Иль Хариф. Страсть эмира

Глава 9

Я ступаю по длинному коридору, каждый шаг отдает в груди как молоток. Чем ближе я подхожу к комнате Самиды, тем сильнее становится мое отвращение. В голове вихрем крутятся воспоминания о ней — ее лицемерных объятиях, ее ласковых словах, ее руках, гладивших мое лицо в моменты якобы искренней заботы. Как она когда-то она мыла меня в ванной… я был совсем мальчиком. А потом ложилась рядом со мной, делая вид, что спит, пока я боролся со своими демонами. Эти воспоминания теперь осквернены знанием ее извращенных мерзких желаний, ее наклонностей, осознанием чего она от меня, и меня буквально тошнит от них. Все это время она смотрела на меня не как на ребенка…Все это время старая развратная сука хотела меня…

Теперь я знал все. Я выведал каждую ее омерзительную тайну, я узнал о ее связи с моим отцом. Она записывала свои воспоминания в толстую тетрадь, точнее тетради, которые стопкой прятала в своем кабинете под полом. Мои люди все нашли. Прежде чем вынести ей приговор я все прочел. О ее пагубной страсти к родному брату…об их ужасной и омерзительной связи, о потерянном ребенке. В какой момент у нее поехала крыша?

Теперь я знаю эту ужасную правду, все ее мрачные тайны, которые она скрывала под маской нежности и заботы. Я чувствую, как моя ненависть кипит во мне, пульсируя в такт биениям сердца, жаждущего справедливости и мести.

Сейчас, вышибая дверь в ее комнату я словно вошел в иное измерение, где я, наконец, могу столкнуться лицом к лицу с человеком, который внес разрушение в мою жизнь. Я на мгновение останавливаюсь, глубоко вдыхая, пытаясь подавить тошноту и унять свои эмоции. Мне хочется изувечить ее, снять с нее живьем кожу, мне хочется превратить ее тело в месиво…Но я этого не сделаю. Я не она.

Приоткрывая дверь, я сталкиваюсь с ее взглядом — она сразу понимает, что я знаю всю правду. Ее глаза расширяются от ужаса, и это лишь добавляет уверенности моим действиям. Я вхожу в комнату, закрывая дверь за собой, чтобы мы остались один на один с правдой, которая наконец вышла наружу.

Самида медленно отступает назад, ее спина уже чуть не касается холодной стены. В ее глазах — дикий ужас, словно она увидела смерть. На ее лице написана не просто паника — это отчаяние, понимание того, что все кончено. Впрочем, мне все равно.

— Что ты за мерзкое чудовище? Какая бездна грязи и гнили породила тебя? Что живет там внутри в твоей груди? Там ведь нет сердца! Там камень!

— Я …я просто любила тебя! — шевелятся ее бледные губы.

— Ты ничего не знаешь о любви! Ты никогда и никого не любила. Грязное, вонючее похотливое уебище, вот ты кто. Мне мерзко стоять с тобой в одной комнате и дышать одним воздухом, — мои слова звучат как приговор. Голос мой холоден и резок, в нем нет ни капли сочувствия к этой женщине, которая некогда была мне ближе всех.

Она трясется, ее руки слегка дрожат, когда она пытается найти, зацепиться за что-то, что могло бы защитить ее, оправдать. Но оправданий нет.

— Ахмад, я… я все сделала для тебя… для нас… — ее голос ломается, и слова звучат жалко и нелепо в этой тишине между нами.

— Для нас? Не смеши меня, старая мерзкая сука! Ты делала это для себя. Только и всего. Ты уничтожила мою жизнь, мою семью… Ты думала, что никто не узнает? Блядь! Лучше б я и правда не знал! Лучше б я сдох, но никогда не понял как именно ты меня любила! ТЕТЯ САМИДА! МАМА САМИДА! МАМА! ТЫ БЫЛА МНЕ МАТЕРЬЮ! Озабоченная, старая шлюха! — мои слова хлещут по ней как плети. Я делаю шаг ближе, и она инстинктивно сжимается.

— Я любила тебя…любила тебя и ничего не могла с этим поделать… — она начинает всхлипывать, но слезы на мне не действуют. Я видел ее слезы раньше, и теперь знаю, что они ничего не стоят. Да и срать я хотел на ее слезы.

Тишина в комнате становится почти осязаемой, каждый наш вздох звучит как раскат грома в этом напряженном молчании. Мы стоим напротив друг друга, словно два врага на поле битвы, готовые к последнему сражению. Но здесь не будет битвы. Здесь только молчание и тяжелое давление предательства. Ее мерзкого, поганого, самого омерзительного предательства. Я весь словно искупался в дерьме и в гнили, я словно испачкан нечистотами.

На лице Самиды — полная палитра ужаса и отчаяния. Ее глаза расширены, в них мерцает болезненное осознание своего положения. Видно, как она судорожно глотает, пытаясь собрать в кучу остатки своего достоинства, но ее перекошенное лицо, покрытое следами слез, выдает ее истинные чувства.

Мое же лицо, напротив, озарено холодной, непреклонной ненавистью и глубоким презрением. Я смотрю на нее не как на человека, а как на что-то отвратительное, что не заслуживает даже моего гнева. Мои глаза горят яростью, мое тело напряжено, каждая клетка моего существа отвергает ее присутствие передо мной. Хочется наступить и раздавить…только мерзок будет даже звук хруста под моими ботинками.

В этом молчании каждая секунда кажется вечностью. Воздух насыщен не только напряжением, но и горьким разочарованием — разочарованием в человеке, который когда-то был частью моей жизни, но теперь стал ее ядом. Ненависть и презрение, которые я чувствую к Самиде, наполняют каждый уголок этой комнаты, делая атмосферу почти невыносимо тяжелой.

Мы продолжаем стоять, не отрывая взглядов друг от друга, словно две статуи, обращенные в камень от интенсивности наших эмоций. Но за этой тяжелой тишиной — приговор. И она об этом знает.

Я щелкаю пальцами и в комнату мой человек вносит поднос со стаканом, передает его мне и уходит.

В момент, когда я ставлю перед ней стакан с красной жидкостью, мое действие наполнено мрачным символизмом. Жидкость в стакане словно кровь, напоминание о всех тех предательствах и лжи, которые она расточала вокруг себя. Этот стакан — последнее предложение, последний выбор, который я предоставляю ей: уйти из этой жизни так, как она сама выберет.

— Я умру…скорей всего. Но ты тоже будешь проклят и сожрешь себя сам. Думаешь ты все смог узнать? Ошибаешься! Дай мне шанс…и я расскажу тебе еще много интересного.

— Вот твой шанс. Сдохни достойно!

— Будь ты проклят, Ахмад…гори в огне!

Я не говорю ни слова, мои действия говорят за меня. Я чувствую, как каждый мой шаг отдаляет меня от той жизни, которую мы когда-то делили с ней вместе. Я хочу забыть о ее существовании как о чем-то адском и позорном, как о чем-то мерзостном за что мне всегда будет стыдно. Мои движения точны и решительны, и в этом молчаливом уходе заключена вся моя решимость и отрешенность.

По мере того как я направляюсь к двери, чувствую, как напряжение в комнате достигает апогея. За моей спиной — женщина, которая когда-то была мне близка, но теперь она просто тень, разрушенная своими же пошлыми желаниями, больной одержимостью и подлостью. Я не оборачиваюсь, чтобы увидеть ее реакцию, мне не нужно видеть ее страх или отчаяние. Все уже сказано, все уже сделано.

Дверь за мной закрывается с тихим щелчком, отделяя меня от прошлого, которое теперь будет поглощено тьмой и молчанием. Это последнее, что я делаю для нее — предоставляю выбор. Выбор, который она когда-то отказалась дать многим другим.

***

Я стою у окна и наблюдаю, как Самида бросается из комнаты, ее движения хаотичны и испуганы. Она бежит через двор, пытаясь сбежать от неизбежного, но я знаю, что все пути уже перекрыты. Мои люди окружили усадьбу, зная каждый ее шаг. Мое сердце бьется холодно и ровно, взгляд прикован к ее отчаянной фигуре, мелькающей между деревьями. Она пытается пробиться сквозь заросли, но каждое ее движение предсказуемо и бесполезно.

Мои люди действуют быстро и точно. Самида кричит, когда ее хватают, ее вопли наполнены ужасом и отчаянием. Она сопротивляется, пытается вырваться, но крепкие руки держат ее железной хваткой.

Я слышу ее крики даже издалека, они отдаются эхом по всему имению. Но я не двигаюсь с места. Все ее мольбы и уговоры теперь бесполезны. Она сделала свой выбор…Как всегда эгоистичный, подлый и полный желания спасти свою шкуру.

Ее ведут обратно в дом, и каждый ее шаг кажется тяжелым. Она понимает, что ее пути к бегству закрыты. Ее лицо искажено страхом, когда она проходит мимо меня, ее взгляд полон понимания того, что все кончено. Но она успевает прохрипеть.

— Ты сгниешь от боли! Сгниешь!

***

Самиду вывезли в пустыню, раздели наголо и закопали по самую шею в песок. Это хуже, чем закопать заживо…смерть будет страшной, долгой и мучительной. Я приезжал туда каждый день посмотреть не сдохла ли она еще…И каждый день ее медленная агония была отрадой для моей души. Просить меня о чем-то она не могла — ей отрезали язык, которым она так много лгала и изрыгала проклятия. Могла только мычать и орать. Музыка…это музыка для моих ушей.

Она продержалась довольно долго…Без глаз, выклеванных птицами, искусанная муравьями и мошками, с обгорелой до костей кожей, умирающая от жажды и голода. Я не знаю, что именно ее убило, но мне это не интересно. Я только знаю, что ее больше нет. Знаю, что она была наказана за все, что сделала. Наказана так, как я никогда и никого не наказывал.

Ее не похоронят. Она останется там навечно. Ее душа не обретет покоя, ибо не заслужила. За нее не помолятся, ее грехи не будут прощены. Пусть тлеет в песке с кусками сырой свинины, зарытыми в яму вместе с ней!

Потом я снова читал ее тетради…Но в них не было ничего про то, что происходило сейчас. Как будто нарочно она перестала писать или спрятала свои записи отдельно, или сожгла. Старая мразь была способна на что угодно. Только ее прошлое и болезненная страсть к моему отцу. Я хотел узнать правду о Вике…Но так и не узнал. Снова просмотрел данные о ДНК останков. Вика указана как мать…а отец неизвестно кто. Но не я. Ездил в лабораторию, но мне показали все результаты в компьютере. Я хотел допросить того, кто проводил анализ, но он недавно погиб в автокатастрофе.

Тогда я запросил еще раз тело чтобы провести повторную экспертизу…и тут меня ждал очередной удар — тело малыша пропало. Его не нашли. Перевернули все что было можно, но не нашли. Сука Самида…вот он твой последний удар. Оставить меня в неведении, оставить меня в сомнениях, сжираемого ревностью, болью, непониманием. Она знала, что это сведет меня с ума. Неизвестность. Я никогда не буду знать правды…

Мне стал противен этот дом. Я возненавидел его почти так же, как и его хозяйку. Нет, я его не продал. Я его сжег дотла. А потом мы с Аят вместе уехали по делам моего бизнеса… в ту страну, где теперь жила та, кого я любил не просто безумно, а отчаянно, дико, по сумасшедшему и никогда больше не мог даже приблизиться к ней. Потому что отпустил…потому что не искал. Запретил себе искать. В этом больше не было смысла. Все давно кончено между нами. И я не выполнил своего обещания — я не отдал ей останки ребенка. Я так и не знаю был ли у меня сын.

Мне безумно хотелось верить, что был. Но вера — это последнее чем я мог похвастаться. Как и доверие. К кому бы то ни было. Даже к ней.