Истинная игрушка для Альф

6 глава

Тело в зеркале чуть наклоняет голову набок. Едва заметно. Словно рассматривает себя с легким, рассеянным любопытством. На губах — тень улыбки, робкая, неуверенная. Девушка, которая очнулась после тяжелой болезни и впервые увидела свое отражение. Удивлена, но не напугана. Не в ужасе.

Идеальная игра. Безупречная.

— Какая ты красивая, — говорит Лиэнн тихо, и в ее голосе — неподдельное восхищение. Она стоит за моим плечом, и в зеркале я вижу ее лицо — рыженькая, большеглазая, с приоткрытым от изумления ртом. — Я никогда не видела таких, как ты. Ты правда из дальнего сектора? В старых книгах есть иллюстрации… существа из внешних миров… Но я думала, это сказки…

Тело чуть поворачивает голову к Лиэнн. Не отвечает — потому что с самого пробуждения тело не произнесло ни единого слова, и служанки, видимо, списывают это на слабость и шок, — но смотрит на нее тем мягким, доверчивым взглядом, от которого у Лиэнн глаза влажнеют.

— Тише, — Рэйва касается плеча подруги. — Не засыпай ее вопросами. Она еще слаба. И нам нельзя задавать лишних вопросов, ты же знаешь.

Рэйва серьезная. Рэйва смотрит на меня иначе — с участием, но и с настороженностью. Она видит красивую больную девушку, и ей ее жаль, но она понимает, что происходит что-то, во что лучше не лезть.

— Я просто… — Лиэнн прикусывает губу. — Мне жаль ее, Рэйва. Посмотри на нее. Ее привезли едва живую, двенадцать оборотов в медицинском, и вместо того чтобы дать ей прийти в себя…

— Лиэнн.

— … ее сразу тащат на церемонию, как вещь, как…

— Лиэнн! — Рэйва обрывает ее резко, и в тишине это звучит как пощечина. Лиэнн замолкает. Рэйва подходит к ней, берет за руку и говорит тихо, но твердо: — Мы не знаем, что стоит за всем этим. Мы не знаем, кто она для них. Мы знаем только то, что нам приказали: подготовить. Мы подготовили. Все остальное — не наше дело. Если ты хочешь ей помочь — помоги. Будь рядом, будь доброй, дай ей отвар, расчеши ей волосы. Но не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответы.

Тишина.

Лиэнн опускает глаза. Кивает.

— Ты права, — шепчет она. — Прости.

Рэйва сжимает ее руку и отпускает.

А я стою перед зеркалом, заключенная в теле неземной красавицы, и смотрю в чужие серо-голубые глаза, и пытаюсь найти в них хоть каплю себя.

Нет.

Ничего…

Только золотистые крапинки мерцают в радужке, и мне на мгновение кажется — только кажется, — что в глубине зрачка что-то дрожит. Что-то живое. Что-то настоящее.

Но это, наверное, просто свет…

Лиэнн суетится вокруг меня — поправляет складку на юбке, заправляет прядь за ухо, критически осматривает длину подола. Ее руки порхают, быстрые и ловкие, и она бормочет себе под нос, как портниха перед показом.

— Подол можно чуть приподнять… нет, нет, так хорошо. Браслеты сидят ровно? Рэйва, проверь, не жмут ли заколки. Если будет больно — мы перевоткнем.

Больно. Это слово звучит почти смешно. Мне больно, Лиэнн. Мне так больно, что если бы ты могла заглянуть внутрь, ты бы отшатнулась. Но моя боль — невидимая. Запертая. Непроизносимая.

Рэйва проверяет заколки, и я чувствую ее пальцы в волосах — осторожные, профессиональные. Она чуть передвигает одну заколку, и покалывание, которое я ощущала за левым ухом, исчезает. Рэйва заботится. По-своему, сдержанно, молчаливо — но заботится. И от этого внутри снова поднимается волна, горячая, болезненная, неуправляемая.

Мамины руки в моих волосах. Мамин голос: «Лерка, не вертись, я же тебе косу криво заплету». Мамин смех.

Мама.

Мамочка.

Ты бы не узнала меня сейчас. Ты бы прошла мимо, и я бы не смогла тебя окликнуть, потому что это тело не откроет рот, когда я этого хочу. Ты бы посмотрела на эту блондинку с фарфоровой кожей и серо-голубыми глазами и не увидела бы в ней свою дочь. Потому что твоей дочери здесь нет…

Она — внутри. Заперта…

Я пытаюсь сглотнуть — и тело сглатывает, но не потому, что я попросила. Просто рефлекс. Просто программа. Просто идеальный механизм, который имитирует жизнь так убедительно, что две милые девушки расчесывают ему волосы и жалеют его и даже не подозревают, что внутри есть настоящая пленница…

Мне восемнадцать лет. Меня зовут Лера. У меня карие глаза и темные волосы, и веснушки, и шрам на колене от велосипеда. Я люблю мятный чай и ненавижу грозу. Моя мама умерла четыре часа назад. Или четыре дня. Или четыре столетия — я не знаю, сколько прошло времени, сколько длились эти «двенадцать оборотов» в медицинском, и существует ли еще та Земля, на которой дождь хлещет по пустому перекрестку, и мои стоптанные ботинки хлюпают по лужам, и мамины тапочки разлетаются по мокрому асфальту…

Тело стоит в прекрасном платье молочного цвета, в браслетах, которые пульсируют словно в такт чужому сердцу, перед зеркалом, в котором отражается существо невозможной красоты…

А Леры нигде нет.

Лиэнн делает шаг назад и складывает руки на груди. Она смотрит на меня — на тело — с выражением мастера, закончившего свой лучший шедевр. Глаза блестят, и я вижу в них что-то теплое, материнское, хотя ей самой вряд ли больше двадцати пяти.

— Готово, — говорит она и почему-то шмыгает носом. — Ты… — Она смолкает, подбирая слова. — Ты будешь самой красивой. На всей церемонии. Во всей резиденции. Я уверена!

Рэйва кивает.

Вечером еще)