Истинная игрушка для Альф

4 глава

Я в какой-то спальне. И в чей же я кровати⁈

Огромной, светлой, утопающей в мягких тканях и теплых оттенках. Широкая кровать подо мной — не кушетка, не медицинская поверхность, а именно кровать, застеленная чем-то невесомым, шелковистым, красивого цвета топленого молока. Я чувствую эту мягкую, прохладную ткань всей спиной. Чувствую, как она собирается складками под поясницей, чувствую подушку под затылком — упругую, чуть прогретую теплом моей головы.

Стены — высокие, плавные, светлые, почти кремовые, и по ним виднеются тонкие золотые прожилки. Окно — огромное, от пола до потолка, и за ним… За ним небо. Нежно-сиреневое, с проблесками розового и оранжевых цветов. И в этом небе — два солнца.

Два солнца.

Я чувствую, как сердце подскакивает — бьется у самого горла, и пульс отдается в висках, в кончиках пальцев, которые я ощущаю, но не могу пошевелить.

Это не Земля. Тут два солнца. Сиреневое небо…

Я пытаюсь поднять руку. Пытаюсь — из последних сил, со всей яростью, со всем отчаянием, которые умещаются в моем запертом сознании. Поднять руку и посмотреть на свои пальцы. Убедиться, что они мои. Что кожа — моя. Что я — это я.

Я чувствую руку. Чувствую тяжесть кисти, чувствую, как одеяло касается костяшек, чувствую легкое натяжение сухожилий. Все на месте. Все живое.

Но рука лежит. Как чугунная. Как пришитая к кровати.

Не двигается.

И… Голоса.

Два женских голоса звучат откуда-то справа. Они говорят на языке, которого я не знаю — плавном, с длинными гласными и мягкими согласными. И снова — смысл приходит сам, просачивается в сознание.

— Лиэнн, посмотри на нее. Бледная совсем. И дрожит, видишь?

Я дрожу? Я не чувствую, что дрожу. Или чувствую — мелкая, едва заметная вибрация в мышцах, которую я приняла за собственный страх. Но нет, это тело дрожит. Само. Без моей команды.

— Конечно, дрожит. Бедняжка только из медицинского. Ты слышала, что сказала старшая? Ее привезли без сознания, в тяжелом состоянии. Интеграция шла больше двенадцати оборотов.

— Двенадцать⁈ Обычно для нас хватает четырех…

— Вот именно. Организм на пределе. Ей бы еще отдыхать и отдыхать, но…

— Но ор-Найтин сказал приготовить ее к церемонии. И значит, ей не дадут много времени.

Тишина. Короткая, тяжелая.

— Бедная девочка, — шепчет первый голос, и в нем слышится настоящее, неподдельное сочувствие. — Она же совсем молоденькая. Откуда ее привезли, не знаешь?

— Дальний сектор, кажется. Подробностей не говорили. Ты же знаешь, как у них в медицинском — все засекречено. Но старшая сказала, что состояние было критическое. Едва вытянули.

— И вместо того чтобы дать ей прийти в себя, ее тащат на церемонию… Иногда мне кажется, что наши лорды забывают, что перед ними живые существа, а не…

— Тише! — резко обрывает вторая. — Ты забываешь, где мы. Давай скорее, пока мы не получили…

Пауза. Шелест ткани. Шаги — легкие, почти бесшумные.

— Давай просто поможем ей, — говорит она же. — Чем быстрее подготовим, тем больше времени у нее будет, чтобы прийти в себя перед… перед всем этим.

Они приближаются. Я слышу их шаги, чувствую, как меняется воздух — становится чуть теплее от присутствия двух тел рядом. Чувствую легкий запах — цветочный, нежный, как духи, но тоньше, естественнее.

Прикосновение.

Пальцы касаются моего плеча — теплые, маленькие, осторожные, — и тело реагирует мгновенно. Мышцы, которые секунду назад были каменными, оживают. Голова поворачивается вправо — плавно, медленно. Глаза чуть сильнее раскрываются и расширяются. Дыхание учащается. Плечи слегка приподнимаются, как будто я хочу отстраниться, но не решаюсь.

Все это делает не Лера. Лера кричит внутри. А тело — играет. Осторожно, тонко, безупречно. Оно изображает испуганную девушку, которая очнулась в незнакомом месте. И самое страшное — оно изображает это правильно. Именно так я бы и себя повела, если бы могла. Вздрогнула бы. Отстранилась бы. Посмотрела бы широко распахнутыми глазами.

Только это не я.

Две девушки стоят у кровати. Молодые, хрупкие, в одинаковых светлых одеяниях — что-то среднее между туникой и платьем, перехваченное на талии тонким серебристым поясом. Лица — красивые, тонкие, с чуть вытянутыми к вискам глазами и кожей, которая отливает мягким золотом. Уши — чуть заостренные кверху.

Рыженькая, та, что коснулась моего плеча, с большими зелеными глазами, полными тревоги. Она убрала руку и теперь смотрит на меня с жалостью и желанием помочь.

И от этого взгляда, от этой жалости, внутри меня что-то обрывается, и невыплаканные слезы стоят в горле комом.

Она меня жалеет. Она думает, что я — настоящая. Живая. Что я — девушка, которую привезли из медицинского в тяжелом состоянии. Странно…

Мне бы увидеть хотя бы, как я выгляжу…

Но от этого и так больно, что хочется выть.

Вторая — выше, стройнее, с темно-синими волосами, заплетенными в сложную косу. Ее лицо строже, собраннее, но глаза — теплые, карие, с длинными ресницами — смотрят с профессиональным участием.

Лиэнн первой приходит в себя. Она медленно, показательно, поднимает обе ладони — открытые, пустые — и улыбается. Широко, искренне, как улыбаются детям.

— Все хорошо, — говорит она, и голос у нее мягкий, теплый, обволакивающий. — Ты в безопасности. Тебе нечего бояться. Ты в резиденции. Меня зовут Лиэнн, а это — Рэйва. Мы будем о тебе заботиться.

Мое тело — не я, тело — чуть опускает подбородок. Сглатывает. Ресницы подрагивают. Идеальная имитация робкого доверия.

А я чувствую все — и сглатывание, и движение век, и как ногти впиваются в ладони от сжатых кулаков. Нет. Кулаки тоже не мои. Тело сжало их само.

Рэйва подходит ближе, садится на край кровати. Я чувствую, как матрас прогибается под ее весом, чувствую тепло ее бедра в сантиметрах от моей руки.

— Тебя привезли из медицинского отделения, — говорит она ровно, спокойно, как врач, который объясняет процедуру. — Ты была в тяжелом состоянии. Сейчас тебе может казаться, что ты ослабла. Это пройдет. Мышцы еще слабые, нервная система восстанавливается.

Если бы она знала. Если бы она только знала, что тело слушается — еще как слушается. Только не меня…

— А пока, — Рэйва переглядывается с Лиэнн, — тебе нужно подготовиться. Сегодня церемония. Мы поможем тебе одеться.

Церемония?

Какая церемония?

Я хочу спросить. Хочу открыть рот и спросить: кто вы? Где я? Что за церемония? Что со мной? Верните меня домой!

Но губы — мои губы, которые я чувствую, теплые, пересохшие, чуть потрескавшиеся — не двигаются. Не размыкаются.

А тело послушно b покорно кивает.

Лиэнн тихонько выдыхает — с облегчением — и касается моей руки. Ее пальцы обхватывают мою ладонь, и я чувствую это прикосновение каждой клеткой. Она гладит мою кисть большим пальцем, как мама гладила, когда я болела в детстве, и горло сжимается так, что становится невыносимо больно.

— Бедная, — шепчет Лиэнн. — Руки ледяные. Рэйва, принеси отвар. Согревающий. И мягкое полотенце, я хочу обтереть ее перед одеванием. Смотри, у нее мурашки на коже.

Мурашки. Да. Я их чувствую — крошечные бугорки по всей поверхности рук, плеч, живота. Тело мерзнет, и я ощущаю этот холод — не снаружи, изнутри, — как будто кости заледенели. И не могу обхватить себя руками, не могу поджать колени, не могу сделать ничего из того, что делает любой замерзший человек.

Рэйва уходит куда-то и возвращается быстро. Звук льющейся жидкости, запах — терпкий, травяной, с нотками меда и чего-то хвойного.

— Попробуй дать ей несколько глотков, — говорит Рэйва. — Если она может глотать.

Лиэнн осторожно приподнимает мне голову — я чувствую ее ладонь на затылке, чувствую, как волосы скользят между ее пальцами. К губам прикасается край чашки и тело послушно приоткрывает рот.

Жидкость льется на язык — горячая, сладковато-горькая, с привкусом, которого я не знаю. Я чувствую каждый глоток, как она проходит по горлу, обжигает пищевод, согревает изнутри. Тепло разливается по грудной клетке, по животу, спускается к ногам.

И мне хочется плакать. Потому что это простая забота. Теплый отвар, мягкие руки, осторожный голос. Все то, чего у меня больше нет. Мамы больше нет. И дома нет. И Земли, кажется, тоже нет…

А есть — чужое небо с двумя солнцами, тело-тюрьма и церемония, к которой меня готовят, как какую-то куклу.

Лиэнн убирает чашку и начинает мягко обтирать мне плечи теплым влажным полотенцем. Я чувствую каждое движение ткани по коже — бережное, круговое. Чувствую, как она проводит по рукам, по ключицам, по шее. Как аккуратно промакивает лоб, виски.

— У нее красивая кожа, — замечает Лиэнн негромко. — Нежная очень. Светлая.

— О да… Поэтому мы и не подошли бы, даже если бы наши семьи были выше, — отзывается Рэйва, раскладывая на столике одежду.

Они собираются меня одеть.

Для какой-то церемонии.

Для какого-то ор-Найтина, чье имя заставляет их понижать голос.

И я не могу сказать ни слова. Не могу сопротивляться. Не могу заплакать — хотя слезы стоят в горле, горячие, тяжелые, готовые хлынуть. Тело не позволяет. Тело играет свою роль — тихая, послушная, испуганная девушка, — и играет блестяще.

Лиэнн откладывает полотенце и берет первый слой одежды — тонкую, почти прозрачную сорочку. Я чувствую, как ткань касается кожи — невесомая, прохладная, скользящая. Чувствую, как Лиэнн осторожно продевает мои руки в рукава, как расправляет ткань на плечах, как ее пальцы случайно касаются моей ключицы и тут же отдергиваются — виновато, бережно.

— Потерпи, милая, — шепчет она. — Осталось совсем немного.

Потерпи.

Я терплю. А что мне остается?

Мое тело покорно поворачивается, наклоняется, поднимает руки.

Как же мне вернуть контроль над своим телом? Или над этим телом?..