай, малютка; это Санта Клаус со свадебным подарком! - энергично воскликнул он и протянул мне небольшой пакетик. Я пригласила его в дом:

- Валерий Исидорович, может быть, составите мне компанию? Я как раз собиралась выпить чаю.

- Кто ж откажется от компании такой красавицы! - залихватски выкрикнул Зеленцов и без всякого смущения прошёл в кухню-гостиную.

Я усадила его за стол и развернула подарок – сингл какой-то молоденькой американской певицы, судя по обложке диска.

- Это Джада Фэйсер, - с явным удовольствием пояснил старик. – Сделай мне кофе с корицей.

- Не сделаю, - отказалась я. – Вам надо поберечь желудок после… сами знаете чего. Слабенький чаёк вам – и плюс тёпленькие тушёные овощи могу предложить, что-то такое полезненькое. Небось понимаете!

- Ну вот, - обиделся Зеленцов, нетерпеливо перебирая ногами под столом. – За своим бы желудком лучше следила. Надеюсь, принимаешь ингибиторы протонной помпы? Сходи хоть ФГДС проглоти – посмотреть, как там у тебя в пищеводе очаг гастрализации расползается.

- Я что, так плохо выгляжу? – удивилась я. – Прямо насквозь вы увидели мой полуторасантиметровый очаг?

- Нет. Выглядишь роскошно! Просто подметил, как ты за последние три минуты дважды незаметно икнула и тихонько кашлянула. Гастроэзофагеальный рефлюкс, - пояснил мужик, чмокнув воздух. Я рассмеялась:

- Всё верно. Давайте я поставлю музыку?

- Эта композиция, - пояснил собеседник, - непростая, а уже она мне навязла: её последние месяцы постоянно по радио гоняют, как ни включу в машине. Называется «Шерман Оукс» - по названию нашего района. Ты слушай, слушай; тебе полезно.

Я налила Зеленцову чай, положила немного разогретых тушёных овощей и включила сингл. Старик внимательно наблюдал за мной своими рентгеновскими лучами. Как он и ожидал, песня произвела на меня впечатление; она в атмосферных подробностях, в отличие от мало осмысленных произведений современной эстрады, рассказывала самым нежным голоском о девушке, которая постоянно вынуждена возвращаться в район Шерман Оукс, хотя все думают, что она неплохо держится и продолжает жить. Но всё это лишь видимость; оказывается, лирическая героиня тоскует по единственному мужчине, с которым когда-либо спала и с которым по глупости они вынуждены были расстаться. Но она заигралась и не дала волю серьёзному чувству; и вот теперь Шерман Оукс её просто не отпускает - как минимум в мыслях.

- Ты ведь не хочешь попасть в её ситуацию, правда? - вкрадчиво спросил Зеленцов, сверля меня взглядом; несмотря на ангельский голосок певицы и бодрую мелодию, от песни веяло страшной тоской, и я приуныла.

- Ясен пень, что вы с Барбаковым не влюблены, а просто так соединились, от безысходности, - продолжал старик, непозволительно громко хлебая чай, словно бы из корыта. - Но вы небезнадёжны, и вот я подумал: коль скоро мне по радио эту песню настойчиво вливали в уши, - это знак, что я должен с тобой поделиться.

- Кто-то ещё... с отделения... думает про нас так же... как вы? - выдавила я. Барбакова это просто убьёт; ведь тогда в его глазах наш брак теряет всякий смысл... Зеленцов оглушительно захохотал:

- Я тебя умоляю. На отделении три года не был, да и не трепло я. А там никто не скумекает, будь уверена, пупсик. Ты, кстати, не в курсе, что это за фамилия такая – Барбаков? Бар-бар… Это намёк на то, что он в итоге, как я, останется один и будет своё горе в барах заливать.

- А какое у него горе? – осторожно осведомилась я.

- Никакого, кроме надуманного, - пожал плечами Зеленцов. – Придумал себе любовь с этой мажористой Иркой… И украшение вот это, что у тебя на шее... Я его видел. Восемнадцать лет назад. И убитого Барбакова. Так ей и не отдал... Отдал кому подостойнее - правильно, соображает мужик. Лучше тебе быть в курсе. Старый я сплетник, эх. Сдам дружбана с потрохами, раз такое дело.

- Та Ирина… на фейерверках, - вспомнила я.

Да, конечно… Оказывается, подвеска предназначалась ей. Хочет забыть прошлое... но не может. Избавляется от вещиц, которые напоминают. Или, напротив, жаждет представить меня Ириной... Ах ты наш бедненький!

- Он мне вскользь упоминал, что они встречались.

- Встречались? – Зеленцов насмешливо покивал. – Бегал наш ботаник за этой дурындой, за троечницей этой, - а толку? За что любить-то её? Пустышка, пустельга! Ясно же, что она ему не пара, побрякушки да наряды одни на уме. Так нет же – папочка засунул в медицинский, для престижу... Поверхностная штучка, до увеселений охоча; на папочкины деньги на платном отделении училась, а дай только слабину – всю практику прогуляла бы. Нет в ней ни глубины, ни надёжности. Одни губёшки, глазья да волосёнки! Ну и ещё те места, которые в приличном обществе не называют. Но всего этого, знаешь ли, для зачёта по практике-то маловато будет!

- По-моему, уж очень вы строги. Нельзя так категорично, - заметила я. – Она красивая. Мне показалась приятной.

- Красива - это да, - согласился Зеленцов. – А ещё чего в ней? Так – на разок; а этот заучка твой знай за ней бегает, как приворожили. Запал на неё капитально. А потом и за мной бегать стал!

- За вами? – не поняла я. – То есть он всё-таки немного гей?

- Да какой гей! Совсем уж ты обамериканилась… все теперь у вас геи да лесбиянки! – Зеленцов даже закашлялся. – Бегал за мной – всё зачёт ей поставить упрашивал. Я ж преподавателем у них был. Тогда и познакомились. Уж и так он её подтягивал по всем предметам, и эдак… Подозреваю, что за неё добрую часть делал, - рефераты, домашние задания, отчёты по практике; использовала она его, отличника нашего. А платила натурой! Проститутка! Самая что ни на есть натуральная проститутка, - убеждённо поставил диагноз Зеленцов. – Хороша была проституточка – да только какой же из неё медик? Ну и пошла она, как я слышал – в бизнес мужа! Мы на кафедре аж вздохнули с облегчением. Таких к пациентам можно выпускать, только если потребуется существенно сократить население Земли.

- Думаете, он до сих пор её... любит?

- Или думает, что любит, - поморщился старик и продолжил громко, на всю кухню, хлебать. - Или себя любит, или былые годы любит... Или себя с ней в былые годы... Что уж там ему в ней почудилось! Но я себя всё тщу иллюзией, что он к пятому десятку лет научился-таки в людях разбираться.

- Сердцу не прикажешь, - как можно спокойнее сказала я. - Если любит столько лет - то уж не разлюбит. И неважно, насколько там она "троечница", "прогульщица" и "проститутка".

- Ну, тебе-то это должно быть лучше известно, - хитро прищурился Зеленцов. - Я ведь тебя видел здесь... Лет шесть-семь назад - верно? В свете фонарей... Проезжал мимо дома вашего и видел, как ты из машины выходила... или садилась туда - уж не помню... Вся какая-то затраханная - не знаю, в прямом или в переносном смысле.

Я чуть не выронила кружку:

- Вы... помните меня? В самом деле помните - или это Барбаков рассказал?

- Да расскажет он, как же! Держи карман шире. Он сам себе на уме, есть такие люди. Имеет право. Но я мужчина... пусть и старый, а мужик - он в любом возрасте мужик. Красивую женщину всегда запомню! - похвастался Зеленцов.

- Боже, - застонала я. - Он-то ведь не вспомнил. Не говорите ему, умоляю!

- Да не собираюсь я лезть, тоже мне. Но удивительно, что ты уже столько лет позволяешь ему себя мурыжить.

- Всё не так, как вы думаете.

- А как же? Его годами мурыжит Ирка, он - тебя, фактически тоже годами; что здесь непонятного? История стара, как мир.

- Давайте лучше мы о вас поговорим, - взмолилась я. - Вот Барбаков предупредил, что надо за вами приглядывать, - и я с ним согласна, вы нестабильны. Может быть, останетесь сегодня у нас ночевать?

- Да иди ты, - рассмеялся Зеленцов. - Меня записали к специалисту в Кризисный центр по предотвращению самоубийств в Сенчури Сити, тут неподалёку. И я, ты прикинь, опустился до того, что хожу к ним, дважды в неделю таскаюсь! А всё почему? Интересно мне, как они меня отговаривать будут, какие доводы приведут; может, что новое скажут. Вот из одного интереса решил не роскомнадзорнуться, а дать этим ребятам шанс себя проявить.

- Везде в кампусе на студенческих, педагогических и даже гостевых пропусках на обратной стороне написан номер этого кризисного центра, - заметила я. - Что, суицид здесь - такая тема? А как же мечта о небывалом счастье в Калифорнии?

- Не знаю, не слышал. Во всяком случае, я его не обрёл; может, вам, ребята, удастся! Барбаков сказал, это ты меня спасла, за меня всё решила, моё решение своим перечеркнула; я тебя об этом не просил. И вот в наказание решил теперь тебя долбать. Хочу, чтобы ты стала моей подругой! Будешь со мной дружить?

- Конечно, буду, - рассмеялась я. - А вы научите меня ставить диагнозы одним взглядом?

- У тебя небольшая дисплазия соединительной ткани, - сказал вдруг Зеленцов и вдоволь насладился изумлением на моём лице - мне понадобилось приложить довольно много, и значительных, усилий, прежде чем проблему удалось диагностировать. - Но научить тебя не могу - мне самому этот дар прилетел унитазом по башке из космоса, сорвав крышу. Тебе, наверное, Барбаков рассказал, что была у меня невеста? Вот ты красивая - а она в тысячу, нет, в миллион раз красивее была, представляешь! А я был молодым, глупым; тридцать пять лет, а уже предложили мне высокую должность здесь после всего двух месяцев стажировки; амбиции и самомнение просто зашкаливали! И вот говорит она мне, что беременна... Юная дурочка моя, глупышка... На двенадцать лет моложе была и на меня снизу вверх смотрела...

Зеленцов задумался. Всё клоунское веселье мигом улетучилось; его усталое лицо постарело на глазах - хотя, пока он шутил и веселился, мне казалось, что он не так-то и стар.

- Беременна - а какой мне ребёнок? Только в новую должность вступаю, куда мне орущий младенец дома! Недоволен я был, ходил мрачнее тучи, индюк напыщенный; она плакала... Было это тридцать с небольшим лет назад; и исполнилось бы сейчас тому ребёнку уж тридцать, сын мог бы быть у меня; а может, дочка, вот как ты. Ой, нет, дочку не надо; а то поимеет её какой-нибудь Барбаков - а она потом будет слёзы лить! Не хочу!.. Лучше уж сын - бык-осеменитель, Дон Жуан, от которого все бабы в шумном восторге, а потом в слезах в петлю лезут... Нет! Тоже не хочу! Что-то не больно мне нравятся все эти фантазии... Короче: мы с ней планировали переезжать, но я оставить дела не мог, и она полетела в Россию одна - улаживать всё перед окончательным переездом. Но прежде...

Зеленцов снова замолчал; видно было, что ему тяжело - но по какой-то причине хочется со мной поделиться; так что я не мешала ему.

- Родители её изначально не в восторге от меня были - как же, забирает дочку в Штаты, к чёрту на рога; не желали они её отпускать. Это тоже меня бесило; я очень хотел здесь карьеру построить - а её родители со скандалами давят: мол, женись быстрее, падла, что зря за нос девку водишь; и она со своим нытьём... И вот, представляешь, - прилетает ей по голове...

- Вы... ударили её по голове, Валерий Исидорович? - потрясённо переспросила я.

- Нет! Ты что! - старик вскочил и забегал по кухне, натыкаясь на углы мебели. - Душ! Душ проклятый сорвался - и со всего размаху сверху на неё конструкция рухнула, представляешь! Гематома! Страшная внутричерепная гематома, которую я не обнаружил! Она ведь... даже не потеряла сознание, ну, может, на несколько секунд в той ванной, я уж не знаю; я думал - ерунда какая, обойдётся... Но она выскочила из ванной вся в слезах: испугалась за ребёнка, за себя... Я бегло осмотрел её и велел не доставать меня своими беременными капризами, дескать, мало мне, что ли, нытья пациентов, на работе нахлебался: а у неё снаружи даже шишки особой не было, даже синяка! Правильно! Потому что самое страшное - оказалось внутри! На следующий день улетать ей... И, видимо, давление в самолёте... Прямо с трапа в больницу... А оттуда - на кладбище! Горе мне! - вскричал вдруг Зеленцов так громко, что я вздрогнула, и заколотил кулаками по столу. - Как мне не желать смерти, когда я каждый день перед собой эти картины вижу? Последние минуты с ней, как я смотрел на часы - поскорее бы её спровадить, чтобы не слышать её нытьё! Спровадил - на тот свет! Она всё жаловалась до последнего, тихо и жалобно плакала: мол, болит голова... Будь я проклят! Почему я не увидел этой гематомы, почему не понял? Думал - просто ушиб мягких тканей головы; да даже симптомов сотрясения ведь не было! Ни головокружения, ни особой тошноты... И с тех пор я могу заглянуть в любую голову, в любую... Только в самую важную, в самую главную для себя голову я не заглянул! Пристрели!..

Зеленцов схватил подставку с вилками и ложками и грохнул её на пол; с безумным видом хватаясь за голову и раскачиваясь, запричитал какими-то устаревшими выражениями, словно в старинной пьесе в театре:

- Горе мне! Горе лютое, неизбывное горе! Всё кончено! Двоих я убил, Ирэна, - двоих! Двое из-за меня погибли! Верни меня, верни туда, назад! Верни, чтобы я мог там всё исправить!

Я оставалась собранной: дело в том, что сейчас я не видела "темноты" и была уверена, что новой попытки свести счёты с жизнью Зеленцов не предпримет - по крайней мере, в ближайшее время. Когда человек молчит о своём горе - это страшно; но когда кричит, бьёт посуду - это легче. Юля и Тамара молчали - и убили себя... И Зеленцов молчал - но наконец выкричал своё горе. Обнимая старика, я помогла ему успокоиться; очевидно, ситуация жива для него до сих пор, и он каждый день её проживает, - что ж поделать: если за тридцать лет он с этим не справился, то по-другому уже не будет. Что-то мне во всём этом казалось странным, что-то не сходилось; что - я сходу не могла разобраться. Наверняка дар у него был и раньше, до трагедии... Ведь гениями становятся не вдруг. Неужто он, гений, видящий всё лучше рентген-аппарата, и впрямь ошибся тогда, с этой гематомой?.. Зеленцов вытер слёзы - и, сникший, сидел, обречённо всхлипывая, на скамейке среди разбросанных ложек и вилок. Я рискнула спросить:

- А как звали вашу невесту, Валерий Исидорович?

- Екатерина, - с готовностью отозвался старик.

- А полное имя?

- Екатерина Николаевна Жукова. А зачем тебе?

- Просто интересно... Ведь человек жив, пока жива память о нём, - так говорят... Кем она была? Тоже врачом, как и вы?

- Художницей, - понуро проворчал Зеленцов в пол. - Она была художницей... Академию Художеств окончила. А я кем был? Врачом разве? Разве можно такого - врачом назвать? Халатность! Преступная халатность! Оставление в опасности, повлекшее смерть! Вот к чему приводит такое вот отношение к близким!.. Так что ты смотри - в игры-то не играй; чтобы с близкими всё серьёзно, - Зеленцов погрозил пальцем и ушёл; проводив его, я поняла, что меня что-то царапает. Какая-то его фраза мне не понравилась.

Да, точно! "Не играй в игры". Подозревает ли он, какую игру я затеяла - с местью? Доложит ли Барбакову, как выложил мне всё про моего фиктивного мужа? Нет, вряд ли; Зеленцов слишком занят собственным горем. А может быть, именно потому, что от своих проблем он захочет отвлечься... Предполагать было бессмысленно; во всяком случае, мне Зеленцов обещал, что он "не трепло". Но я собиралась играться с чувствами его ученика, а ныне - друга... Собственно, уже игралась. Хотя - мои успехи не назвать такими уж значительными; чёртова Ирина мне всё портила - Барбаков и близко не был мной увлечён.

Я же гибла... Млела в руках Барбакова - и уже не знала, только ли это физиология, хотя всё списывала на неё. Я ненавидела Барбакова за всё это - моё желание отомстить ему лишь крепло: отомстить не только за произошедшее шесть лет назад - но уже и за настоящее. За упоение, которое я испытывала, когда просто смотрела на его хмуро-сосредоточенное лицо, на его сомкнутые в задумчивости губы; когда любовалась его руками блестящего нейрохирурга и когда эти огромные руки обнимали меня или блуждали по моему телу, распространяя волны мурашек и заставляя сладко ныть низ живота и более потаённые места... Невозможно было приказать себе не испытывать всё это. А я слишком дорожила собой и своими чувствами, чтобы бросать их под ноги даже самому выдающемуся человеку, которым сама искренне восхищалась.

Если уж у меня не вышло уберечься - то пусть получится хотя бы отомстить за то, что Барбаков на эти трепетные чувства не откликался. Ни тогда, ни сейчас. Ни сердцем, ни телом. То, что его член готов ракетой взмыть вверх, когда мы оказываемся в постели, - так он, извините, молодой мужчина, к тому же жаждущий сбросить напряжение в конце трудных рабочих будней. Как же тяжко, что я даже поделиться всем этим ни с кем не могу: близкими друзьями я тут не обзавелась, а раскроюсь Зеленцову - тут же, как пить дать, сболтнёт другу из мужской солидарности...

Но ничего! Месть - это блюдо, которое едят холодным. Будет ещё и на моей улице праздник... Я найду, чем пронять Барбакова. Если уж троечнице Ирине удалось - мне, отличнице, это тем более под силу!